sublunary

      Хелель целует его практически непрерывно.       Пальцы перебирают золотистые пряди нежно — ох, так нежно, что Навуходоносор не считает нужным пытаться отстраниться. Не тогда, когда у Хелеля на руках все козыри, когда пальцы коварно хватают цепи, которые связывают его, и тянут, тянут, тянут, — словно иначе он просто исчезнет. Как будто у его близнеца есть возможность открыть эту птичью клетку и улететь, как только Хелель отвернётся.       Как будто.       — Брат, — губы Хелеля касаются его собственных, игриво, но это не идёт ни в какое сравнение с грубым натягиванием поводка. От насмешки сводит живот, и каждый сбивчивый вздох выглядит так, словно Навуходоносор сдаётся.       Вот оно. Узнаёт тот же приступ паранойи, который руководил каждым его шагом в роли Наследного Принца и Короля. Он полагает, что это одна из немногих общих чёрт, которые их объединяют. Ведь Хелель наверняка знает, какой властью обладает. Просто не может этого не знать, и всё же его хватка никогда не бывает мягкой, он крепко прижимает слабое тело Навуходносора к своей груди, одной рукой жадно обхватывая стройную талию, чтобы удержать его. Нелепо, но он не может дать отпор. Сама мысль об этом просто смехотворна.       Если бы только мог сопротивляться, тогда…       — В чём дело? — Лучше поговорить с Хелелем; занять, чтобы он был чем-то увлечён, а не постоянно контролировал ситуацию. Проходит несколько недель, и Навуходоносор учится доверять его прикосновениям, а тот, кажется, всё охотнее слушает.       Кто из них двоих стал мягче? Навуходоносор бы рассмеялся, если бы мог почувствовать хоть малейшее веселье, но внутри у него лишь пустота. Хелель отнял всё. Выпотрошил без крови и ужаса, забрав только то, что имело значение.       Презренный Хелель, хотя и Навуходоносор не лучше.       — Братец, — снова бормочет близнец, покусывая его кожу. Ему достаточно того, что Хелель держит его рядом, и пока что Навуходоносор наслаждается общим теплом; всеобъемлющим покоем в своей личной золотой клетке.       Он закрывает глаза и тает в объятиях, когда все тревожные звонки смолкают где-то вдалеке. Его голова тяжела, её сковывают не только кандалы, но и неослабевающая усталость, которая проникает под кожу, цепляясь за кости. Он жаждет отдыха, а Хелель тёплый, чего Навуходоносор ненавидит. Ненавидит, как становится хорошо, когда его обнимают. Ненавидит губы, которые прижимаются к его собственным: мягкие, но такие голодные, смазывая помаду и засохшую кровь. Железо и ржавчина окрашены в разные, зловещие оттенки красного.       Их вкус ошеломляет. Навуходоносор пал так же, как и его любимая Вавилонская башня, как и наследие, которое он создавал на протяжении многих лет, поэтому теперь его всегда будут помнить как Умирающее Солнце — титул, означающий поражение. Напоминание о том, что ни один тиран не остаётся безнаказанным, и о том, что никогда не следует упоминать Его имя вслух.       Позорно, что он цепляется за того, кто сделал с ним это, стащив с трона и погубив; брат настойчиво размыкает его губы, впиваясь в них с пылким восторгом безумца. Подвешенный язык обвивает язык Навуходоносора с такой яростью, с такой страстью, что ему трудно дышать и тем более говорить. Нет, он не может представить, что борьба сведётся к жалким стонам и вздохам, когда он будет царапать слоящимися ногтями плотную кожу одеяний своего близнеца.       Хуже всего, возможно, то, что, как только Хелель отстраняется, Навуходоносор становится тем, кто ползёт за ним следом. Выдрессированный, как хороший питомец, которым он и является. Славный военный трофей, который его близнец получил, одержав победу в собственной игре Навуходоносора.       — Что-то ты в последнее время ведёшь себя скромно, — сыплет соль на рану Хелель, целуя чёрно-пурпурные полосы на его шее. Конечно, он имеет право делать всё, что заблагорассудится, и не избегает гедонизма. Отвратительно, как же отвратительно. — Может быть, ты привыкаешь к своему новому милому дому?       