...и три согласия

«Не худшее Рождество в моей жизни», — мысленно повторяет про себя Пьер Кошон, когда они выходят из дома в густую ночь, кое-где расцвеченную огоньками гирлянд. Здесь, в Шрусбери, традиция украшать дома на Рождество проявляет себя во всей красе. И дом за их спинами тоже мерцает коротко, гаснет, Ричард Тэлбот, ворча себе под нос, поправляет вилку розетки, и праздничные огни расцветают, и снег под ногами, едва покрывающий дорожку, рассыпается золотом, и волосы, борода, ресницы Джона Тэлбота — тоже отливают теперь в золото и медь. Не худшее Рождество, и подходит к концу этот странный, почти невозможный год, девяносто четвёртый, последний год войны. И каждому воздалось по его вере. Когда они выходят на соседнюю улицу, Тэлбот воровато оглядывается по сторонам, словно мальчишка, прячущийся от родителей, а потом достаёт из кармана пригоршню каштанов. Пьер глупо фыркает в ответ и позволяет пересыпать их в его ладонь. Сняв перчатку со второй руки, он медленно чистит раскрывшиеся каштаны от шкурок и передаёт их Джону Тэлботу — через один. — Рядом будет ярмарка, — говорит Джон. Он без перчаток, скользкие каштаны чуть не выскальзывают из замёрзших пальцев, и Пьер обхватывает их своей ладонью, согревая. — Можем зайти. — Она ещё будет открыта после мессы? — удивляется Пьер. Тэлбот пожимает плечами: — Кто-нибудь да задержится. А нет — вернёмся завтра… Иди сюда. Пьер бы не удивился, если бы Джон потащил его на ярмарку прямо сейчас. Пьер бы не воспротивился. После притихшей под гнётом войны, поскучневшей Франции, даже гимны и псалмы, которые люди поют у чужих дверей, кажутся ему диковинкой, и эти огни, не боящиеся бомбардировок, и смех, и… Но Джон тащит его туда, где людей, напротив, нет, и долго целует его, пока губы не начинают саднить, а борода Тэлбота не покрывается инеем от мороза и их заполошного частого дыхания. — Мы женаты, — напоминает Пьер, стискивая в пальцах ворот его куртки. — Тебе не обязательно… — Не обязательно, — соглашается Джон, глядя на него шалыми глазами, и привлекает к себе снова. — Но я так хочу. А желание графа Шрусбери здесь закон. На мессу они не опаздывают чудом («После тебя, святой Пьер», — мурлычет Тэлбот в дверях, пропуская его вперёд, но Пьер всё равно задерживается на ступенях, встревоженным взглядом окидывает портал и вертеп…). Сесть приходится почти в самом заднем ряду. Пьер складывает руки на коленях: как непривычно выглядит всё отсюда, он мог бы по шагам рассказать Джону Тэлботу, как проходит подготовка к службе и что теперь происходит в сакристии… От мысли, что более никогда не придётся ему отправлять мессу, сердце сжимается мимолётной болью. Пьер стискивает пальцы так, что кольцо, обручальное его кольцо, впивается в руку. И вместе с ним — мелкие крошки каштановой кожуры, прилипшие к коже. Пьер делает медленный вдох. И выдох. — Говори мне, что делать, — шепчет Джон Тэлбот ему на ухо, — чтобы нас не выгнали отсюда. Но глаза его смеются. Пьер снисходительно кивает: — Я бы не оставил такого варвара как вы без присмотра, мессир. В конце концов, я всё ещё испытываю некую привязанность к католической Церкви. «И к вам». Этого он не говорит. Тэлбот ухмыляется и смотрит на него влюблённо. — Заботишься о моей душе? — спрашивает он. Пьер качает головой и прижимает пальцы к его губам. Начинается. «Ты — моя душа», — произносит Джон Тэлбот одними губами. Совершенно невозможный человек.

