...и три согласия

«Давно пора было это сделать», — безучастно думает Пьер Кошон. Комната полнится густыми предутренними сумерками, на часах — пять, ещё почти ночь. Джон спит рядом, непривычно раскинувшись на кровати. Пьеру хочется, лелея неискреннюю обиду, свернуться клубком у самого края. Вместо этого он перекидывает ногу через живот Тэлбота и прикрывает глаза, впитывая чужое тепло. «Вряд ли будет больно, — думает Пьер Кошон, успокаивая своё дыхание в ритм чужого — не столь поверхностного. — Нужно просто сделать и забыть». Но он не встаёт и даже не тянется к телефону. Под кроватью звучно зевает кто-то из собак, когти лениво скребут по дереву. Пьер лежит, проигрывая в голове одни и те же фразы. Он слышал, от бесконечного повторения слова теряют смысл, но отчего-то теперь у него никак не выходит добиться этого. В мутной от усталости голове смысл остаётся кристально ясным. Невозможно мучить себя столько времени. Любой пытке находится предел. Пьер трёт лицо и неохотно заставляет себя отлипнуть от Джона Тэлбота. Тот недовольно мычит сквозь сон. — Спи, — шепчет Пьер. — Я никуда не ухожу. Он и правда только спускается на кухню и делает себе чай. Ноги мёрзнут на холодном полу, и Пьер забирается в кресло с ногами, спрятав колени под футболку. Это больно — сколько ни убеждай себя в обратном. Пьер Кошон сидит, тупо уставившись в телефон. Ладно, думает он. Нужно двигаться маленькими шагами, это лучше, чем ничего, верно? Он закрывает вкладку и заходит в сохранённые фотографии. …Нет, это невыносимо. Кошон стонет, отбрасывает телефон и закрывает лицо руками. Руки у него, оказывается, дрожат. Интересно, где Джон хранит сигареты? Не то чтобы это было тайной, но Пьер никогда не обращал внимания, а копаться в чужих карманах ему претит. Что ж, в таком случае можно ограничиться просто чаем. Когда Джон, зевая, выглядывает на кухню, Пьер всё так же сидит на стуле с огромной кружкой в одной руке и телефоном в другой. Он читает книгу, которая, если быть честным с собой, совсем не кажется ему интересной. Это поражение. Джон как бы походя заглядывает в кружку и в телефон, а потом обнимает Пьера за плечи и, сгорбившись, кладёт подбородок ему на макушку. Он молчит. Пьер Кошон тихо вздыхает. Он неплохо знает Джона-человека, но Джона-маршала только начинает узнавать. Удивительно, каким терпеливым тот умеет быть. — Дюнуа играет на гитаре, — медленно произносит Пьер. Слова выходят через силу, каждое из них — шип, засевший в гортани. — Лучше, чем он сам думает. Обычно после того, как выпьет. Он… он играл после Орлеана. — Я не знал, — негромко говорит Джон. Его дыхание задевает волосы. Пьер, извернувшись в кольце рук, прижимается спиной к его груди. — Конечно не знал, — соглашается он. — Это не то, о чём пишут газеты или… досье или что там у вас, не знаю. Тэлбот не уточняет, только издаёт некий утвердительный звук и прижимает его ближе к себе. Пьер кусает губы, отставляет кружку и говорит: — Жиль любит делать настойки. И коктейли тоже. Ему не так интересно пить, как пробовать смешивать ингредиенты. Пить он обычно заставляет кого-нибудь другого — так мы и узнали про Дюнуа и гитару. Жиль однажды нашёл для него аккорды церковных песнопений и… Боже, да что с ним? Он же экрана телефона не видит от слёз. Слов слишком много. Они набухают изнутри, не давая ему дышать. Тэлбот одним движением огибает стул и становится перед ним на колени. Ладони Пьера, дрожащие, бледные, в его руках. — Ты скучаешь по ним, — тихо говорит Джон. — У меня не было друзей кроме них, — одними губами отвечает Пьер. — Я… непросто схожусь с людьми. Но об этой дружбе можно теперь забыть. Они не простят его — никогда. Джон вопросительно кивает в сторону телефона. Пьер вертит его в руках нервическим жестом и откладывает. — Я думал, стоит удалить переписки, — тихо говорит он. — Или… хотя бы фото. Я больше никогда не напишу им, так зачем… Но ни один из них не сделал этого — вот, что гложет его. И общий чат онемел, но всё ещё маячит непрестанным напоминанием, свидетельством скорби где-то в списке диалогов. — Но