Ты мой парень

      В среднем немецкие залы заполнялись примерно на треть. Не более сотни проданных билетов в каждом городе. В основном публика слонялась перед баром в задней части танцевального партера, зрители выходили из зала, заходили обратно – при малом количестве пришедших людей эти шатания очень бросались в глаза и болезненно били по Юриному самолюбию, и без того не слишком раздутому по нынешним временам. Ажиотажа не было даже у сцены, может быть, человек восемь девчонок студенческого возраста все так же стояли перед ним в молитвенной позе и не отрывали от него глаз. Поначалу Юра втайне еще надеялся, что его концерты станут популярнее по мере продвижения тура, но после пятого-шестого города утратил надежду – тенденция повторялась от зала к залу.       Шумная, людная гримерка, кажется, в Оснабрюке. Обычно после выступления Юра сразу же снимает с себя грубый, липнущий к телу джинсовый костюм и переодевается в комфортное трикотажное белье, которое Аркадий накупил ему здесь в спортивном бутике. Но сейчас Юра не спешит раздеваться. Подавленный, он стоит перед трюмо, нахмурившись и упершись стальным взглядом в свое отражение. Он пристально рассматривает себя в зеркале. Расшитая блестками джинсовая куртка с американским городом на спине больше не кажется безразмерной, она сидит точно по плечам на его возмужалой, вытянутой фигуре. В ней он чувствует себя беззащитным, но он давно вырос из этого образа. Юра непроизвольно прикрыл полами джинсовки свою голую грудь с густыми завитками волос. Очевидно, что все эти концертные вещи на нем безнадежно морально устарели, они никому больше не нужны.       «Ряженый… – он готов был разбить свое отражение. – В костюме самого себя… Но это уже не я».       От Аркадия не утаилось, что Юра чем-то расстроен. Он подошел к нему, положил руку на плечо:       - Устал? Потерпи немного. Скоро будет отдых на несколько дней.       Юра печально опустил глаза. Причина не в усталости, он выносливый. Аркадий все понял без слов, но объяснил иначе:       - Организатор заплатил пятьдесят процентов сразу, это было мое условие. Сумма не изменится. Агентство надежное, риски берет на себя. Ты хорошо заработаешь, Юр. Может быть, даже возьмешь себе машину здесь.       Юра молча стиснул его руку на своем плече в благодарность за поддержку. Кто-то рядом покосился на них.       - Давай сегодня сходим кое-куда, – предложил Кудряшов, – развеемся.              После ужина они выбрались из отеля, стрелки часов близились к полуночи.       - Заведение называется «Metzgerei», – объявил Аркадий, когда они дошли до места. Несмотря на старания, немецкое грассирование получилось у него не очень хорошо.       Юра поднял глаза на вывеску с размашистой буквой М, призывно мерцающей грязно-розовым электрическим светом.       - О, ну понятно… – протянул он, догадавшись, куда его привели. – Кто бы сомневался.       Они вошли внутрь. После фейсконтроля на входе каждому гостю раздали запечатанные картонные конвертики с логотипом BZgA. Природная склонность к халяве сразу же заставила Кудряшова развернуть свой и посмотреть, что внутри. В конверте лежал презерватив и пакетик с одноразовой порцией высококачественной смазки. Аркадий даже прищелкнул языком в восхищении:       - Цивилизация!       А Юре было явно не по себе. Хотя он и согласился войти сюда ради него, тем не менее скрыть своего беспокойства и справиться с приторможенностью он не мог.       - Юр, перестань постоянно оглядываться. Это мужское заведение, баб сюда не пускают.       - Ты уверен?       - Абсолютно. Так что твоих поклонниц здесь нет, – заверил его Аркадий. – А если кто-то из эмигрантов нас увидит, ну и что? Они и в Союзе все понимали. В конце концов, есть же негласный кодекс, никто никого не сдает.       Чтобы растормошить Юру, Аркадий показал ему развертку конверта – она имела форму члена с напечатанной изнутри линейкой в двадцать сантиметров.       - Глянь. Как думаешь, тебе хватит? Или коротковата линейка? – он приложил развертку к Юриным штанам. Его все это явно забавляло. – Че молчишь?       - Не знаю, я не мерил, – раздраженно ответил Юра, только чтобы он отстал.       - Зато я тебе мерил, – признался Аркадий.       Юра округлил на него глаза:       - А я что делал в это время?       - Спал.       Раньше Юра думал, что Аркаша уже ничем его не удивит, но он открывал все новые грани своего безумия по отношению к нему.       - Аркаш, признайся честно, ты маньяк?       Они заняли барный столик.       - Интересно же, разве нет?       - Ну и сколько там? – теперь и Юру это заинтересовало.       - На самом деле, каждый год размер равнялся возрасту.       Юра не поверил:       - Только не говори мне, что сейчас там двадцать два.       - Не. После восемнадцати с половиной уже не менялся.       - Ну это нормально. Кузя рассказывал мне, что только до восемнадцати лет растет.       Аркадий скорчил мину, когда разговор переключился на Кузю.       - Конечно, его любимая тема.       - Заметь, и твоя тоже.       - Вовсе нет.       Чтобы закончить этот глупый разговор, Кудряшов отошел к бару и вскоре вернулся с двумя бокалами. В одном из них был пенящийся темный напиток, другой был цвета светлого пива.       - Выбирай, что будешь.        Юра протянул руку к темному.       - Колабир, – пояснил Аркадий.       - А у тебя что?       - Радлер. Пиво с лимонадом.       Они чокнулись и отпили по глотку. Юра иронично наблюдал за тем, как Аркаша с интересом начал глазеть по сторонам.       - Хочешь показать мне свой мир? – улыбнулся он.       - Мой мир? – Аркадий опешил. – Вообще-то, я здесь впервые.       - Судя по твоим масляным глазкам, ты бы остался здесь жить.       Аркадий юмора не оценил.       - Меня устраивает, где я живу. И с кем. Это просто развлечение. А ты ревнуешь, что ли? – отчего-то в глазах его мелькнул кроткий проблеск надежды.       - Нет, мне это чувство несвойственно, – ответил Юра заносчиво, и Кудряшов опять помрачнел.       И от его беспечных слов, больно полоснувших всегда скрытые чувствительные стороны души Аркадия, все лишнее в долю секунды утратило смысл. Круг видимого пространства, кипящего шумом, блеском и голыми телами, начал расплываться, терять очертания, скрутился в спираль и сомкнулся на одном человеке, который сейчас сидел напротив него. В своей черной майке, открывающей плечи. Плечи, за которые умереть можно! Чье лицо – икона, на которую он молится каждый день. Все вокруг просто сжирают его взглядом. И это он пришел с ним! И он с ним уйдет. Кто увидит – сдохнут от зависти.       Вдруг Юра поднял указательный палец вверх и замер:       - Слышишь песню? Love is a shield na na na na… – начал подпевать он, но кроме названия песни дальше слов он не знал. – Кузя мне ее наигрывал в интернате. На свой текст.       - Он не мог тебе ее наигрывать. Эта песня вышла позже, – возразил Кудряшов, обнаружив в себе неслыханные меломанские познания.       - Клянусь тебе! Я знал ее мотив.       - Ты просто путаешь. У кого-то из наших есть похожая песня.       - У кого-то… – передразнил Юра. – Ты прекрасно знаешь у кого. А кто ее написал? – запальчиво спросил он. – Это были ваши отступные из «Миража»? Прежде чем отпустить вас раскручивать конкурента, они решили увеличить прибыль? И запустили параллельные проекты на Кузином материале, так ведь? – Юра умолк, чтобы дать Кудряшову возможность ответить, но тот молчал. – То-то же.       Сказать Аркадию было нечего. Все так и было.       - Схожу отлить, – Юра отодвинулся от стола и направился в сторону туалета. Все головы за соседними столиками мигом свернулись в его сторону.       - Не ходи один! – Аркадий соскочил с места и поспешил за ним.       Внутренняя обстановка туалетной комнаты сразу накрыла их ощущением, как будто они нырнули в чью-то алчущую ротовую полость. Из-за специфического освещения все здесь было какого-то мясного красного цвета – цвета возбужденной плоти. Яркость красного приглушали развешанные гирлянды из матовых лампочек, пахло травой, дискотечные ритмы с танцпола перетекли в замедленный, раскумаривающий синти-поп второй волны. Здесь принимали наркотики, томно целовались, закрывались в кабинках по двое. В дальней части помещения Юра разглядел сквозь дым розовую перегородку с круглыми, диаметром с пивную бутылку, отверстиями, расположенными примерно в метре от пола. Чей-то мутный силуэт уже присаживался перед ней на колени.       - Господи боже… – вырвалось у него от неожиданности. – Как животные.       Юре пришлось по очереди толкать двери кабинок, и только с третьей попытки он нашел свободную, где бы не занимались сексом. Какой-то обдолбанный тип шагнул следом за ним, но Кудряшов загородил ему путь.       Когда они вышли из «комнаты отдыха», несколько разморенные, после того как вдохнули той атмосферы, в зале царила сумасшедшая красочная феерия. Танцпол разрывал Dr. Alban. На специальных тумбах для гоу-гоу танцоров, обутые в высокие лакированные сапоги на платформе и массивных каблуках, отрывались голые парни. Длинные пышные боа из искусственных перьев обвивали их депилированные тела, намасленные и густо осыпанные глиттером и заманчиво прикрытые лишь ультракороткими облегающими шортами из блестящего спандекса – вспышка в памяти, вопреки желанию многое забыть, напомнила Юре, как один старый хрен однажды нацепил ему на задницу такие же.       Все гости клуба, казалось, превратились в единый живой организм и, подпевая песне, подобно футбольным фанатам, выкрикивали хором одну и ту же фразу и вскидывали руки над головой:       It's my life! (it's my life, my worries)       It's my life! (it's my life, my problems)       It's my life! (it's my life, my worries)       It's my life! (it's my life, my problems)       Лампы цветомузыки бешено крутились вразнобой, и висевший по центру зала сияющий диско-шар, подхватывая их лучи, вращался и разбрасывал на всех присутствующих разноцветные радужные метки. Юра стоял на самой кромке танцпола и оцепенело смотрел на происходящее своим волчоночьим строгим взглядом.       - Пошли отсюда, – в конце концов сказал он устало.              Снаружи их приняла в свое лоно прохладная, тихая ночь. Они прошагали уже метров тридцать, когда Юра обронил одну только фразу:       - Не понимаю, зачем превращать это в культ.       Фраза повисла без ответа.       Они шли по историческому центру мимо нарядных фасадов немецких домов с замысловатыми ступенчатыми фронтонами и треугольными крышами, мимо уличных фонарей с круглыми светильниками, точь-в-точь такими же, как застывший в черном небе мраморно-белый шар луны. Впереди, в конусе света возле жилого подъезда, Юра обратил внимание на молодую пару с коляской-люлькой. Мужчина входил в дом, в то время как его жена прощалась с другой семейной парой. И по непонятным для себя причинам Юре захотелось стать сопричастным к ним. В два прыжка он подскочил к подъезду, чтобы придержать дверь и помочь мужчине закатить коляску внутрь.       - Danke schön, – сказал мужчина, когда они справились с делом, и вдруг пробуравил Юру таким не подобающим ситуации пристальным взглядом с хорошо известным ему особым липким интересом, что Юра отшатнулся. Остаток пути он провел в молчании.              Он шел и курил одну за другой и, поднявшись в номер, бросился прямиком на балкон курить снова. Он не додумался взять с собой в поездку книг, у него не было здесь ни инструментов, ни компьютера. Он навязчиво возвращался к привычке засмолить сигарету, чтобы найти утешение.       - Юр, пойдем, все готово, – Аркаша позвал его через стеклянную дверь.       Кудряшов соорудил им двуспальное место и застелил сверху дополнительной простыней, чтобы не было зазора. Каждый раз, когда их размещали не в люксе, а давали стандартный двухместный номер, Кудряшов с маниакальным упрямством сдвигал вместе односпальные кровати и на весь период заселения вешал табличку «Do not disturb», чтобы горничные не удивлялись и не разносили сплетни.       Юра лежал неподвижно, спиной к нему, укрытый прозрачной, зыбкой вуалью молчаливой отстраненности. Его чувственный абрис, родной и узнаваемый с полувзгляда, темнел в сумраке комнаты, в ее беспорядочном наслоении теней и света. Растрепанные пряди колышет ветерок с балкона, лежащая поверх одеяла красивая, фактурная рука белеет бликами... Как же к нему тянет! И как обманчива эта обнаженная доступность!       