***

«Спасибо, — думает Пьер Кошон, — что привёл меня сюда». «Спасибо, — думает Пьер Кошон, — что не отвернулся от меня после всего». «Спасибо, — думает Пьер, — что показал мне, какой бывает любовь. На какие страшные вещи она способна подчас. На какие чудеса». Он обращается к Господу, но сжимает руку Джона Тэлбота. Колокола над их головами, притихнув до утренней службы, неусыпно, переливчато гудят, словно не в силах сдержать охватившую их радость. Младенец в вертепе мирно спит под их нежные голоса. — Ярмарка, — напоминает Тэлбот, поправляя шарф в вороте куртки. — Если, конечно, ты ещё не хочешь спать. — Я не хочу спать не «ещё», а «уже», — задумчиво отзывается Пьер, вытряхивая каштановую кожуру из кармана в урну. — Можно сказать, я переступил некую грань. Тэлбот удивлённо вскидывает брови, а потом смеётся. — Мне начинать беспокоиться и срочно вести тебя домой? — спрашивает он. Пьер фыркает и качает головой в ответ. — Нет уж, мессир, — наигранно капризным тоном отвечает он. — Извольте развлекать меня до утра. — Он выдерживает паузу, давая Джону отсмеяться, и нежно договаривает: — А после мы пойдём на утреннюю службу. Джон едва не давится смешком и смотрит на него вопросительно, дескать, не шутишь ли ты, любовь моя, в том ли мы с тобой возрасте, чтобы вот так?.. — Я пошутил, — с невозмутимым лицом заверяет его Пьер. — Нам ведь ещё нужно погулять с собаками. Перед службой. Джон Тэлбот цокает языком: совсем, мол, меня не щадишь. А потом становится на колени в примятый множеством ног, уже почти растаявший снег и целует сухими губами пальцы Пьера. — После этого, — тяжело вздыхает он, — ты ведь проспишь несколько дней. — Пьер с достоинством кивает — истинно так, мессир. — А я и слова не скажу, только буду варить тебе кофе. Что ты сделал со мной, Пьер Кошон? У Пьера щемит сердце — но не от боли, нет, на сей раз не от боли. Он ничего не говорит (у него нет ответа), только помогает Джону Тэлботу подняться на ноги и с иронией наблюдает, как тот, преувеличенно морщась и вздыхая, отряхивает штаны. Они идут. Ближайшая ярмарка — Тэлбот уверяет, далеко не единственная и, может, даже не самая крупная, — разворачивается совсем недалеко от Сент-Питер, в Дингле, центральной части сада на месте бывшей каменоломни. Здесь снега нет вовсе («Снег на Рождество! — смеялся Джон Тэлбот, когда они только подъезжали к Шрусбери. — С такими чудесами впору и правда причислить тебя к святым!»), яркая зелень перемежается пятнами алых и рыжих кустарников, не облетевших до конца. Удивительно, рассеянно думает Пьер Кошон, поглаживая гладкий, почти пурпурно тёмный лист, как будто не в Англию приехал с её вечными ветрами, дождями и несносной погодой. Чепуха, ответил бы ему Джон Тэлбот, из несносного здесь только один француз, благодарение твоему Господу за это — и за тебя. Но Джон отходит, теряется почти мгновенно среди людей — не то чтобы толпа, слишком поздно, но на тёплый свет, на немолкнущий гвалт прохожие собираются, словно мотыльки на свет, люди влекут людей, и вот Дингл не спит, как бы осоловело ни моргали за прилавками усталые продавцы. Пьер ждёт в стороне — ему никогда не нравились скопления людей. Гирлянда, увивающая живое дерево, слепит глаза. От влажности ореол света расплывается в подобие нимба, два острых крыла — отблески на трепещущих под ветром листьях. У Пьера пересыхает горло и слабеют ноги. Он отводит взгляд. На кончик ветки рядом с ним опускается единственная резная снежинка. Пьер долго смотрит на неё, а после медленно выдыхает. Снежинка оборачивается слезой. Он ловит её, крошечную, на кончик пальца. И ещё одну. Откуда их столько? — Смотри, что я… — начинает Джон и осекается. — Что с тобой? Пьер остервенело трёт глаза и мотает головой. Ничего. Просто Рождество. Просто некоторые вещи никогда не станут для него прежними. Он упрямо поджимает губы. — Что это? — спрашивает он у Джона. Тэлбот подозрительно щурится, но выбирает не задавать вопросов — пока. — Пунш, — медленно произносит он и передаёт Пьеру горячий стаканчик, исходящий паром. — И орехи в вишнёвом сиропе. Не видел их тут раньше, попробуй. Пьер послушно пробует. Орехи хороши, хотя пальцы от них тут же становятся липкими. От пунша сильно пахнет дешёвым ромом, но вкус его заглушают чай и, кажется, лимон. В целом, даже ничего, и Пьер даже рад, как легко алкоголь бьёт в голову. По крайней мере, у него перестают трястись руки. Пакетик с орехами он возвращает Джону. Стаканчик с пуншем оставляет себе. — Мне что, не положено даже чуть-чуть? — удивляется Джон. Пьер цокает языком и назидательно напоминает: — Тебе не стоит пить алкоголь. Тэлбот показательно разводит руками и тяжело вздыхает. Пьер, впрочем, милостив. — Ладно, — разрешает он. — Совсем немного. Делает глоток и, пристав на носки, целует Тэлбота. — Не распробовал, — бормочет Джон после поцелуя, — иди ко мне, — и сгребает его в объятья. Когда они наконец отлипают друг от друга, Пьер, разомлевший, только медленно моргает и едва не роняет стаканчик из ослабевших пальцев. Тэлбот довольно, по-кошачьи, облизывается и всё-таки пробует пунш по-человечески. — Ничего, — отмечает он. Пьер щурится, заставляя себя сфокусировать взгляд. — Графу не пристало целоваться по кустам, — ворчит он. Тэлбот коварно щурится и осторожно целует кончики его пальцев, липкие от вишнёвого сока: — Проверим? По-моему, выходит очень даже ничего. Пьер только обессиленно отмахивается. Он смотрит на фонари — и не видит в них ничего, кроме фонарей.

