...и три согласия

— Жених — ужасно странное слово, — задумчиво говорит Пьер Кошон. — Не уверен, что оно мне нравится — особенно применительно ко мне же. — Тебе больше нравилось быть моим любовником? — вкрадчиво интересуется Джон Тэлбот, и неясно, чего в его тоне больше: тревоги или заигрывания. Пьер окидывает его долгим взглядом и щурится: — Может быть. А может, мне просто не терпится стать твоим супругом. Тэлбот замирает на середине движения и растерянно хмыкает, но даже не пытается скрыть довольную улыбку. — Завтра, — негромко говорит Пьер и убирает за ухо прядь волос, неудачно упавшую на страницу. Будто Джон нуждается в напоминаниях. Будто не было репетиций — репетиции, всего одной, церемония проста почти до непристойности, но, mon cher, тебе ведь нужно было это напоминание о реальности, non? — будто бы выглаженная одежда не висит в шкафу в чехлах, в недосягаемости для вездесущей собачьей шерсти, будто Джон не вертит весь вечер перстень на безымянном пальце, пока Пьер почти силой не вкладывает ему в руки свою ладонь — и впервые не снимает собственное кольцо перед сном. Будто бы у него самого не слабеют ноги от одной только мысли… — Завтра, — эхом отзывается Джон и стискивает его руку так сильно, что металл впивается в кожу. Пьер едва заметно морщится, Джон поспешно отпускает его и коротко целует пальцы. Лежать на животе с книгой — сущий кошмар, кто только придумал, будто бы это удобно. Локоть у Пьера затёк десять минут назад, поясницу свело и того раньше, очки норовят сползти с носа, а волосы лезут в лицо. Пьер борется с собой долгие секунды, пока Джон прижимает пальцы свободной его руки к губам и щекочет тонкую кожу у запястья бородой. А после потягивается до хруста, садится и облокачивается о плечо Тэлбота. — Подписываюсь на то, чтобы быть твоей опорой буквально? — хмыкает Джон и дует ему на плечо, заставляя тонкую прядку соскользнуть за ворот. Пьер согласно мычит и поводит плечами, ёжась от щекотки. …Джон, увлечённо разминая затёкшие мышцы, не упускает, впрочем, возможности как бы случайно расстегнуть верхнюю пуговицу пижамы. — Ты не увидишь там ничего нового, — строго возражает Пьер, целомудренно прикрывая ворот. — И что вам известно о первой брачной ночи, мессир? — Мне следует знать что-то особенное? — с преувеличенным энтузиазмом спрашивает Джон, осторожно целуя его в плечо. И Пьер Кошон сильнее, он точно сильнее сладкой дрожи где-то в животе… — Она называется «брачной» не просто так, — назидательно сообщает он, поджав губы, и выворачивается из чужих рук. — Поэтому сегодня — нет. О, конечно, смысла в этом никакого. Но Пьеру нравится эта игра, и Джону, он знает, тоже, ничуть не меньше. И нужно ложиться спать, но вот — они лежат в одной постели, и ни у одного не находится сил погасить наконец свет. — Ты переживёшь, если я стану хранить наше свидетельство о браке на тумбочке у кровати первые… скажем, лет пять? — с кривой улыбкой уточняет Джон. — Пока не привыкну. Пьер обводит тумбочку придирчивым взглядом. — Я переживу, даже если ты поставишь его туда в рамке, — решает он. — Но, mon cher, я бы не хотел обнаружить его под подушкой. Это будет уже перебор. Джон смеётся и привлекает его к себе. Пьер откладывает книгу. Сколько уже он читает одну и ту же строчку? — Я буду называться графом-консортом? — уточняет он, сдерживая зевок. — Такой титул вообще существует? И… разве граф сейчас не твой отец? Я читал перед переговорами список твоих титулов, но… — Тебя запутали Саффолк, Уорик и Солсбери, — понимающе хмыкает Джон. — Они зовут меня Шрусбери по-дружески, вышло бы очень… некрасиво, скажи они так прилюдно. Ты прав, граф Шрусбери — мой отец. Я всего лишь виконт Ингестре по титулу учтивости, но исход очевиден, особенно теперь, когда у меня значительно меньше шансов умереть раньше отца. А ты… В нашем роду таких прецедентов не было, но, думаю, ты и правда станешь графом-консортом или вроде того. — Чрезвычайно увлекательно, — хмыкает Пьер, чувствуя, как алеют уши. Столько лет провести при дворе, в окружении графов и герцогов, смириться, что ему не стать равным им и единственный путь для него — служение Церкви, и вот теперь… Впрочем, ему ли бояться близости к королевскому двору? Пьер невесомо улыбается, вспоминая очаровательно неофициальную процедуру знакомства. Джон до сих пор кривится, будто у него болят зубы. Ничего, думает Пьер Кошон, план мести уже готов, но тебе, верному вассалу, о нём знать не следует — до поры. Впрочем, mon cher, как знать, может быть, ты бы не углядел в этом мести вовсе. А я — невыносимо мелочный человек — хотел бы полюбоваться лицом принца Генриха, когда он узнает о нашем браке тогда, когда захочу этого я, а это значит — поздно, невыносимо, тягостно поздно для того, кто любит знать. Я знаю, что это будет для него нестерпимо, mon cher, ибо в этом мы с твоим принцем схожи. — Врагам моего маршала стоит бояться вас… мессир? — иронично уточнил у него Генрих V, улучив минуту, когда Джона не будет рядом. Это, разумеется, была шутка. Вряд ли король Англии увидел угрозу в бывшем епископе. — Что же, у маршала есть враги? — выждав положенную паузу, вкрадчиво спросил Пьер — ему всегда прекрасно удавалось изображать непонимание, когда речь шла о шутках. Его Величество выглядел растерянным, вздёрнутый уголок губы изломал розовую полоску шрама на левой половине лица. А вот королева Екатерина — та рассмеялась. — Если бы речь шла о тебе, мама спросила бы то же самое, — невинно подсказал отцу принц Генрих. — Верно, — хмыкнул Его Величество, вслед за сыном целуя руку жене. — Верно. Вот, думает Пьер теперь, поглаживая шрам на запястье своего маршала кончиками пальцев, принц и расскажет своему отцу, что за ядовитую змею пригрел Джон Тэлбот. Они засыпают, так и не погасив света, и забытая книга смыкает страницы на их соединённых ладонях.