Навуходоносор стискивает зубы, вспыхивая. Возможно, в нём ещё осталось что-то, помимо чувства онемения, если его кровоточащее сердце разрывается от боли. Если его по-прежнему раздражают легкомысленные слова Хелеля и скрытая правда в них: каждый раз, когда Навуходоносор открывает глаза, его ожидает встреча с одними и теми же позолоченными прутьями.       — И ты был рядом все эти дни, чтобы видеть это. Разве не осталось больше правил, которые можно придумать и отменить? — говорит он, цепляясь за зарождающуюся ярость, за остатки королевской самоуверенности при виде того, как рассыпается в прах всё, над чем он трудился. — Зачем же надо было отнимать у меня корону, если не хочешь выполнять абсолютный минимум, пренебрегая своими обязанностями?       Несмотря на все упрёки, Навуходоносор точно знает, почему. Он знал с тех пор, как они перешагнули порог от детства к юности: что у его брата не всё в порядке с головой и что Навуходоносор баловал его, когда должен был быть бессердечным; покрывал его, когда должен был осудить, как только понял природу его действий, потому что Хелель — мерзкая, вероломная тварь, которая не остановится ни перед чем. Он будет давить и давить, пока не перейдёт все границы и не достигнет точки невозврата. Непреклонный. Чертовски безрассудный. Злой до глубины души.       Глубокие глаза Хелеля мерцают.       — А разве мне не разрешено навещать тебя?       «Ты принадлежишь мне, и я могу терзать и ломать тебя, и буду это делать, когда захочу», — словно говорит его горящий взгляд.       — Все дела уже улажены. Тебе не стоит о них беспокоиться.       Именно так. Навуходоносор больше не правитель, и пальцы, скользнувшие под ткань его рубашки, подтверждают это. Днями раньше он бы боролся изо всех сил; использовал зубы и ногти, чтобы отстоять своё положение, но теперь им овладело горе, и вместе с этим тошнотворным горем приходит чувство вины каждый раз, когда его плоть реагирует на пристальные прикосновения Хелеля.       — Тебе совершенно не о чем беспокоиться, моё дорогое Солнце, — широкие зрачки плывут, увеличиваясь в размерах. Как при встрече с бездной — от всепоглощающей тьмы до необъяснимой волны восторга и ужаса. — Разве ты не помнишь? По ту сторону этих стен тебя никто не ждёт.       У него есть только Хелель, и, возможно, смерть стала бы более лучшей участью. Более милосердной, чем ногти, впивающиеся в поясницу, и клыки, вонзающиеся в обнажённое плечо. За те дни, что Навуходоносор провёл в плену, ему время от времени хотелось умереть. Жаль, что он не готов к этому. Никогда не будет готов, как бы ни был сломлен его дух и сколько бы боли ни перенёс; так что да, у него есть только Хелель.       Только Хелель.       Навуходоносор наклоняется, испорченный и покинутый, его пальцы обхватывают худые плечи. Он встречает этот обжигающий карий взгляд, эту проклятую ухмылку, заставляя своё измученное тело опуститься на колени:       — Разумеется, — огрызается Навуходоносор. Это дополнительное время. Хелель, больной идеей о возмездии, никогда не боялся затяжных игр. Ему потребовалось десять лет, чтобы забрать все фишки Навуходоносора, и ещё десять наверняка потратит на то, чтобы насладиться своим выигрышем. — Ты ведь убил их, не так ли?       Министры и дворяне, все последователи Света были поглощены чёрным туманом, а их пролитая кровь стала примером истинной веры.       — Конечно, — усмехается Хелель, протягивая руки к Навуходоносору, чтобы переплести их пальцы. Он беззастенчиво целует костяшки, прижимаясь к перепачканным ладоням в страстной ласке. — Хотя, тебе было бы интересно узнать, что большинство из них быстро сдались, безропотно согласившись на каторгу. Ничего не поделать; их Бог считается мёртвым, понимаешь? Восстановление этой твоей башни — их единственная надежда на спасение.       Он знает, что Хелель сказал им, людям, которые помогли ему добиться перемен: «Это справедливо, они угнетатели и еретики», «Это воля Бога, поскольку я слушаю Его и только Его»…       Неудачная подделка. Неужели они не замечают сходства? Это та же самая ложь, положившая начало его правлению, которую Навуходоносор произнёс много лет назад. Как и прежде, цикл будет повторяться. Нет покоя нечистивцам.       — Ты дурак, — яд сочится с его языка, мерзкий и смертоносный, но Хелель охотно выпивает его, довольный собой. Слишком довольный, чтобы сжечь своё королевство дотла, если это означает подвергнуть Навуходоносора величайшим мучениям. Настоящий ад по его замыслу. — Ты проклял эту землю навсегда.       Неумелый король и отвратительный дьявол, несущий хаос. С ним покончено! Со всеми ними, с обоими. Два раскаявшихся грешника, ожидающих своего возмездия.       — Разве? — уклончиво отвечает Хелель, прекращая жадно держать его за руку, чтобы с детским ликованием уткнуться лицом в плечо Навуходоносора. Ему всё равно, ему действительно всё равно. — Не стоит так полагаться на поспешные выводы, дорогой брат. Это никогда не приносило тебе пользы. Очень самонадеянно судить о моём дворе, основываясь на своём опыте.       У Навуходоносора перехватывает дыхание, его отчаяние душит сильнее, чем ошейник. Позволить уйти брату было милостью, которой тот не заслуживал. Он должен был покончить с Хелелем мечом, с этим созданным монстром, который радостно объяснял каждое своё злодеяние, ожидая полного признания и благосклонности. Он должен был…       — Отвратительный ублюдок, — нет, он и минуты не может вынести, глядя на лицо Хелеля, не может вынести как его черты искажаются в извращённой насмешке. — Ты не уйдёшь?       Не может смириться с мыслью, что находится у него на ладони. Что обязан ему жизнью, не говоря уже о том, как это ужасно, как унизительно. Что сдался и принял на себя всю тяжесть своих грехов, но не может заставить себя пожалеть о них, не может заставить себя сожалеть об этом, несмотря на всю причинённую боль. Ох, он ненавидит его — своё разбитое зеркало. Ненавидит Хелеля каждой клеточкой своего тела. Ненавидит его столь сильно. Калечащий недуг гнилой крови и печальных воспоминаний. Преследующий призрак. Злейший враг.       Золотой маятник качается в безмолвной торжественности, Хелель двигается, глядя на Навуходоносора пристальным взглядом, словно знает о каждой его мысли, но есть ещё что-то, ревнивая тайна, в которую он не посвящён — её не знает даже сам Навуходоносор, — и это его наказание. Его крест, который он должен нести. Своего рода сопротивление.       — Но кто ещё будет заботиться о тебе? — Хелель не имеет в виду еду и средства первой необходимости. Уж точно не потому, как он хватает Навуходоносора за подбородок, наклоняясь, чтобы вторгнуться в его личное пространство, почти жаждая ещё одного поцелуя. — Тебе будет одиноко.       Хах. Он с самого начала был одинок, но Хелелю не нужно об этом знать.       Навуходоносор опускает руки. Если кого он и ненавидит больше, чем своего поганого брата, так это себя за собственную беспомощность. Не имея ни рычагов влияния, ни даже проблеска того могущества, которым когда-то кичился, его единственной оставшейся силой должна стать хитрость. Умение подбирать слова и сеять убеждения, — то самое, которое он использовал, чтобы очаровывать Изящных, чтобы создавать связи и обеспечивать себе законное место наследника (усилия ни к чему не привели — лишь пепел на ветер).       Вот почему так легче уступить, позволить Хелелю взять бразды правления в свои руки, подчиниться его предательскому поцелую и молить о прощении, которого не будет. Всё это бесполезно, поскольку рута не разъедает его душу, и Эдем ему недоступен; да и рай не предвидится. Если рай и существует, то Отец, должно быть, неодобрительно качает головой, а Мать, возможно, плачет. Навуходоносор не уверен. Перед ним только Хелель, и его нежные поцелуи, к счастью или к сожалению, — самое близкое к Утопии, что у него есть.       «Я заставлю тебя пожалеть об этом. — Так думает Навуходоносор, потому что ясный ум — это всё, что у него осталось. Не нужно проливать слёзы, раскаиваться, строить надежды, что всё наладится. — Я заставлю тебя».       