Судьба

— Я завтра опоздаю, — по смятым простыням ещё можно было проследить горячий след грязного преступления против супружеской верности, а Кайя уже застегнул рубашку. Наглухо, и будто не было влипших друг в друга тел и изорванных оргазмом стонов. — У меня встреча с аудитором, а там и без отчёта ясно, что концы с концами не сойдутся. Надо разобраться, — накинул пиджак, аккуратно поправил манжеты, чтобы они выглядывали ровно столько, сколько нужно. — Ещё бы. Продажи бьют рекорды, а на упаковке приходится экономить, — разнеженная Суна, томно улыбнувшись, закинула руки за голову. — Зато Ифакат себе ещё одну квартирку в центре приобрела. Интересно, как так вышло? — и лениво потянулась на кровати, выгибаясь всем телом и прикрывая глаза. — Хм, я присмотрюсь. Задержусь на час. Полтора максимум. — Я не приду, — помпезная гостиничная люстра отбрасывала колючую тень на потолок. — Хорошо, я перенесу на пораньше, — кривую тёмно-серую лужу, похожую на одним боком подтаявшего от послеобеденного солнца дикобраза, — и встретимся как обычно. — Я больше никогда не приду, — Кайя обернулся и отошёл от зеркала, а Суна всё так же зачарованно рассматривала потолок. — А выходные? — Не выйдет. — Почему? — Потому что нам лучше остановиться. — Ферит начал что-то подозревать? — Суна только невесело усмехнулась и перевела глаза на Кайю. — Он без толпы журналистов на меня даже не смотрит, — не отводя взгляда от её лица, он возвышался над ней, спрятав руки в карманы брюк. Закупоренный в строгий костюм и напряжённый. Без капельки свободы хотя бы в расстегнутой пуговице воротника рубашки. Подчёркнуто отстраненный от её расслабленности и наготы. — Тогда почему? У нас же ещё есть время. Не меньше месяца точно, пока я разгребаю дела. — Серьёзный, повзрослевший. Желанный до дрожи в руках. Не её муж. — И Пырыл уехала. — Да, тебе без любовницы сейчас никак. — Дело не в любовнице. Дело в тебе. — Не надо, — Суна отвернулась. Резко села на кровати спиной к Кайе и осмотрелась в поисках белья. — Этот разговор сейчас не к месту. И правда некстати, спустя почти три года её жизни с новым мужем, новой фамилией и новыми надеждами, что теперь всё точно сложится. По судьбе, как должно, а счастья не было. Был свежий ремонт в спальне, завтраки и ужины из красивой посуды и три месяца сухого секса после свадьбы строго в овуляцию. Были постановочные фото для глянцевых журналов, где за улыбающимися масками, по налаженной схеме, прятались тёмные семейные тайны, прогорклые, затхлые мечты и разочарование. Разочарование, что всё это, такое манящее и желанное, оказалось лишь сверкучей радужной плёнкой на чёрной жиже. Переливчатыми разводами, под которыми не переставая булькало корхановское дерьмо, а на дне грудились обманутые ожидания. А Суна… Суна улыбалась. Уставшая от бесконечного притворства, выцветшая под ярким светом пристального внимания, Суна улыбалась всем, кто с назойливым любопытством и поддельной вежливостью подглядывал в не завешенное окно освещённого напрочь стеклянного дома, каким стала её жизнь. Сжимала кулаки, пряталась в не-синее платье и улыбалась, аккуратными, небольшими шагами идя по дороге общественных мнений от точки всеобщего порицания до размытой временем окраины снисходительного равнодушия. И вдруг, так неуместно в пасмурное утро похорон, тусклое полотно её судьбы взорвалось цветом. Испятналось незнакомыми, слишком яркими красками до рези в глазах. Агрессивно напирающими жёлтыми прямоугольниками чемоданов, острыми золотыми искорками обручальных колец, алым бархатом помады на губах Пырыл. А потом… Суне показалось, что гостиная вспыхнула, вслед за её пылающим, бешено бьющимся сердцем. От вида всё так же беспорядочно лежащих волос, от долгого внимательного взгляда на неё… и остальных конечно тоже, от краешка выглянувшей наружу мальчишеской улыбки, когда тётя во внезапном порыве обняла Кайю. Суна даже не пыталась уснуть той ночью. Накинула