Отвратительный

Юджи попал, чертовски вляпался в дерьмо, из которого просто не мог выбраться.   Он влюбился. И в кого? В самого популярного парня в школе! Ладно, это ещё нормально, в него влюблены многие, но проблема заключалась в том, что это был ещё и его брат-близнец. А Юджи обычный ботаник, повёрнутый на «Гарри Поттере» и «Хоббите». Да, именно на «Хоббите», ведь «Властелина колец» он не особо любил. Итадори даже несколько лет упорно изучал английский язык, лишь бы прочитать книги в оригинале, он ходил на разные сходки поклонников и фестивали, жаль, что в Японии они проходили не так часто.   И всё бы было нормально, он прекрасно скрывал свои чувства, ведь они с братом никогда особо не разговаривали. Их обычными фразами были: «Как дела, задрот?» и «Не твоё дело, тупица!», но он уже несколько недель кашлял и понимал, к чему всё идёт.   Юджи всю жизнь делил одну комнату с братом и никогда бы не подумал, что может влюбиться в человека, который с самого детства его задирает, вечно грубит и подшучивает. Но это произошло. Он даже сам не понял каким образом. Скорее всего, толчком стал один вечер, когда Сукуна вышел из ванной абсолютно голый, забыв взять чистое полотенце, и бесстыдно прошлёпал босыми ногами через всю комнату, не обращая никакого внимания на ошарашенного брата. Сукуне всегда было плевать на него, он считал его за пустое место, поэтому стеснения перед ним у него не было никакого. Юджи даже несколько раз заставал его за дрочкой и быстро выбегал из комнаты, тогда как брат ехидно смеялся над его реакцией и продолжал своё занятие. А Итадори после этих случаев по несколько дней снились грязные сны, и он просыпался с мокрыми трусами и опять же получал лишь смешки над собой. Но в тот вечер Юджи впервые увидел татуировки брата, которые тянулись полосами от его поясницы до самой груди, и ещё две, очерчивающие рельефные кубики пресса. Итадори сглотнул, очень громко сглотнул, что брат наконец повернулся к нему и, широко оскалив улыбку, спросил:   – Нравится, да? Только родакам не говори, – он достал полотенце из шкафа и стал вытираться, под всё ещё пристальный взгляд брата. Юджи просто не мог оторвать глаз. А когда до него дошло, что он открыто пялится, то густо покраснел и отвернулся к стене, чувствуя тяжесть в паху.   Спустя несколько дней он невероятно по-глупому выдал тайну брата родителям: в доме сломался  водонагреватель, и отец предложил сходить всем вместе в сэнто, Юджи тогда без задней мысли выдал: «Сукуну не пустят». Брату долго пришлось разбираться с родителями, и, когда он вернулся в комнату, Итадори был придавлен к кровати весом Сукуны, который уселся на него, нависая и сыпля разными угрозами. Но Юджи не разобрал ни одного слова, снова чувствуя, как внизу живота скручивается тугая спираль, а дыхание неминуемо учащается. Все его силы уходили на то, чтобы успокоиться.   – …ну и пошёл нахуй, тупой задрот, – бросил Сукуна, не дождавшись никакого ответа. Итадори тогда отвернулся к стене, чувствуя странное першение в горле, и тихо заскулил от обиды и ненависти к собственным чувствам.   Теперь в его лёгких росли цветы.   В мире давно разработали лекарства, которые приостанавливают развитие болезни под названием «ханахаки», но Юджи не хотел этого, он мечтал, чтобы его собственные отвратительные чувства его убили. Итадори засыпал с мыслью, что когда-нибудь задохнётся от своей неразделённой любви, и никто не узнает, не поймёт, кого он желал всем сердцем. Ему было до чёртиков интересно, какие цветы распускаются в его лёгких прямо сейчас, как выглядит его собственная любовь к брату, и он ждал, когда хотя бы маленький лепесточек выйдет вместе с кашлем.   