***

В доме их встречает приглушённый звук телевизора. Мать Джона спит прямо на диване, откинув голову на заботливо подложенную подушечку. Отец, повернувшись к ним, сурово хмурится и прикладывает палец к губам. Вокруг них вповалку дремлют собаки, вскидывают уши при появлении хозяина, Томми, выбивший себе место на диване, готовится гавкнуть, но — Джон грозит ему пальцем, и фоксхаунд только изо всех сил виляет хвостом, прямо по колену Ричарда Тэлбота. Вечером Анкарет досадовала, что так и не научилась хорошо вязать: глядя на то, как Пьер кутается в несколько слоёв одежды. Пьер — сначала про себя, но после вслух — оценил вероятность выпросить свитер у французского маршала, шевалье де Ре. И любовался вытянувшимися лицами родителей Джона. «Только уродливый», — давясь смехом, напомнил Джон. Пьер с достоинством кивнул: «Самый уродливый, какой возможно, mon cher, и самый французский. С портретом Его Величества Карла VII. В детстве». — На кровати вдвоём будет немного тесно, — предупреждает Джон, отвлекая его от воспоминаний о сморщенном и красном от рыданий лице Величества. — Мама предлагала найти тебе другое спальное место, но я подумал, что мы как-нибудь разберёмся. — Верный подход, мессир, — с достоинством кивает Пьер. …А после с иронией смотрит на кровать: конечно, не такую большую, как у них дома, но уж всяко больше, чем необходимо одному человеку. Джон задумчиво чешет затылок. — Я запомнил её меньше, — признаётся он. — Я буду спать вплотную к тебе, — обещает Пьер. — Чтобы точно стало тесно. — Какая страшная угроза! — восхищается Джон. Впрочем, когда Пьер исполняет обещанное, переплетясь с ним ногами и устроившись головой на плече, Тэлбот тут же начинает ёрзать и выворачивается из объятий. — Чуть не забыл, — извиняется он в ответ на недовольное мычание. — Это тебе. — Мы договаривались обойтись без подарков, — бормочет Пьер, вертя в руках тонкий плоский свёрток. В темноте он не сразу понимает, как его открыть. — Это не подарок, — заверяет его Джон. — Скорее… совместные планы. Тебе ведь положены выходные? Я обещал, что увезу тебя на другой конец страны? Так вот, можешь выбрать — куда конкретно. И где бы ты хотел остановиться по пути. Так это карта, всего лишь большая карта острова, вот и всё. Пьер наощупь включает ночник, щурится с непривычки и раскладывает карту на подушке. Шрусбери, Лондон, Дувр… Он знает ещё несколько названий из военных донесений и новостей, несколько — из книг, но все остальные не говорят ему ни о чём. Признаться, это заставляет его чувствовать… предвкушение. — Ты чего, любовь моя? — негромко спрашивает Тэлбот и, убирая прядь волос за ухо, мимоходом гладит по щеке, когда Пьер замирает над картой. Господь ли вкладывает эти слова в губы Пьеру Кошону? Дьявол ли стоит за его плечом в эту минуту? — Может, — осторожно спрашивает Пьер, — как-нибудь съездим в Компьень? Он боится взглянуть на Тэлбота. Больше всего на свете он боится причинить ему боль. Коленом и плечом он ощущает, как Джон садится рядом с ним ровнее. — Может быть, — тихо говорит Тэлбот и медленно, долго выдыхает. Пьер ждёт продолжения, но его так и не следует. Джон не говорит: я был счастлив там. Джон не говорит: а после — несчастен. Пьер бережно складывает карту и берёт его ладони в свои. — Меня вообще пустят туда? — криво улыбается Джон. Пьер делано сурово поджимает губы: — Не вижу причин, почему не должны бы, mon cher. Разве что не захочешь ты сам. Но, — он заглядывает Джону в глаза, — тебе будет там хорошо. Я обещаю. Он не станет советовать обсудить этот вопрос со специалистом. Пусть Джон сделает это сам — если сочтёт нужным. У Джона будто разжимается тугая пружина где-то глубоко внутри — опускаются напряжённые плечи, лукаво блестят глаза. — Хорошо? — весело спрашивает он. Вряд ли это веселье полностью искреннее, но Пьеру пока хватит и того. — Покажешь, как именно? — И опрокидывает Пьера поперёк кровати, так что тот свешивается головой вниз, и шея так удобно подставлена под поцелуи… — Джон, Джон, — горячечно шепчет Пьер, — подожди… Он прижимает пальцы к чужим сухим губам. Колокола Сент-Питер призывают на утреннюю службу.