Порох на крыльях

             Кобыла посмотрела на старшую сестру, потом на мышонка, ее охватил гнев и безнадежность положения. Сестре она не могла сказать всей правды, благо она могла тут неслыханным образом врать прямо в глаза, но рано или поздно Люми догадается, что ее жизнь отстала на добрых шесть или даже семь лет и что вопросы, почему Мищ так изменилась, будут неизбежны, и неотвратимо потребуется ответ. Она раздула ноздри, тяжело дыша; накатившая волна беспокойства и гнева буквально выбила из нее тот непоколебимый дух, которым она ломала нравы. Так что перед пони и Люми сейчас стояла, по какой-то причине, полностью потерянная кобыла.       Такой резкий поворот настроения от твердости и решительности к полной потерянности отчасти напугали белую, а мышонок стоял как истукан не в силах понять, что произошло.       — Милая? Ты выглядишь скверно… — однако Мищ, быстро вздрогнув и, в силу ситуации, напрочь выкинув странное чувство, посмотрела на сестру.       — Я-то? Это ты, милая, выглядишь так, словно у меня в голове стрела торчит! — младшая хихикнула, а старшая скосила мордочку — одна хотела свести ситуацию в юмор, а другая искренне недоумевала.       — Но ты правда в моменте словно вспомнила что-то… — неуверенно заявила белая.       — Дочь я вспомнила, врать не буду, ты знаешь, — недовольно призналась синяя кобыла, сразу же нахмурившись.       — Ох, да… — ответила Люми, даже и не зная, что сказать. Это была больная тема у Мищ — дочь, которая пропала вместе с мужем. Мищ свято верила, что они не могли погибнуть, и когда что-либо напоминало той об этом, кобыла на время терялась, ведь груз вины лежал на ней.       — Эм… Мисс Муншайн? — спросил мышонок. Кобылы сразу же обратили на пони внимание, отчего тот несколько отступил назад.       — Ах, да, извини, — сказала Мищ. — Я искренне извиняюсь за эту бурю в стакане, так… Ты хотел нам выдать задание, я права? Я даже готова забыть то, что ты нарушил мое личное пространство, — кобыла вскинула бровь в ожидании.       — Нам нужно кое-что перебрать на нижнем ярусе, в основном всякие ящики поставить по местам, — сказал мышонок.       — Значит пойдем и сделаем это, — заключила Мищ.       На этом сцена закончилась, оставив сестер и мышонка за решением неинтересных задач и получением новых. Цеппелин плавно шел в небе, вероятно, направляясь к новым приключениям, а может, наоборот, в злоключение.       Вечером, разобравшись с делами, кобылами и объяснением их работы, а также показав им спальные места, Глейн устало плелся по палубе. Совершенно безумный день... с неприятным послевкусием. Ведь он так ни разу и не встретил Нэпа, хотя казалось, такое маленькое судно — видимо, его друг избегает встречи.       В конце блужданий он решил уже к ночи добраться до своего места. Это была скромная кровать с тумбой, впрочем, как и у любого члена экипажа. Никаких изысков. Кровать Нэпа стояла напротив, так что, скорее всего, он рано или поздно вернется вздремнуть или взять вещи.       Мышепони — это, в первую очередь, ночная раса, и из этого вытекает несколько не очень приятных моментов для Глейра — он вынужден недосыпать, когда они останавливаются в порту или для набора рекрутов, так что дневная смена для него ужасно утомительна, с другой стороны, капитан взяла двух ночных существ, рассчитывая на то, что в полете они будут дежурить всегда. Да, это работало в первое время, но потом капитан подумала, что… мыши ночью прохлаждаются, и начала давать указания на ночь, а потом и на половину утра. Ее, возможно, можно понять, наверное, Кептнип выслушала недовольство команды? Или это ее строгий расчет? Эти мысли убаюкивали Глейра, и он уже почти провалился в сон, как вдруг почувствовал запах Нэпа. Нэп крался настолько тихо, насколько мог, к своему месту, но обострившийся нюх его друга, который вдруг открыл глаза и уставился на пони, испугали последнего, отчего мышонок произвел весьма тонкий писк.       — Это не Найтмер, — начал Глейр на языке мышей. Тяжело вздохнув, прижимая уши, он отвел взгляд в сторону. — И… Слушай, мне очень сложно это делать, ты знаешь, но я искренне испытываю сожаление за то, что мы подрались. Простишь ли ты меня? Я понимаю твои чувства. Нет, правда, — тараторил пони приглушенною. — Трепет, любовь, но я с ними говорил, и мне было страшно. Я сделал пару глупостей, очень серьезных глупостей. Уф... Я просто дурак, понимаешь? Даже фразу сформулировать не могу. Несу бред. Просто, просто прости, вот! — он поднял взгляд на своего друга.       — Я немного не понимаю. Я прощаю тебя, конечно, и все же… почему дурак? Что ты сделал такого, что тебе было страшно Глейр? — спросил Нэп, опустив уши.       — Я подошел к ней и сдернул покровы, — ответил пони, вздрогнув. — Это было… очень глупо, и… это аликорн. И когда я это понял, я понял, что в ее власти меня лишить жизни на месте. Этот взгляд и та искра, которую я зажег… Но она успокоилась, и мы объяснились, что она не Найтмер Мун, а ее копия, ее зовут Муншайн, а сестру… — его перебил Нэп, глаза которого от услышанного расширились.       — ЧТО!? — пропищал тот в ярости. — Какая еще копия! Ты не задумался о значении имени!? Ты что идиот, Глейр!? Мун… мать твою, шайн! Свет луны! Ох, милостивая Селестия, ты болван… Прости… Прости, нет, это ужасно… Я понимаю, ты был напуган. Но она лжет! — Глейр слушал Нэпа, опустив взгляд в пол и обдумывая сказанное им. Конечно, Нэп имел право накричать на него, учитывая, что их низкие писки почти не слышны, это даже можно делать безнаказанно. Глейр же раздумывал, обманывали ли его чувства? Ведь он чувствовал, что кобыла не лжет, кроме имени, тут была некоторая фальшь. Но важно ли это имя? Да, она представилась неистинным именем, он чувствовал это, но в остальном она говорила правду. Правду? Можно ли обмануть его чутье? Это нечто более глубокое, нежели сознание? В этих раздумьях он почти и не слышал яростный писк Нэпа, но потом, сморгнув, уставился на него.       — Спроси сам, — сказал резко и твердо Глейр, — сходи и спроси сам, сейчас. Почему нам так важно, кто она? Мы обязаны противиться ее чарам! — продолжил пони и встал. — Пошли, давай. Я уже достаточно натерпелся, чтобы не бояться, а ты? Готов ли ты узнать, явилась ли к нам мать ночи или какая-то кобыла, которая лишь бежавшая копия? — Нэп замолчал, его глаза забегали, а уши прижались, но потом он испустил тяжелый вздох и поднялся.

***

      Мищ снился сон, спокойный и размеренный. Но о чем тот был? Она уже не помнила. Когда копыто коснулось ее, она сразу же повернула голову и раскрыла глаза, магия ее готова была выхватить пистолет и продырявить врагу голову, благо кровати на этой посудине были у каждого. Это не соломенные лежаки или еще хуже гамаки, от которых хотелось выть. Кровать отчасти позволяла повернуться и резко вскочить или ударить убийцу. Мышонок отпрянул и запищал от страха, Глейр лишь усмехнулся.       — Что вы тут делаете?! — сказала тихо, но с явным недовольством кобыла, но потом, фыркнув, успокоилась, — ночное дежурство, что ли? — предположила она, внутри сокрушаясь о том, что только она задремала, так явились эти чудики…       — Э-э-э… Нет, госпожа Муншайн?.. — протянул Нэп, стараясь придать голосу уверенности, что выходило у него плохо.       — Муншайн, это Нэп, и… у нас сердечное дело, так сказать, он не верит в то, что вы мне сообщили… — Мищ посмотрела на обоих, вскинув бровь.       — То есть меня будят посреди ночи, чтобы спросить о какой-то ерунде? — кобыла тяжело вздохнула. — Я уже почти начала забывать о дурости и суетливости пони. Слушайте, все так, как он говорит, не сомневайтесь. Что я могу еще сказать? Что я вас буду пытаться взять под контроль? Нет, ни в коем случае. Вот так исторически сложилось, что я чувствую и вы чувствуете, однако пользоваться мне этим нет нужды. Правда, если вы меня решите убрать так сказать, я буду вынуждена применять все средства ради спасения своей жизни. И поверьте, средствами я не гнушаюсь, — Мищ поднялась, неохотно осматривая палубу и тускло горящий светильник, подвешенный на столбе. — На этом вопросы исч… — из нее вырвался судорожный выдох, когда Нэп обнял ее, кобыла издала какой-то неясный звук, похожий на игик или даже ругательство, Глейр же раскрыл рот даже не в силах что-либо сделать. Однако синяя кобыла не оттолкнула его друга и ничего не сделала, когда к ней вернулось дыхание, она посмотрела на пони. Сон словно растворился, как кусочек сахара в чае. Мищ, если честно, не знала, что и сделать, то есть это, несомненно, была неловкая ситуация, и этот трюк, который выкинул пони... Впрочем, прислушавшись к своим чувствам, она поняла, что, возможно, мышонку это было нужно? Она неуверенно обняла его в ответ, отчего тот испытывал, судя по всему, искреннюю радость.       — Я эм… Нэп? — сказал Глейр, нарушив эту миловидную тишину, Нэп же, в свою очередь, отпрянул.       — Миленько, — сказала вдруг Люми, которая спала рядом на другой койке, проснувшись из-за возни и уже некоторое время наблюдая за этим. — Ложимся мы, значит, спать вдвоем, а просыпаюсь оттого, что к сестре в кровать ломятся пони. Вот же эвано как! — она добродушно хохотнула, отчего мыши, да и сама Мищ, были смущены.       — Знаешь, даже оправдываться не буду, — она демонстративно обняла и Глейра, отчего тот поначалу недоверчиво, но обнял ее в ответ, прижав уши от того, что ему довелось чувствовать. — Пользуюсь, так сказать, популярностью, — после недолгого промедления Глейр посмотрев на нее, мягко отпрянул встав около Нэпа. Оба мыша были смущены, это прямо было написано на их физиономиях, поджатых ушах, и невнятному едва слышному бормотанью.       — Ну-ну, обниматься полезно для здоровья, как я слышала тут. Они тут регулярно это делают, причем не как мы, — Люми хихикнула. — Не перестаю удивляться гибкости их ног.       — Итак, — Мищ, издав тихий фырк и посмотрев на мышей, продолжила. — Что мне нужно сделать, чтобы вы верили, что я не представляю угрозу? Я просто кобыла, которая одним вечером проснулась вот так, как есть, в теле другой кобылы, и я тоже не в восторге от этого, верите или нет. Моя магия тут не работает, я вынуждена использовать различные инструменты, изобретенные моим мужем, чтобы хотя бы держать телекинезом кружку с чаем, а вы вокруг меня носитесь, как с писанной торбой, словно я взорвусь, — она огляделась, проверяя, не подслушивают ли ее, но, по виду, все спали, кроме мышепони и двух сестер.       Глейр и Нэп молчали, но в их бегающих глазах играла какая-то искра удовлетворенности, прочитав которую, Мищ сразу же сказала:       — И да, можно, пожалуйста, не делать этого? Приходить ночью и просто кидаться на меня в попытке затискать — это моветон. А вообще, я хочу спать, и буду вредной — мне, в данный момент, фырчать на то, что вы там себе напридумывали. Я все сказала, верите или нет.       — О, моя сестра хочет вам много парным слогом сказать, чтобы вы сами шли спать и не мешали дамам, — подметила Люми, хихикнув и положив голову на спинку кровати.       — Да, — ответила синяя. — Меня ночью вечно тянет нести всякую чушь. Так что ступайте.       Пожелав доброй ночи сестрам, мыши на ватных от счастья ногах ушли в темноту палубы. На этом представление закончилось. Мищ посмотрела на Люми и, обведя глазами, спросила:       — Что? Они сами решили ворваться ко мне и обнимать. Хотя нет, на самом деле приятно. Давно я не чувствовала такой умиротворенности… — кобыла вздрогнула, выкинув мысли о муже и дочери прочь.       — Ладно, давай спать, а то я словно глазами по песку ходила… — Люми зевнула и, поправив свой плащ, легла. — Доброй ночи.       — Доброй… — ответила Мищ.