Все вокруг понимали, чем он болен, ведь человек мог так долго кашлять без других симптомов только по одной причине, но никто не запускал болезнь, понимая её последствия, гася семена цветов внутри в самом зародыше, но Юджи мечтал увидеть, ощутить её на себе. Мама уговаривала его сходить в больницу, клялась, что потащит силой, умоляла и плакала, не в силах повлиять на сына, который обрекал себя на медленную погибель, но Итадори отказывался; не способный видеть слез матери, уходил подолгу слоняться по улицам и возвращался поздно вечером, часто с разозлённым братом, которого отправляли на его поиски. Юджи лишь от присутствия Сукуны закашливался до тяжелого дыхания и хрипов, но всё равно тешил себя желанием увидеть цветы своей драгоценной любви. Отец лишь недовольно смотрел на него, но ничего не говорил, верил, что Итадори одумается рано или поздно.   Сукуна… Он просто смеялся над ним, говоря: «Конечно такого задрота, как ты, никто не полюбит», и Юджи тут же задыхался, чувствуя, как распускаются цветы в его лёгких, царапая их, и с трепетом и нетерпением сжимал свою грудь.   Он ждал…   Это случилось совсем внезапно, посреди урока, когда он рассматривал затылок впереди сидящего брата, Юджи размышлял, как бы Сукуна его целовал, как бы его руки проходились по тем местам, где его не касался ещё никто, как бы он шептал его имя, а затем перед глазами предстал образ смеющегося над ним брата и горло сдавило спазмом. Итадори даже не успел ничего осознать, как на его тетради вместе с каплями крови появился такой же алый лепесток камелии. Все взгляды в классе были направлены на него, у всех вокруг на лице читался лишь шок. В современном мире никто не запускал свою болезнь до момента цветения: каждый боялся увидеть хотя бы крохотный лепесточек своей неразделённой любви. А Юджи мечтал об этом. Он подрагивающими руками крепко стиснул смятый и липкий лепесток в своих ладонях и поцеловал сжатые кисти, тепло улыбаясь.   – Какой же ты, блять, больной задрот, – прошептал ему брат, рассматривая кровавый след, выделяющийся на белых листах тетради.   Юджи тут же снова закашлялся, и к нему уже поспешил замерший до этого в оцепенении учитель.   – Итадори, – он обратился к Сукуне, – позвони своим родителям, я отведу твоего брата в медпункт.   – Да не сдохнет же он, покашляет да перестанет, – пожал Сукуна плечами, – чего так суетиться перед ним?   – Твой брат, если так продолжится, через несколько недель просто-напросто задохнётся, либо же его лёгкие разорвутся на части, живо звони родителям, ему надо в больницу! – строго проговорил Годжо-сенсей.   – Нет! Я никуда не поеду! – вмешался Юджи, – мне уже лучше, всё нормально, – настаивал он.   – Нормально? – учитель указал на его тетрадь, что сейчас выглядела как дневник Тома Реддла, пронзённый клыком василиска, – я не могу закрыть на это глаза.   Юджи резко сорвался с места и побежал прочь из класса, он аккуратно переложил лепесток в одну руку и сжал. Итадори хотел скрыться от ненужной людской заботы, убежать куда подальше, но занятия ещё не окончились и ворота школы были перекрыты, поэтому он направился в своё укромное местечко на крыше и, наконец усевшись на бетонный пол и привалившись к стене, мягко улыбнулся, рассматривая ярко красный лепесток в руках. Такой же красивый, как и его брат, который так же медленно его убивал. Юджи помотал головой. Это не они его убивали, а его отвратительные, неправильные чувства, глупо было винить кого-то или что-то в этом, он сам так решил: выбрал хранить свои чувства и видеть доказательства собственной любви.   – Ты вот ебанутый или как? Сколько делю с тобой одну комнату, столько и задаюсь этим вопросом, – Сукуна сел рядом, Юджи даже не удивился тому, что за ним послали брата, всегда так было, с самого детства.   – Тебя это не касается, – нагло соврал он, пряча свою драгоценность в карман.   – Ты, блять, мой брат, так что касается, – Итадори грустно улыбнулся на слове «брат», он всегда будет им, только лишь братом. Першение в горле уже было невыносимым, но Юджи всё терпел, сжимая в руке брелок с дарами смерти, что всегда носил с собой как амулет.   – Что ты хочешь услышать? – хрипло спросил он.   – В кого ты влюблён? В кого-то из своих задротских друзей?   – Не имеет значения.   – Блять, ты хоть пробовал признаться? Может, это взаимно.   – Нет, не взаимно, да и ты сам в свои слова не веришь, помнишь же, как сказал, что такого задрота, как я, никто не полюбит, – устало произнёс Итадори, опуская голову, пряча лицо в собственных поджатых коленках, ведь кашель и слёзы неминуемо подступали к нему. Он впервые за несколько лет нормально говорил с братом и только и мог лицемерно цепляться за крохи внимания к себе в этот момент.   – Тогда хотя бы прислушайся к родителям, сходи в больницу, – Сукуна отчего-то был обеспокоен.   – Да какая тебе раз-кх-кх, – Юджи закашлялся, даже не успев договорить, он почувствовал в горле новый лепесток и выплюнул его к себе в руки.   – Пиздец отвратительно, – прокомментировал это его брат, и Итадори больше не мог остановить спазмы в лёгких и горле, он почти что задыхался, выплёвывая лепесток за лепестком, чувствовал, как его рот медленно наполняется кровью и она начинает стекать по уголкам рта.   Юджи, грустно улыбаясь, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, повернулся к Сукуне и тихо, совсем слабо произнёс:   – Отвратительно… ведь я люблю тебя, – Итадори уже не мог разобрать выражение лица напротив: перед глазами всё плыло, он, сползая по стене, медленно упал на бетонный пол, чувствуя холод во всём теле. Перед тем, как отключиться, Юджи надеялся, что больше никогда не очнётся, что брат оставил его прямо тут истекать кровью, ведь за свои отвратительные чувства он заслуживал только смерти от них.  

❀ ❀ ❀

Сознание Юджи медленно приходило в себя, первая мысль, что у него промелькнула, была досадой о том, что он всё ещё мог дышать, вторая же о том, что ему дышалось намного легче, чем последние несколько недель… Итадори резко открыл глаза, тёмную палату освещал лишь свет из окна, Юджи перевёл взгляд на немеющую руку и увидел капельницу, он уверен, что в ней был один из тех мерзких препаратов, что прямо сейчас губил его драгоценные цветы. Итадори резко выдернул катетер, слабо поднимаясь с койки, и только тогда заметил спящего в кресле в углу Сукуну.   Юджи медленно опустил босые ноги на холодный пол и, тихо подойдя к креслу, очень долго всматривался в освещённое ночным светом лицо брата. Затем сжал кулаки и развернулся, решая для себя, что просто сбежит, и неважно куда. Возможно, пока поживёт у друзей, а может просто будет ночевать в круглосуточных ресторанах фаст-фуда, пока не найдёт подработку и не снимет жильё. Всё равно он долго не проживёт, ему просто нужно было скрыться, чтобы снова не видеть отвращения на лице брата, чтобы то же самое не замечать в родителях, которым Сукуна, скорее всего, уже всё рассказал. Чтобы сохранить свои цветы, которые он растил с безграничной и искренней любовью. Как бы Юджи хотел прямо сейчас иметь мантию-невидимку или хотя бы уметь трансгрессировать…   Он аккуратно надел кроссовки, что стояли под кроватью, и, схватив свой рюкзак с прикроватной тумбы, медленно направился к двери, стараясь делать всё как можно тише. Итадори думал, что тут бы ему не помешала бесшумная походка хоббитов… Он взялся за ручку двери и потянул, морщась от издаваемого ей скрипа.   – Стой, – тишину разрезал низкий хриплый голос.   Юджи резко дёрнул дверь и сиганул из палаты, но его ухватили крепкие пальцы, затаскивая обратно. Сукуна грубо толкнул его на больничную койку, и Итадори повалился, зажмуривая глаза, не желая видеть выражение лица брата.   – Какого хуя ты творишь? – Сукуна сильно сжал его плечи, – опять хочешь свалиться где-нибудь? Блять, сука, какой же ты нахуй тупой, я просто не могу понять, какого хуя ты не можешь просто принять эти убогие лекарства и жить нормально, какого хуя тебе нужно устраивать всё это? – он злился, выкрикивая каждое слово Юджи в лицо.   