Затем он рассыпается, кусочек за кусочком, его близнец раздирает его на части, в то время как он говорит себе, что это дорога в один конец. Путь, который, каким бы уродливым ни был, обеспечит безопасность, потому что, если Навуходоносор выживет, у него останется слабый шанс вернуть всё обратно: своё Евангелие и правильную позицию. Свою отсутствующую радость. Свою свободу.       Он не называет это желанием, потому что должен быть выше этого. Это выживание. Самопожертвование, когда его руки обнимают Хелеля за шею, притягивают его, грудь к груди. Контрмера, когда его губы размыкаются, призывая к напору языка и зубов. Это стоит того, чтобы ошеломлённо ахнуть, когда колени раздвигаются, а его близнец устраивается между них с широко открытыми глазами, как будто Навуходоносор всё ещё тот Бог, за которого себя выдавал, и каким-то образом принадлежит ему, несмотря на сопротивление, планы и выжидание…       — Подумать только, ты так настаивал на моём уходе, — шепчет Хелель ему в губы, нетерпеливо сжимая его талию пальцами. — Какова твоя новая цель, дорогой брат?       Навуходоносор стискивает зубы, когда кончики пальцев скользят вдоль его спины, дразня кожу, вызывая у него мелкую дрожь. Хелель всё понял, но в его тоне нет уверенности, и это хорошо. Это работает: сбить с толку своего плутоватого брата. Одержать над ним верх хотя бы на секунду, заставить отказаться от своей выигрышной комбинации с помощью изящного притворства, потому что Навуходоносор — одновременно и жалкий неудачник, и обманщик.       Сказать больше нечего, потому что слова не помогут, разговор дал бы Хелелю возможность склонить чашу весов в свою пользу, а этого нельзя допустить. Навуходоносор не может этого допустить. Это «епитимия», которую должен понести, и он придумает, как искупить свою вину. Как сохранить свой свет ещё немного.       Поэтому он наклоняет голову и по собственной инициативе стремится к Хелелю. Не обращая внимания ни на то, что щемит в груди, ни на тяжкий груз оставшейся совести.       Его близнец улыбается сквозь поцелуй, покусывая губы Навуходоносора. Это неправильно — ладони одним обжигающим махом опускаются на его бёдра, большие пальцы собственнически обрисовывают выступающие кости, — неправильно во всех отношениях, но всё же вырывает жалобный вздох. Ладони Хелеля с жадностью опускаются всё ниже и ниже, ощупывая изгиб его задницы сквозь тонкую ткань брюк.       — Посмотри на себя. Ты восхитителен, — дразнит Хелель, быстро решив, что этих бессмысленных ласк недостаточно. Он хочет обнажить Навуходоносора, несколькими ловкими движениями разорвать одежду, обжигающими прикосновениями прочертить дорожки по его телу, чтобы завладеть всем. Каждым изгибом и контуром, всеми ужасными следами и шрамами, которые сам нанёс. — Воистину зрелище для воспалённых глаз.       Лживая змея, нет никакой красоты в синяках и порезах, покрывающих его тощие запястья и лодыжки. Он — сломанный фарфор. Поцарапанная слоновая кость. Уродливый, внутри и снаружи. Совершенно непривлекательный.       Именно такой, каким Хелель хочет его видеть.       Искалеченное тело Навуходоносора прогибается под натиском Хелеля, цепи гремят, когда он с глухим стуком ударяется спиной о холодный пол. Никакого неповиновения, никакого беспокойства, только покорность, когда мерзкий брат подталкивает его бёдра, прижав колени к его груди, поднимает голени выше, полностью открывая своему хищному взгляду. Возможно, это притупляет реакцию на происходящее. Навуходоносор постепенно замирает от рук, которые раздвигают ягодицы, его близнец наклоняется, чтобы получше осмотреть, и на его лице появляется злорадная улыбка, которая не предвещает ничего хорошего.       — Я должен приковать тебя к своей кровати, — дыхание Хелеля касается чувствительной плоти его мошонки, и Навуходоносор извивается — его бёдра зажаты в этой железной хватке, влажный член истекает на живот. — Больше никакой одежды, только красивые украшения, которые ты так любишь. Подготовленный должным образом, чтобы я мог иметь тебя, когда захочу.       