***

Строго говоря, порядок не столь важен: регистрация или венчание в церкви. Но Пьер Кошон, кажется, второй раз в жизни испытывает такой ужас при мысли о соборе. И ему нужно, ему нужно хоть что-то, за что он сможет уцепиться на тот невозможный, невообразимый случай, если Господь отвергнет его, если им не суждено будет обвенчаться, если всё рухнет, если… В регистрационном бюро на них пялятся такими дикими глазами, словно Пьер не подал все документы заранее. Джону от этого, кажется, парадоксальным образом становится легче, будто эпатировать публику — его призвание. Что до Пьера, то он ощетинивается ещё больше, а получив свидетельство, долго сжимает его в побелевших пальцах, так и не смея взглянуть, и отдаёт, только когда Джон мягко разжимает его руки, отпустив руль перед красным светофором. — Совсем не похоже на французское, — невпопад говорит Пьер. — Конечно, — невинно соглашается Джон, жадно изучая бумагу. Вероятно, ещё ни один документ не удостаивался такого пристального внимания маршала Тэлбота. …Шершавые пальцы Джона обхватывают ладонь, пробегаются по костяшкам, по чётче проступившим от волнения венам, по округлой косточке у запястья. Пьер прикрывает глаза, доверяясь его рукам. Он счастлив — и беспомощен в этом счастье. Открывая глаза, он сталкивается с таким же потерянным взглядом Джона. — Напиши своим друзьям, — подсказывает Пьер. Джон ухмыляется и фотографирует бумагу: — Они меня сожрут. Пьер кладёт голову ему на плечо, вполглаза наблюдая, как он пишет в чат. — Скажи, что это я настоял на закрытой церемонии. И пригласи вечером в паб. — Не так-то просто встретиться взрослым занятым людям, не объединённым войной, — хмыкает Тэлбот и гасит экран телефона, не дожидаясь, когда кто-нибудь прочитает его сообщение. — Может быть, — совершенно невинно мурлычет Пьер, — кое-кто мог изучить графики работы твоих друзей. Может быть, ему понадобилось составить сводную таблицу, чтобы найти подходящий всем день. Может быть, кое-кто выяснил, что этот день как раз сегодня, и счёл это знаком, что в одном известном тебе — и им — пабе следует забронировать стол, и, конечно, никто не избавлен от неожиданностей, но… Тэлбот смотрит на него дикими глазами. — Ты… — начинает он. Пьер прикладывает палец к его губам. — Разве речь шла обо мне? — наигранно удивляется он. — Вам послышалось, мессир. Джон смеётся. — Конечно, — соглашается он. — Всего лишь хотел сказать, что ты невероятен, святой Пьер. — Oui, — с достоинством отвечает Пьер Кошон. — C'est un fait irréfutable. Собор Сент-Питер встречает их непривычной пустотой, каждый шаг отдаётся гулким эхом под сводами. Пьер легонько касается пальцев Джона Тэлбота, замершего было на пороге. Это сон, думается ему. Едва ощутимый запах тонких свечей. Торжество литургии, заставляющей его сердце затрепетать в неизбывной, неутолимой тоске. Слова клятв, так легко слетающие с губ. Ободок перстня на пальце, горячий от жара чужих ладоней. Короткий, едва ли не целомудренный поцелуй. Прозрачный, невесомый свет, исходящий от витражей, лучи его — стрелы, пронизавшие его насквозь. Пьер Кошон поднимает лицо свету навстречу. Будь нам свидетелем, просит он старый тёмный собор. Я не желаю иных. «Не жалеешь ли ты об этом выборе, любовь моя?» Нет, думает Пьер Кошон, на мгновение прикрывая глаза, нет. Ни единой секунды. Выйдя из собора, они, не сговариваясь, не идут к машине, а останавливаются на мосту Инглиш и долго беспомощно смотрят друг на друга. Джон Тэлбот покусывает губы, пытаясь сдержать улыбку, и убирает за уши Пьера волосы, встрёпанные беспокойным ветром. Пьер склоняет голову к плечу. Ему кажется, так уже было, только… Но нет, ни в одном из снов, никогда, никогда не стояли они так в Компьени, взявшись за руки, и Пьер Кошон никогда не прислонялся небрежно к плечу Джона Тэлбота, и Уаза едва ли похожа на Северн, и… Боль стискивает его сердце — мимолётно и всё же ощутимо. Но этот