поверх всеобщего затишья пару часов, как обычно выжидала после ужина, и привычно спустилась вниз. Так же привычно зажгла блёклый свет над плитой, открыла винный шкаф и, прихватив за основание, вытянула бутылку. Бокал, штопор, лёгкое шуршание фольги — символы её слишком частой в последнее время бессонницы. Уверенное движение опытных рук — и звук выскользнувшей из горлышка пробки как последний штрих, досадно смазанный пунктиром тихих шагов у приоткрытой двери. Кайя. Зашёл на кухню, щёлкнул выключателем и замер, заметив Суну. После его утреннего появления в гостиной они даже глазами ни разу не пересеклись за этот день. Суматошный, тесный от толпы знакомых и не очень людей, не всегда искренних соболезнований и Пырыл, словно прилипшей к Суне неиссякаемыми настороженными взглядами. После ужина в мрачной тишине потенциальные наследнички разбрелись по углам, шепчась о завещании, а Суна сначала утешительно помолчала с Хаттуч, потом выслушала пьяное нытьё Ферита, поглаживая того по голове, и наконец спряталась ото всех под одеялом. Только от Кайи, которым до краёв были заполнены её мысли, спрятаться не удалось. Ни в покое супружеской спальни, ни в беспросветности ночи, ни в уюте маленького, почти безобидного — никто ещё не умирал от бутылки вина, ведь правда? — ритуала перед сном. Как ни бегали друг от друга, как ни мешалась под ногами его жена, а они всё равно оказались наедине. — Тоже не спится? — Да… — Суна, не поднимая головы, не спеша скручивала пробку с винта штопора, всем телом чувствуя присутствие Кайи. Ею непредвиденное и пугающее до дрожи в пальцах. — Суна… — Будешь? — зло кинув освобождённый штопор на деревянную столешницу, она решительно посмотрела на Кайю, что, привалившись плечом к навесному шкафчику, с нескрываемым жадным любопытством блуждал взглядом то по румяной щеке, то по красному уху, то по её боку в нафталиновой тёмно-синей пижаме в мелкий белый горошек. Весь в чёрном, расслабленный и загадочный. Полурасстёгнутая рубашка, неизменные тонкие цепочки на шее, руки в карманах. Образ, знакомый до боли в груди. — Нет, — Кайя, легко оттолкнувшись от шкафа, сделал осторожный шаг навстречу, протягивая руку к бутылке, — я за чаем. — Кольца мелодично звякнули о стекло, бокал наполнился вином, а Суна залюбовалась игрой света и изящностью движений, пока не наткнулась на непрошенную мысль, что он поменял не только жену, но и парфюм. А Кайя с приятной галантностью протянул бокал и, обойдя её под тихое «спасибо», лениво опёрся бедром о тумбу, непринуждённо устраиваясь в углу. — Как ты, Суна? — снова вцепился в неё внимательным взглядом и не отпускал. — Устала, — вино раскрылось на языке свежестью фруктов и мягкой, игривой перчинкой. — Очень много суеты. Ифакат в истерике мечется между журналистами, Ферит напился, запутался в ковре и опять перебил вазы в гостиной. Неуклюжий болван… три дня простояли всего, — пышное послевкусие мерцало нотами розового грейпфрута. — Гюльгюн вся в новом романе и не отлипает от телефона, Латиф слёг, прислуга не знает за что хвататься, а тётя только апатично смотрит в окно и молчит. Как с ума все посходили с этой смертью. Это же так непредсказуемо, что старикан со слабым сердцем откинется после второго инфаркта! Ой, — Суна, чуть смущённая своей неделикатной откровенностью, посмотрела на Кайю, а тот только усмехнулся, — я не задела твои родственные чувства? — Не задела. Их давно уже нет. — Это… понятно, — и кивнув, Суна отвернулась, вернувшись к увлекательнейшему разглядыванию белоснежных швов между плитками фартука. Излишне нервозным движением руки заправила волосы за ухо два раз подряд и, сделав три больших глотка, отставила пустой бокал в сторону. А Кайя, ненавязчиво сократив дистанцию, пока Суна пересчитывала подвешенные над столешницей кружки, снова его наполнил и отдалился. — Я не об этом спрашивал. Суна, — он дождался её прямого, чуть растерянного взгляда и