Один палец скользит между ягодиц, поглаживая судорожно сжатое отверстие. Навуходоносор отрешённо вздыхает, выходя из себя, когда его двуличное тело вздрагивает и обхватывает фалангу с невероятной жадностью.       — Или я мог бы провести тебя во двор, — он дрожит, когда палец проникает глубже внутрь, словно желая прочувствовать жар. — Заставлю тебя согревать мой член, пока я пересматриваю эти нудные документы, которые накапливаются на моём столе. Ты бы предпочёл это, моё Солнце? Готов поспорить, что у тебя будет прекрасная возможность.       Хелель покачивает запястьем, нащупывая место, которое, как он знает, нравится Навуходоносору.       — Ну, разве тебе не хочется? — Может ли Навуходоносор отрицать это, когда его бёдра покачиваются, чтобы Хелель проник ещё глубже внутрь? В его груди пустота, такая же бесплодная, как снежные леса, окружающие то, что когда-то было его раем. — Что, если ты будешь добиваться этого? Заслужи то, что тебе причитается, если хочешь.       Разве он не делает это в данный момент? Что у него осталось, кроме одних мыслей? Они тоже страдают от Хелеля. Да, только от него. Ужасный Хелель. Жуткий, отвратительный…       — Как насчёт того, чтобы оттрахать себя для меня? — Навуходоносор не может не заметить насмешливую нотку в его голосе. Он не уйдёт, пока не добьётся своего. Либо так, либо сделает ставку похуже. У Хелеля есть всё время в мире, чтобы превратить эту жалкую жизнь в нечто более ужасное. — Я хочу тебя видеть.       Он уверен только в одном: его близнец не позволит ему умереть. Точно так же, как в своё время Навуходоносор не мог вынести мысли о его смерти. Его полуприкрытые глаза изучают мерзкую ухмылку Хелеля, от бездушной черноты зрачков до едва заметных отблесков ослепляющего лунного света, и думает: «Ну что ещё? — Грудь тяжело вздымается и опадает. — Сколько пройдёт времени прежде, чем ты поверишь, что мы квиты? Чего ты на самом деле хочешь?».       Глупости. В его интересах подчиниться, а не удивляться.       Он работает над этим. Слюна стекает с потрескавшихся губ на повреждённую кожу шеи, когда Навуходоносор глубоко проталкивает пальцы внутрь. Взгляд Хелеля следит за движениями его тела, не давая покоя, пока Навуходоносор сгорает изнутри. Это приятно, но не так хорошо, как могло бы быть; не так хорошо, как он себя ощущает, пока лежит в этой самой клетке.       От осознания этого факта он замирает, теряет темп, впадает в отчаяние, когда влажные звуки из его измученной задницы смешиваются с быстрыми движениями ладонью по собственному члену, потому что хочет покончить с этим. Ни больше, ни меньше. «Уходи скорее, пожалуйста»...       Навуходоносор презирает это. Эту уязвимость, которая всегда была присуща ему и которую он преодолевал бесчисленными поступками. Под многочисленными слоями жизненных уроков, строгих слов Отца и целого королевства ожиданий он превратился в образцового короля. И по сей день верит, что только один достоин этого. Как же иначе, ведь вся его жизнь была построена вокруг монархии, чтобы возвышаться над ней в качестве символа власти и великолепия? Но настоящий монарх не стал бы цепляться за это. Не подвергался бы издевательствам и дурному обращению. Никогда бы не сдался, несмотря на тяжёлые обстоятельства.       Это Хелель виноват. Плохое обращение Хелеля. Тепло его ладоней и поглаживающих пальцев. Он сам чертовски виноват в том, что ожидал от Навуходоносора невозможного, что потакал ему, вместо того чтобы воплотить в жизнь свой убогий план. В том, что подтолкнул его к краю, заставил сделать выбор в пользу холодной логики, которую Навуходоносор так любил, пока не столкнулся с ней лицом к лицу. «Демон! Ты всегда верил, что станешь исключением, не так ли? Что ж, не повезло. Чертовски не повезло»...       И всё же Хелель стал. И продолжает им оставаться, вопреки здравому смыслу.       Жалобный стон вырывается изо рта, когда Навуходоносор находит желанное место, надавливая большим пальцем на уретру собственного члена, чтобы обвести головку и сжать его в ладони с новым рвением. Хелель наблюдает, и от этого ощущения Навуходоносор вскипает и отворачивает голову, чтобы скрыть удовольствие, но его близнец действует быстрее, дёргая за волосы, чтобы остановить. Член подрагивает, смазка стекает по руке.       — Не стесняйся, Солнце, — раздаётся мрачная усмешка из этого грешного рта. Возможно, он заметил, но Навуходоносор не испытывает сожаления, потому что короли ни о чём не жалеют, а если он не король, то кто? — Покажи мне.       Его отверстие сжимается, обхватывая три пальца, которыми он растягивает себя. Навуходоносор близок, сходит с ума от того, что они постоянно задевают те места, которые больше всего нужны, и от болезненного движения кулака, скользящего по его длине. От проникновенного взгляда Хелеля. От сладости его прикосновений, воздушных поцелуев, которыми осыпает изувеченное колено Навуходоносора. Любящий. Такой любящий. Он не хочет такого.       Навуходоносор бурно кончает, закусывая нижнюю губу, разрывая её зубами и пробуя кровь на вкус. Лежит перед глазами Хелеля, член пульсирует в испачканной ладони, а пальцы всё ещё тесно проникают внутрь, отказываясь выходить.       — Восхитительно, — убеждает его Хелель, потянув за запястье, чтобы отвести пальцы Навуходоносора и с затаённым удивлением прикоснуться к его набухшему кольцу мышц. — Эта твоя сторона никогда не разочаровывает.       Какая? Та сторона, которая усердно пытается остаться целой, или та, которая сдалась и позволила вылепить себя по вкусу Хелеля?       — Ты закончил? — Вместо этого спрашивает он, упираясь коленями в рёбра брата так, что было бы больно, если бы у Навуходоносора ещё оставались силы.       Хелель не удостаивает его ответом, притягивая к себе на колени, как будто ему там самое место. Это ещё не конец. Навуходоносор чувствует, как головка члена упирается ему между ягодиц, но Хелель не двигается ни на дюйм, держа свои руки на его талии, поглаживая огрубевшими подушечками пальцев каждую выступающую косточку позвоночника. Он ласкает его, и беспечность всего этого заставляет нервничать, но Солнце не смеет снова обхватить руками его шею. Больше никаких бессмысленных, бесполезных усилий со стороны Навуходоносора, когда его тело так слабо. Ох, как же он отвратителен.       Он обмякает, когда брат сцеловывает испарину, проступившую на виске, и его губы растягиваются в нежной улыбке, которая касается кожи. «Когда же ты уйдёшь?», — хочет спросить Навуходоносор, но не решается. Хватит бессмысленных, бесполезных усилий — нужно вбить это в голову, зная, что ответ зависит исключительно от переменчивого настроения Хелеля и состояния собственного разбитого тела. Впрочем, это не имеет значения; брат всё равно вернется завтра.       И послезавтра, и каждый божий день вплоть до его смерти.       — Братец, — Хелель прижимается к нему, и Навуходоносора тошнит от этого слащавого голоса. От этих заботливых рук, которые гладят его по бокам, притворяясь, что он всё-таки ценен, что достоин поклонения наряду с золотом и драгоценными камнями, в которые заключён.       — Хелель, — он едва узнает свой голос — сухое бормотание, испорченное отчаянием и усталостью.       Навуходоносор знает, что его ненавидят так же яростно, как и он сам. А может, и больше, ведь его младший брат всегда был сентиментальным. Это якобы рукотворное чудовище, должно быть, было создано Навуходоносором, и оно всё ещё ликует, когда отвергнутое имя срывается с его губ, окружённых серебристым сиянием.       Навуходоносор прижимается к своему близнецу, потому что у него больше нет другого выбора, терпит его объятия, потому что нет другого выхода, и снова приходит к молчаливому осознанию того, что предпочтёт быть разорванным на части снова и снова, чем увидеть, как Хелель проявит хоть каплю заботы. Что угодно, только но эта заранее отрепетированное, мучительное проявление заботы.       «Отпусти меня», — думает Навуходоносор, но его тело прижимается к телу Хелеля, сливаясь воедино, как идеальные, сделанные вручную детали. Чистое несоответствие, одно за другим.       «Когда же ты меня отпустишь?».