Аркадий мягко поцеловал его в шею, там, где начинали виться волосы, очень бережно прошелся по плечу, вниз по атлетичной спине, тронул языком крестец у начала ложбинки, Юра отдернулся.       - М-м! Я не готовился. У меня живот болел весь день.       Аркаша послушно переместил губы на мягкое возвышение ягодицы, понежился об нее щекой.       - Что с твоим животом? – спросил он ласково и тревожно. – Сходить за лекарством? Что нужно?       - Уже ничего. Прошло.       Конечно, он допускал, что это только уловка, но также понимал, что о восстановлении его здоровья стоит серьезно задуматься вновь. И зрение… Юра, как ни оттягивал, все-таки начал носить очки – с этим тоже надо что-то решать. Сердце его сочувственно сжалось.       Аркаша широко и крепко погладил его по спине, перевернул. Поцеловал, сначала коротко, и затем уже, скользя губами неотрывно, подсасывая кожу, покрывал поцелуями его лицо и шею. Нашел его руку, положил на свой стоящий член.       - Подрочи мне, – попросил он.       Юра сделал это, безропотно, безотказно. Рука у него была сильная и выносливая. В этот свой период он весь был воплощением безусловной мужественности и силы. Порой Аркаше казалось, что это он за Юрой как за каменной стеной, а не наоборот, вопреки расхожему мнению. И когда его уже било в оргазме, Аркадий обнимал Юру так неистово, прижимал к себе, как самую большую драгоценность, понимая, как страшно, как отчаянно нуждается в нем.       - Ты чего? – прохрипел Юра, задыхаясь. Между ними стало тепло и влажно – от спермы на животе, от капелек пота, проступивших через волоски на теле.       - Как ты хочешь? – спросил он его шепотом в губы.       - Я… – Юра хотел что-то сказать, но подавился несдержанным глубоким поцелуем. – Давай... просто… ляжем спать.       Аркадий застыл. Потрясенный, он нерешительно сполз с него. Заметался глазами в его зрачках, взгляд которых разложился в сложную палитру чувств, но, подобно цветам радуги, смешавшимся в пустой белый, в итоге не выражал ничего. «Что произошло?» – спросил он беззвучно. Не дав ответа, Юра перекатился на край кровати и отвернулся.              Аркадий проснулся утром, протянул руку на Юрину половину, чтобы обнять его. Юры в постели не было. Аркадия подкинуло на кровати. За две минуты параноидального ужаса он уже надумал себе черт-те что: Юра ушел от него, улетел, уплыл по Северному морю, где-то там женился ему назло и даже обвенчался в церкви, чтоб наверняка... он сменил имя и внешность, и Аркаша никогда его больше не найдет…       Повернулся ключ в двери. Кудряшов выскочил в прихожую:       - Где ты был???       - Выходил за кофе, – Юра отдал ему целлюлозную подставку с двумя стаканчиками. – Ты че такой напуганный?       Кудряшов молча оставил кофе на столе и скрылся в ванной, на нервах хлопнув дверью.       Вечером их ждал новый город и очередное клубное выступление на пятьдесят-шестьдесят человек. Юра должен был вернуться из раздевалки уже готовым к выходу на сцену, но сегодня на нем было надето нечто невзрачное и бесформенное, грубой вязки, длиной чуть ли не до колена. Аркадий удивленно посмотрел на него:       - Что это за платье?       - Это не платье, это свитер.       - Где ты его взял?       - Купил в секонд-хенде сегодня утром. Два однотипных.       Аркадий вспомнил, что Юра действительно, когда пришел с улицы, держал под мышкой какой-то объемный бумажный пакет.       - Ну вот, закрыл самую красивую часть, – сказал он полушутя-полувсерьез.       - А ты хочешь, чтобы все пялились? – огрызнулся Юра.       - Поэтому решил нацепить на себя паранджу?       - Отстань, а? Я буду петь в этом. А тот идиотский костюм можешь отнести на свалку истории, я его больше не надену.       Аркадий скептически оглядел его наряд:       - Ну, как знаешь.       Пререкаться он не стал. Если Юре нужно спрятаться в свою безопасную «раковину» – хорошо. Он же видит, что с ним творится в последнее время, что он держится из последних сил. Кажется, стоит его неосторожно задеть, и он разрыдается.