Но тот лишь сильнее зажмуривался, чувствуя приближающийся кашель, радуясь, что его заветные цветы всё ещё цветут глубоко внутри, напоминая о его омерзительных чувствах.   – Просто дай мне умереть, – тихо произнёс он, слёзы потекли сами собой, – я хочу умереть от цветов, которые распустились из-за моей отвратительности, хочу, чтобы меня не было, чтобы больше не было того, кто будет любить собственного брата, – Юджи уже откровенно захлёбывался в рыданиях, – желать его так, как желаю я… – он снова задыхался в блаженном кашле, радуясь скорому концу.   Губы Юджи накрыло теплом, и он резко распахнул глаза, в удивлении смотря на брата. Сукуна схватил его за шиворот футболки, притягивая ближе, и Итадори охнул от неожиданности, чем тот и воспользовался, углубляя поцелуй, переплетая языки, ловя чужое сбившееся дыхание. Сукуна отстранился, растягивая совершенно по-блядски смотрящуюся ниточку слюны, соединяющую их губы, и хищно улыбнулся.   – Ещё раз скажешь такую хуйню, и я тебя первый же и прикончу.   – Ч-что это значит? – растерянно спросил Юджи.   – Если для того, чтобы ты жил…чтобы хотел жить, я тебя должен любить, то я полюблю, так что заткнись и не распускай сопли, – он провёл большим пальцем по раскрасневшейся губе брата, собирая слюну, и обтёр об свою футболку.   – Я не понимаю… – Итадори отказывался осознавать то, что произошло, он чувствовал, как цветы внутри опадают лепесток за лепестком.   – Блять, какой ты глупый, хоть и ботан, – Сукуна раздраженно снова наклонился к его лицу, – я сказал, что полюблю тебя, ясно? Неважно, сколько времени это займёт, но ты должен знать, что твои чувства будут взаимными, просто подожди, ладно? – прошептал он.   – Ты врёшь… Снова издеваешься надо мной, – Юджи отвернулся, чувствуя вновь наворачивающиеся слёзы, – ты уже, наверное, всем рассказал, какой у тебя отвратительный брат-задрот…   – Блять, да не рассказывал я никому, – Сукуна закатил глаза, – если ты отвратительный, то я буду отвратительным вместе с тобой.   – Ты не сможешь…   – Блять, смогу, ты не выбирал кого тебе полюбить, а я выберу, – он мягко прикоснулся к щеке брата, стирая пальцами дорожки слёз, – хочешь докажу?   – Хочу, – выдохнул Юджи слишком быстро, слишком нетерпеливо.   Сукуна вновь накрыл его губы своими, сминая, проталкивая настойчивый язык так глубоко, так страстно, что из уголка губ Итадори побежала дорожка их слюны, стекая на больничные простыни. Брат задрал его футболку, нежно обводя выпирающие рёбра, впалый живот, проходясь кончиками пальцев по затвердевшим соскам, сминая и оттягивая их. Сукуна ловил каждый тихий стон Юджи, растворяя в поцелуе, заставляя его дышать чаще, громче, сильнее. Брат забрался на кровать, садясь Итадори на бёдра, и спешно начал расстёгивать свою ширинку. Юджи затаил дыхание, внимательно наблюдая за каждым его движением, но Сукуна остановился, перемещая руки на ремень брата и стаскивая с него штаны с бельём.   – Ч-что ты собрался…   – Доказывать, – отрезал Сукуна и ухмыльнулся, беря в руку сразу два члена и начиная ей водить по ним.   Юджи густо покраснел и выгнулся от первого же движения, его никто никогда так не касался, да что там, он даже сам дрочил от силы пару раз, потому что предпочитал терпеть свои ужасные, похотливые мысли, чем потакать им, но сейчас он отдался полностью на милость брата. Ему хватило всего нескольких движений чужой руки, чтобы кончить.   Сукуна усмехнулся, но комментировать не стал, лишь продолжил сжимать ладонь, поднимать и опускать её, размазывая по их членам семя брата. Теперь каждое движение сопровождалось развратными хлюпающими звуками, Юджи изгибался, чувствуя, как его пах снова наливается кровью и начинает истекать смазкой, приятно и болезненно одновременно. В этот раз из них двоих Сукуна кончил первым с протяжным хриплым стоном. Итадори завороженно смотрел, как по его лицу стекают маленькие капельки пота, как он медленно краснеет в ночном свете и как тяжело дышит. Он верил, надеялся, что брат действительно его когда-нибудь полюбит. Сукуна продолжил ему надрачивать в бешенном темпе, что у Юджи подгибались пальцы на ногах, ему хотелось свести коленки, он запрокинул голову, а его рваные стоны слились в один.   ­– Люблю-люблю-люблю, – тихо выдыхал Итадори между стонами и цеплялся за руки брата, дрожа всем телом.   Сукуна нагнулся и на пробу лизнул его головку, для Итадори это было последней каплей, и он кончил, подрагивая всем телом, изливаясь в липкую руку брата, что продолжала водить по его члену, собирая последние крохи удовольствия.   – Юджи, ты охуенный, такой милый, невинный… и такой задрот, – тяжело дыша, усмехнулся Сукуна, – ты красивый, ведь я нереальный красавчик, поэтому, – он провёл чистой рукой по приоткрытым губам брата, неотрывно на них смотря, – я полюблю тебя, несмотря ни на что…   Юджи чувствовал, как цветы в его лёгких вянут один за другим, как они медленно погибают, заставляя дышать его полной грудью. Он тихо заплакал от переполняющих его чувств, просто не зная куда выплеснуть всю свою злость, тоску, радость и любовь, – они выходили вместе с каждой слезинкой, понемногу ослабляя напряжение во всём теле. Сукуна быстро вытер руку о больничное полотенце и лёг рядом на узкую койку, прижимая Юджи к себе как можно ближе, как можно сильнее. В тишине раздавались только тихие всхлипы.   – Ты бы знал, как я испугался, когда ты упал там, на крыше, весь бледный, с кровью изо рта… – тихо сказал Сукуна, – я не знал, что эта дурацкая болезнь может убивать, не знал… – он сдавленно произнёс, – хоть ты и задрот несчастный, но я не хочу терять тебя, ведь мы связаны, ты часть меня, а я часть тебя, мне стало невыносимо страшно, я понял, что не захочу без тебя жить…   Юджи лишь ближе прижался, не в силах произнести и слова: от слёз в горле застрял ком, и если он начнёт сейчас хоть что-то отвечать, то будет только бесконечно заикаться.   – Я говорил ужасные вещи, делая тебе больно… причиняя и моральную, и физическую боль каждый раз… – продолжил Сукуна, – я ведь думал, что в очередной раз просто подкалываю брата, а оказалось, что медленно убивал тебя собственными руками…   – Я-я б-был гот-тов ум-мереть, – заикаясь, весь в слезах и соплях, произнёс Юджи, – м-мне нрав-вились цветы, рас-стущие во м-мне…   – Что это были за цветы? – спросил Сукуна, отвлекая брата от мрачных мыслей.   – К-красные кам-м-елии, – он пошарил в кармане и вытащил смятый лепесток с засохшей на нём кровью и слюной, –  они так прекрасны и похожи на тебя…   – Но я больше не позволю им цвести в твоих лёгких, не позволю, чтобы они убивали тебя, и, если ты влюбишься безответно в другого, я не позволю цветам расти в тебе, влюбив обратно, – Юджи тихо засмеялся от этой речи брата и уснул, крепко прижимаясь к нему, думая, что теперь всё будет хорошо…  

❀ ❀ ❀

  – Ты опять высаживаешь камелии? – усмехнулся Сукуна, заглядывая Юджи через плечо.   – Ага, они же такие красивые, – повернулся Итадори, морщась от солнца и вытирая пот со лба предплечьем, потому что руки были в перчатках, запачканных грунтом.   – И всё же, ты тот ещё задрот, – присел брат рядом, притягивая Юджи и целуя в щёку, – фу, мне в рот земля попала, ты что, весь в ней извалялся?   – Прости, – ярко улыбнулся Юджи, посмеиваясь, – ты уже полил деревья?   – Полил. И эти твои дурацкие фигурки гномов, или эльфов, или э-э хоббитов расставил по саду, пока ты тут с этими чёртовыми цветами возился, – нахмурился Сукуна.   – Они прекрасны, – Итадори снял одну перчатку и нежно провёл пальцами по цветущим кустам, – как ты… – он повернулся и, глядя на брата, нежно улыбнулся.   Сукуна долго смотрел на счастливого Юджи, а затем всё же притянул его и поцеловал, чувствуя вкус земли на языке, но ему было уже абсолютно на это плевать.   – Как же я тебя люблю.