изъян, думает Пьер, так несложно исправить. — Что такое? — спрашивает Джон, склонившись к его уху, и разглаживает морщинку между бровей. — Ничего, милый мой супруг, — мурлычет Пьер в ответ. Ему нравится это слово. Оно подходит как влитое. Джон тяжело сглатывает и тянет его к машине. Его терпения хватает — Пьер немилосердно засекает время — почти на два часа. Похвальное терпение, но, когда они минуют Ковентри с его заправками и удивительно дрянным кофе, Джон шумно выдыхает и тормозит у обочины. Пьер, изучающий найденную в бардачке бумажную карту — очаровательный артефакт не довоенных, но стремительно уходящих времён, интересный не столько отсутствием современных трасс, сколько наличием нескольких ныне пострадавших от бомбёжек, — рассеянно хмыкает и невинно смотрит на него. — А есть ещё какие-то требования к… первой брачной ночи? — хрипловато спрашивает Тэлбот. Пьер вскидывает брови: — Помимо того, что ей следовало бы быть ночью? Джон издаёт страдальческий стон. Пьер смеётся и притягивает его к себе, безбожно изминая отутюженный ворот рубашки. — Может быть, в таком случае моего супруга заинтересует процесс консумации брака? — Может быть, — шепчет Тэлбот Пьеру в губы, одной рукой привлекая его к себе, а второй неловко пытаясь отодвинуть назад сиденье. — Иди ко мне. Кое-как они перебираются назад, и Пьер шипит, когда, пытаясь устроиться у Джона на коленях, бьётся затылком о потолок. Джон сдавленно смеётся, то ли гладит его голову, то ли путается пальцами в волосах, а потом опрокидывает на сиденье и долго смотрит на него сверху вниз. У Пьера перехватывает дыхание, когда маршал вкрадчиво касается его колена левой, украшенной обручальным кольцом рукой, ухмыляется, поймав его взгляд, и ведёт выше, и… И нет, Пьер никогда не сможет привыкнуть, как он сам становится и светом, и витражом, и пламенем, и тающим воском под прикосновениями чужих рук и губ. Джон почти до боли вжимает его в сиденье, торопливо гладит поясницу, обводит выступающие позвонки, сильнее надавливает на бедро, заставляя отвести ногу в сторону, и тут же царапает тонкую кожу ногтями. Пьер задыхается. Ему хочется больше, это почти невыносимо, это… С дрожащим вздохом Пьер откидывается на спину и свешивается с сиденья головой. Нахмурившись, протягивает руку и подбирает запонку, отлетевшую с его рукава. Некоторое время он рассеянно вертит её в пальцах. Джон отвлекает его, ощутимо прикусывая ключицу и тут же проводя губами по шее. — Я с вами ещё не закончил, мессир, — мурлычет он. Пьер издаёт жалобный звук, заползая обратно на сиденье. Можно было бы проявить некоторое уважение к его возрасту — но английский маршал варварски беспощаден. …Всё это кончается совершенно бессмысленной, но приятной вознёй, ушибленным о дверцу коленом и несколькими неторопливыми поцелуями. — Убедил, но от планов на ночь я не отказываюсь, — шепчет Джон. Пьер умиротворённо мычит ему на ухо и коротко целует в сгиб челюсти. То, как Тэлбот перегибается через него в попытке достать сигареты, так и не удосужившись убрать его ногу со своей поясницы, заставляет Пьера тихо ахнуть и задрожать. Нет, это чересчур, он не может позволять этому человеку творить с ним всё, что заблагорассудится! Но он позволяет снова и снова. — У тебя рубашка криво застёгнута, — весело говорит Джон, разглядывая Пьера. Маршал курит, выбравшись из машины, за спиной у него до горизонта тянутся коричневые пустые поля. Пьер пока не рискует вставать — у него всё ещё дрожат ноги. Что уж говорить, он даже не бросается поправлять рубашку, только рассеянно касается перекошенного ворота, кажется, открывая горло только сильнее. Во всяком случае, Джон облизывает губы. — Мы опоздаем, — мурлычет он и тушит об асфальт едва ли до середины сгоревшую сигарету. — Ребята будут в ярости. Пьер щурится, поджимает губы и делано задумчиво расстёгивает верхнюю пуговицу. — Полагаю, — говорит он, — это они нам простят.