только потом продолжил, — как ты? Счастлива? — Допустим. — А что так сдержанно? Ты же теперь замужем за настоящим Корханом, — подмороженная ледяным сарказмом улыбка Кайи вышла неровной, колючей. — Или одной фамилии для счастья оказалось маловато? — Ты до сих пор злишься? — Ну что ты, разве у меня есть повод? — Это глупо, Кайя, — от той интенсивности, с которой холодные пальцы Суны беспокойно скользили вверх-вниз по изящной стеклянной ножке, последняя грозила истончиться до фатальности. — Это ведь ты прислал документы на развод. — А ты без раздумий подписала, — или растаять от сожалений и разочарования, которым горело каждое слово этой фразы. — Подписала. Теперь-то какая разница? — Действительно, никакой. Это всё ведь стоило того. Стоило же, правда? Стало тесно. В этом доме, с ним, от этих неудобных вопросов и чего-то… безымянного. Что до сих пор неприкаянно билось между ними диким раненным зверем. Покалеченным их браком, недобитым даже разводом. Выло, принуждало смотреть в глаза больного любопытства и переломанными когтями вырывало из Суны правду. Хотелось проломить ему голову, сломать хребет, заткнуть хоть как-то, потому что… — Не думаю, — ещё болело. Сколько ни отворачивайся, заливая вином. Сколько ни отстраняйся, хватаясь за новую тему и белый чайник, сжимая ручку до скрипа. — Чай. Ты же хотел… — Настигнет, прижмётся грудью к плечу, обожжёт выдохом висок, отравляя чрезмерной заботой и переливом тонких нот грейпфрута и чёрной смородины. И отступит под сдавленное «Я сделаю тебе… чай». — Буду очень признателен. Я очень соскучился, — от мимолётной паузы между словами сердце Суны пропустило удар, а потом забилось часто-часто, — по настоящему турецкому чаю, но у меня навряд ли выйдет сделать всё правильно. Кайя отошёл, а двусмысленность его слов осталась. Прошлась по Суне зубчатым колесом волнения, что проливалось водой мимо горлышка чайника, просыпа́лось заваркой на столешницу, заставляя суетиться, хватаясь за оранжевую салфетку. — Суна… — распугивать тени крадущихся вопросов резким и шумным водружением двухэтажной посудины на плиту. — А ты? — и с рваным усердием растирать по образцово чистой столешнице маленькую лужу и терпкую смесь ужасного любопытства, предвкушения и страха. Страха перед когда-то так и несостоявшимся разговором, теперь угрожающе нависшим тучей, что неизбежно и внезапно могла лопнуть от одного неосторожного взгляда, крохотного осколка сгоряча разбитого спешным разводом неназванного чувства. — Как ты? — А хорошо, — с силой смяв в кулаке напоследок, Суна медленно отложила салфетку в сторону и несмело посмотрела на Кайю. — Дела на фирме идут не так гладко, как мне бы хотелось, но всё равно очень и очень недурно. Мы собрали хорошую команду, открыли пару новых магазинов, вложились в соцсети и это приносит плоды. Ещё рано говорить, но этого год будет точно прибыльнее предыдущего. А ещё, — и, наверное, его равнодушным тоном можно было бы обмануться, если бы не воодушевление, которое то и дело настырно проскальзывало среди нарочито сухого перечисления заслуг, — мы заключили перспективную сделку с местными киношниками: осенью выйдет пара сериалов, где актёры будут в украшениях бренда. Я правда не очень понимаю, почему переговоры вёл наш лондонский филиал, а не головной офис, но… одно дело делаем. Будет хорошая реклама, я очень доволен. — Халис тоже был очень доволен. Он тебя хвалил. — Да? — склонив голову набок, Кайя едко улыбнулся. — Да. Он даже устроил праздничный ужин по этому поводу. — Жаль меня не позвали. Суна не нашлась с ответом, заменив ненужные слова и дежурные оправдания не за себя тишиной, глотком вина и взглядом в стену. Но всё равно не сдержалась, разворачиваясь к Кайе всем телом: — А кроме работы? Что у тебя нового? — только бы не про жену, только бы не. На плите чуть слышно танцами мелких пузырьков шумел чайник, ведущие в прошлое ниточки затерялись в будничной беседе, искусственная