...и три согласия

«Со мной, — с горечью думает Пьер Кошон, — что-то не так». Он думает об этом, не без зависти наблюдая, как Джон переписывается с друзьями, спрашивая у них совета (ибо святейшему Кошону более некому написать). И потом, не столько помогая выбирать специалиста из предложенных, сколько оказывая поддержку, положив голову Джону на плечо. И, конечно, на следующий день. Когда Джон, нервно дёрнув уголком губ, выходит из дома. Вот тогда Пьер безучастно, словно глядя со стороны, позволяет мысли оформиться и прозвучать. Со мной что-то не так, ибо почти ничто не вызывало у меня столь жгучей ревности, как мысль, что спасти тебя может кто-то другой. Почти — ты сам знаешь, мне довелось испить ревности куда более страшной и безысходной, и вот куда она меня завела. Но от сравнений едва ли легче. Пьер Кошон хмурится, но некому разгладить морщинку между его бровей. Эта мысль полна горечи. Предпочёл бы ты, чтобы он и дальше умирал от снедающих его сомнений, лишь бы не позволить никому другому его спасти? Разве ты соврал ему, назвав признание в неистощимой боли силой? Нет, почти в ужасе отвечает себе Пьер. Конечно нет, но… Вот оно. «Но для чего, — думает Пьер Кошон, бессмысленно глядя в пустоту и рассеянно почёсывая подставленный собачий лоб, — для чего ему тогда я?..» Ты ведь не веришь, Пьер Кошон, что кто-то смеет любить тебя просто так? Сколько лет ты, непроницаемо глядя на Жиля де Ре, напоминал, что ты не политик, — когда это было тебе удобно? Но ведь, как говорил, мстительно щурясь, Жиль, Церковь ведь так любит давать советы. А политика не знает беспричинности, и безусловна одна только вера. От долгого повторения ложь не сделалась правдой, и любовь к власти стала частью тебя, вошла в твою кровь и подменила собой нечто иное, верно? Это не игла у сердца, нет. Само сердце, закаменевшее, казалось бы, безвозвратно и тяжелеющее в груди. Да твой собственный голос, сделавшийся опустевшим, выеденным изнутри эхом. Странно ли, Пьер Кошон, что твоим словам более не дано исцелять? Но — Джон, Джон, Джон, отчего же тогда ты, безбожник, слушаешь меня, припав к рукам, отчего я чувствую все иглы под твоей кожей, пусть и не умею извлечь? Вероятно, из большой любви — очевидно, к власти, — и желания утвердить своё право на пребывание в доме, Пьер Кошон излишне старательно берётся за насаждение собственных порядков. Излишне — потому как попытка оттереть кофейные круги, оставшиеся от посуды (Пьер почти чувствует сожаление, ему нравилось ставить кружку ровно в старый отпечаток), перетекает в полномасштабную уборку, и Джону Тэлботу вполне реально грозит не узнать собственный дом по возвращении. Подозрительно косящихся на него собак Пьер милосердно выпускает в сад и, следовательно, откладывает мытьё полов на потом. Мэри, прежде чем выйти, смотрит проникновенно, будто обещая отобрать тряпку, если дело зайдёт слишком далеко. Пьер благоразумно игнорирует антропоцентрические трактовки собачьей мимики, почёсывая Мэри за ухом. Ухо оказывается ожидаемо слюнявым. Где-то на мысли о том, что ему нужна стремянка, чтобы побелить крошечный потёк в углу потолка на верхнем этаже, Пьер признаётся себе, что это всё отдаёт истерикой и вообще выглядит как-то нездорово. Но эта мысль, пожалуй, только подогревает его раздражение. Когда сил перестаёт хватать, некоторые комнаты всё ещё опознаваемы, а самого Пьера не достаёт даже на то, чтобы сфокусировать взгляд. Он сворачивается клубком на диване и озлобленно думает: оно и к лучшему. Но мысли, мысли оказываются основательнее и не спешат покидать его. Ты научишься, думает он со странной горькой нежностью, быть счастливым и целым без меня, Джон Тэлбот. А я, может быть, научусь тебе это прощать, но жить с этим — это я сумею вряд ли. Так и пройдут они полный круг, и разве тут не над чем посмеяться? Но Пьеру Кошону совсем не смешно. Он смиренно дожидается Джона на диване, ибо каждое движение — шаг навстречу неизбежному, и Пьер малодушно даёт себе отсрочку. Он не включает свет, но дотошно ищет на чужом лице признаки скорейших перемен. — Как прошло? — спрашивает он. Джон Тэлбот криво улыбается, не без удивления оглядывая гостиную. Это, рассеянно отмечает Пьер, он ещё кухню не видел. И ванную. Вероломно оставленный во дворе Томми скулит и скребётся в дверь, считая что десять, двадцать, тридцать поцелуев — невыносимо недостаточно для любимого хозяина. — Как видишь, — задумчиво говорит наконец Джон, — меня нигде не заперли. Значит, признали вроде как безопасным для тебя. Пьер морщит нос. Мы не обо мне говорим, мой маршал, и вам это прекрасно известно. Джон чешет затылок и садится рядом с ним, устраивая босые епископские ноги у себя на коленях. — Не знаю, — признаётся он. — Неплохо. Имеет смысл идти ещё. В смысле, не искать другого специалиста. Я попробую. — Хорошо, — осторожно говорит Пьер. Джон искоса смотрит на него, улыбается и поглаживает подъём стопы и лодыжку. — А что произошло здесь? — интересуется он, обводя взглядом комнату. — Смена власти, — делано небрежно отзывается Пьер, потихоньку расслабляясь и сползая по диванной подушке. Он, кажется, только сейчас осознаёт всю глубину усталости. Маленький червячок сомнения никуда не исчезает, но в присутствии Джона Тэлбота он стыдливо молчит. Пьеру легче. Ему легче. — Стоило только ненадолго уйти, — мурлычет Джон, сгибая его ноги, чтобы склониться над Пьером и почти коснуться губ. — Признайся, любовь моя, я найду в своём доме иконы? — В самых неожиданных местах, — невинно обещает Пьер Кошон. Он знает: эта ложь простится ему. Некоторое время они возятся, путаясь в руках и ногах, обмениваясь короткими влажными поцелуями и выясняя, считается ли французская революция, случившаяся в доме английского маршала, установлением республики или это скорее Реставрация в миниатюре. Джон, кажется, вполне готов позволить увлечь себя и дальше, но Пьер — Пьер милосерден к любым тварям Божьим. — Впущу собак, — говорит он. За дверью Томми переходит на ультразвук, и все остальные собаки более не в силах утешить его. — Приготовить тебе ужин? — спрашивает Джон. Он задерживает Пьера ещё всего на одну секунду: чтобы прижаться губами к виску и потереться о него же колючей щекой. — Да, — говорит Пьер Кошон — и голос его не срывается. — Пожалуйста.