я не могу, — признаётся Пьер глухо. — Ещё нет. Джон Тэлбот ничего не говорит. Что он может сказать, чего Пьер не знает сам? Что он может здесь сделать? Предложить на прокат собственных друзей? Вообще-то они нравятся Пьеру, но дело в общем контексте. Он любит слушать, как они перешучиваются и делятся с ним, перебивая друг друга, историями, как они молчат вместе о войне, и из этой тишины ему становится понятно больше, чем могло бы из слов. Но это совсем другое. — Пойдём, — хмыкает Джон. — Тебе нужно развеяться. Мне нужно развеяться. — Он иронично кивает в сторону блистера с таблетками. Пьер смотрит на него с сомнением. Не очень-то ему верится, будто прогулками можно исцелить такие раны. …Но разве не во время одной из таковых он понял с замирающим сердцем, что влюблён в человека рядом? В того, кто слушал, склонив голову к плечу, его рассказ о Компьени, кто срывал бездумно душистые виноградные листья, кто подал ему руку на лестнице — и Пьер Кошон принял её раньше, чем успел остановить себя. Теперь Джон Тэлбот не отпускает его руки. Он мало что может рассказать о Хэмпстеде. Едва ли ему довелось узнать это место до того, как война проглотила его. Но, говорит Джон, он надеется на удовольствие изучить все потаённые уголки вместе с Пьером. Крайне прилежно и внимательно. Однако до парка ещё нужно дойти, а солнце неожиданно безжалостно, воздух пахнет горячим асфальтом и пылью. — Куплю тебе мороженое, — весело подмигивает Тэлбот. — Так положено делать на свиданиях. — У нас свидание? — притворно округляет глаза Пьер. — Меня об этом не известили, мессир. Джон смотрит на него с иронией, а потом ловко опускается на одно колено и целует его ладонь: — Ваше Преосвященство, окажете ли вы мне честь?.. Разумеется, у Пьера Кошона горят уши. Как вообще можно привыкнуть к этой варварской галантности, к вежливости хищника, замершего перед прыжком? — Да, — выдыхает он. Джон Тэлбот смеётся. Они идут выбирать мороженое.

***

Что это, думает Пьер Кошон, гипнотизируя витрину, кризис пребывания в другой стране? Ни одного знакомого названия, и он понятия не имеет, что выбрать, хотя ему как будто бы всегда было в общем-то всё равно. Вот так находит в нём место тоска, и это глупо, и разом непоправимо. Он скучает по Франции: по её исполненной яда утончённости, по небрежно и прихотливо выверенным городским улицам, по никогда не виденным горам и южному берегу. По рекам: Вель, Терен, Вьенна, Уаза, беспокойный порядок сердечного ритма. Тоска по Сен-Пьер-де-Мини — заноза в его груди. — Что такое? — шепчет Джон ему на ухо, склоняясь к плечу. Пьер качает головой: ничего стоящего внимания. В конце концов, разве пожелал бы я туда вернуться? Но нежелание и невозможность — не одно и то же. Пьер сжимает руку Джона Тэлбота, и кольцо на пальце — нелишнее напоминание. Надо купить кольцо для него, думает Пьер. Заняться этим сегодня же, как вернётся домой. Он выбирает самое скучное мороженое, только чтобы после бесконечно пробовать у Джона. Хэмпстед-Хит, благословение Господу, совсем не похож на привычные Пьеру Кошону французские парки и сады. Здесь он чувствует неумолимое дыхание вечности. Чего-то, что было здесь до людей и останется после. Ему кажется: это чувствовали и те, кто назвал это место пустошью — как будто оно не может принадлежать людям до конца. Так легко представить, как Хэмпстед-Хит неумолимо поглощает город, запуская корни на его изнанку, с каждым днём невидимо подступая ближе. И всё же, с рассеянным, будто оставшимся где-то на фоне удивлением думает Пьер Кошон, мы приходим сюда снова. Все мы — пожилая женщина, упрямо поднимающаяся на холм, и пара с коляской, и… На самом деле, думает Пьер Кошон, может быть, нам нравится чувствовать себя обречёнными. Это придаёт жизни определённый вес. И некую литературную вычурность, прибавляет он не без иронии, разглядывая высокие грабы, ясени и раскидистые деревья с резными листьями, чьё название он от неожиданности даже вспоминает не сразу, — платаны, символ Парижа, как же давно он не видел их. Колючий кустарник с мелкими