***

— Отец, — не без удовольствия говорит Джон, — был бы в ярости. — Мне показалось, mon cher, — рассеянно отзывается Пьер, — он из тех людей, кому вообще много не надо. Для ярости, я имею в виду. Джон Тэлбот хмыкает, выражая согласие с этой мыслью. Ему почему-то очень нравится наблюдать за тем, как Пьер работает. Того это не перестаёт удивлять, но он, конечно, не против. На все вопросы Тэлбот только ухмыляется, мол, ему так сильно нравится выражение лица Пьера, когда он находит решение, одинаково приемлемое и столь же неприятное для всех сторон. Сидеть на диване или в кровати, конечно, чудесно, но Пьер Кошон выступает за хотя бы минимальное сохранение рабочей атмосферы. Это помогает ему держать дистанцию и не тащить работу за собой туда, где ей находиться не следует. Так что он оборудует себе место за письменным столом, по словам Джона, едва ли когда применявшимся по назначению. И водружает туда предмет нынешних восторгов Джона — тяжёлую статуэтку льва, придавливающего лапой лилейный герб. — Отец сам вряд ли помнит, откуда она, — пожал плечами маршал пару дней назад, когда Пьер отрыл статуэтку где-то в глубине книжных полок. — На старинную не тянет, так, сувенир, наверное, кто-то из сослуживцев подарил. Но они с мамой отдали её мне. Вроде как символ грядущих побед. Глаза его смеются. Побед, как же, думает Пьер Кошон, забирая статуэтку себе. Вид у льва мучительно смущённый, будто он сам не уверен, что делать с так внезапно покорёнными лилиями. Совершенно ничего не напоминает, нет. А на широком львином носу отлично держатся очки, которые Кошон, сдавшись, всё-таки иногда надевает, устав щуриться в экран. Сейчас он, потянувшись в старом скрипучем кресле, напротив, снимает их. Лев в очках смотрится очень даже интеллигентно. А рабочий день имеет свойство заканчиваться. Джон кладёт ладони на его плечи так внезапно, что Пьер на мгновение пугается, но кресло не переворачивается, только натужно скрипит, отклоняясь назад. Джон упирается в него коленом, поддерживая равновесие. — Хорошо, — мурлычет он, — что чистейшая из французских лилий досталась мне. Пьера Кошона пробирает дрожь. У него нашлась бы тысяча возражений, но ни для одного из них он не в силах подобрать слов, когда Джон говорит о нём — так. Когда в нём сквозит хищная звериная природа, куда там застенчивому победоносному льву. — И что же, — очень тихо спрашивает Пьер Кошон — Пьер Кошон, ты ли это, откуда эти незнакомые нотки в севшем голосе? — что же вы собираетесь делать с этой лилией, маршал? Джон Тэлбот делано задумчиво посматривает на льва, и Пьер прослеживает его взгляд. Тяжёлая когтистая лапа бережно укрывает герб — жестом, вряд ли имеющим хоть что-то общее с… агрессией. Что бы ни имел в виду неизвестный им автор на самом деле, символ войны тут невозможно разглядеть без львиной же доли упрямства. — Разумеется, опорочить, — мурлычет Джон Тэлбот в ухо. Пьер ёжится. Руки маршала говорят ему больше: это слова нежности и знания. Под лёгкими прикосновениями скользнувших под одежду пальцев он и впрямь постыдно чувствует себя хрупким цветком. Опорочить, но — не сломить. — Верный подход, — бормочет Пьер Кошон, когда английский маршал, коленом развернув кресло, притягивает его к себе для поцелуя. И первым прикусывает губу: немного напора, mon cher, я не сломаюсь. Я не сломаюсь, ну же.