завязями ягод, имя которого ему подсказывает Джон, — тёрн. Конечно, дубы и буки, но на них он насмотрелся во Франции. Ольха с листьями, изъеденными гусеницами. Книжные деревья его детства. — В Шрусбери их уже почти не найдёшь, — задумчиво говорит Джон, вертя в руке лист бука, блестящий, с резной кромкой. — А во Франции они почти у любой дороги. — Они другие, — хмурясь, бормочет Пьер. Так говорит его не к месту пробудившаяся чувствительность. Здесь деревья кажутся дикими, будто бы более… свободными. Как и он сам. Джон Тэлбот посмеивается и сжимает руку Пьера в своей, пока тот придирчиво изучает торжественно вручённый ему лист. Ещё здесь много птиц. Их имён Пьер Кошон не знает. — Просветите неотёсанного варвара, Ваше Преосвященство, — весело шепчет Джон ему на ухо. — Какие имена всем этим тварям и растениям даровал Господь? — Тварей назвал Адам, — строго поправляет его Кошон. — Так что это два разных вопроса. Тэлбот смеётся. Он много смеётся сегодня. И ещё у него неестественно расширены зрачки. — Деревья, — шепчет Джон, целуя кольцо на его левой руке и тем самым не позволяя втянуть себя в теологический диспут. — Пусть будут деревья, раз они более… богоугодны. Вопрос богоугодности и близости к Господу — не то, что Пьер Кошон готов обсуждать теперь, когда на каждое из названий губы Тэлбота прижимаются к уху, после — к тонкой коже под ним, и дальше, двигаясь издевательски мелким пунктиром, к шее. …Какое счастье, что в Хэмпстеде такая разнообразная флора. Её хватает, чтобы Джон, наклонившись ниже, расстегнул ворот рубашки, и трепетно, неожиданно целомудренно коснулся губами ключиц. — Пожалуй, хватит на сегодня прикладной ботаники, — севшим голосом шепчет он. Пьер осоловело моргает в ответ, не сразу осознавая сказанное. Наткнувшись неподалёку от увитой виноградом перголы на скамейку, почти вросшую в зелёную изгородь, он показывает Джону фото и видео. Это по крайней мере оказывается проще, чем удалять их. У Тэлбота подрагивают от смеха губы: на видео Дюнуа пытается переложить текст псалма на узнаваемый современный мотив, но он слишком пьян, чтобы не сбиваться. По нему вообще-то никогда не видно, что он пьян, — пока не возьмётся за гитару или не объявит, что не может встать и останется спать на полу. — Мы с Жилем пытались переложить его как-то раз, — припоминает Пьер. Что они отмечали. Это было так давно. День рождения недавно научившегося читать ещё не Величества? — Но он оказался не только тяжёлым, а ещё и, ну… деревянным? Он просто не гнулся. — Ты тоже тяжёлый, когда спишь, — делится Джон. — Тяжёлый и тёплый. Как кот. — Как кот, значит, — шипит Пьер и царапает так услужливо подставленное плечо. Лицо Джона Тэлбота выражает почти философскую глубину непонимания. Очевидно, собственная реакция становится для него сюрпризом. Пьер делает мысленную пометку вернуться к этому вопросу позже, когда они будут дома. Пока что он просто поглаживает красные следы подушечками пальцев. Картинка видео секундно подвисает, прежде чем камера сменяется на фронтальную. Жиль де Ре картинно закатывает глаза, словно всё происходящее — не его вина, отпивает из фляги и передаёт её сидящему за кадром Кошону. Кошон цепенеет. Мир сужается до ограниченного чёрной рамкой экрана. Даже это видео — одно из череды свидетельств его отсутствия. Джон негромко хмыкает, ощутив перемену в его настроении, но Пьер молчит и сожалеет об убранных за уши волосах. Слишком хорошо видно его лицо, а лгать Джону Тэлботу он не желает даже сейчас. — Иди сюда, — шепчет Джон Тэлбот, обнимая его за плечи. Когда он делает фото, Пьеру Кошону вопреки всему становится легче. Кольцо, напоминает он себе, когда они идут домой. Не знак принадлежности, но след, оставленный им в чужой жизни. Прийти и сразу заняться этим, не отвлекаясь даже на собак, отложив до конца выходного письма и запросы, неумолимо сыплющиеся на посольство. Но дома ему становится не до писем, он понимает это, бросив один короткий взгляд на экран — и ощутив, как падает сердце. Его ждут во Франции. Как и следовало ожидать — без Джона.