дистанция обещала безопасность и только Кайя… смотрел. Неотрывно, жадно, как раньше. — Новое… хм, не знаю. Серьёзно увлёкся сёрфингом в этом году, — и смотрел, смотрел, смотрел. Словно ласково поглаживал большими тёплыми ладонями по лицу, а Суна отогревалась. — Ты никогда не пробовала? — Нет. — Попробуй, это потрясающе. Поначалу кажется, что на доске нереально удержаться, но если проявить терпение, дать себе время привыкнуть, довериться океану, то можно его почувствовать, услышать. Поймать волну, — а дыра в груди, прожжённая отчаянием и одиночеством до черноты, затягивалась, зарастала от его слов, острых искорок жизни в интонациях, едва уловимых, чуть горчивших непонятной печалью, мечтательных улыбок лишь краешком губ, — а потом уже невозможно остановиться. Непередаваемое чувство единения со стихией. Вода будто вымывает из тебя всё лишнее: мысли, тревоги, страхи. — А что взамен? — Свобода. Чувство полёта. Азарт, — у Кайи горели глаза, а Суна тлела в осознании, что она скучала, страшно тосковала по разговорам, которых у них никогда так и не случилось. — Никогда не знаешь, что будет дальше, но в этой непредсказуемости весь кайф. В общем стоит того, чтобы гоняться за волнами по миру. — И ты гоняешься? — Да, — он мягко улыбнулся, и в этой улыбке было тепло и ласковое снисхождение к собственной слабости. — Вот недавно был в Стране Басков… — Это в… — … в Испании. В апреле покатался в Португалии. Пару раз был у нас в Корнуолле, но… мне нравится ездить подальше. Видимо, бесконечные командировки разбудили во мне какую-то страсть к новым местам, людям… — И волнам?.. — Именно, — Кайя усмехнулся, а Суна смутилась и нервно облизала губы. — Суна, а ты? Ездишь куда-то? — Что-то вроде того, — её карта путешествий хранилась винными пробками в банке из-под риса, заботливо выделенной Айшен для этих целей. Чаще всего Суна любовалась светло-соломенной Новой Зеландией. — А я всё гадала, почему в кольцах так много морской тематики: то волны, то коралловые рифы, то щу-паль-ца… — последнее слово раскромсало острым осколком неожиданного подозрения, что отлетел от растрескавшейся маски невозмутимости Кайи. — Каких кольцах? — отлетел вместе с закономерным вопросом и пытливыми глазами, от которых не спасала даже дверца навесного шкафчика и затянувшиеся поиски стакана для чая, что стоял на полке прямо перед. Щёки алели, губы жгло правдой, отрицать которую было бы глупо. И Суна не стала. Выдохнула панику и ещё невыдуманные оправдания, отставила стакан на столешницу и, закрыв шкаф, посмотрела прямо на замершего в ожидании Кайю: — Я видела твою «Сказку». Случайно наткнулась, — почти правда. Потому что сознательно Суна искала только личную страницу Кайи, спрятавшись посреди ночи в ванной. Но это было после, сильно после едкого, брошенного наотмашь вопроса Фериту от одного из поджидающих у дверей ресторана журналистов: «А почему вас с супругой не было на свадьбе кузена?». А до был ужин. Скромное, вымученно романтичное и строго публичное празднование первой годовщины их свадьбы. Суна блистала в бриллиантовых серьгах из грядущей корхановской коллекции, сияла в глянцевом очевидно-ожидаемом счастье, лучилась улыбками под вспышками камер. И до боли прикусила кончик языка от неожиданности и страха, что не сможет удержать лицо. Удержала. И перед облепившими пираньями, и в летящей сквозь разгорающийся огнями город машине. Только поздним вечером Суна не выдержала: в нехарактерном порыве жалась грудью к спине Ферита, выпрашивая хоть капельку тепла. Он только пробурчал что-то про ты-с-ума-сошла и отдельную спальню, снял с себя женские руки и отодвинулся, оставляя Суну в необъяснимом отчаянии у почти метровой пропасти выглаженных простыней на безразмерной кровати. В удушающей тишине ночи, что тяжело дышала тиканьем часов и мяла Суну в ладони до беззвучной истерики от осознания, — ясного, но запоздалого, — не выйдет. Не получится у них. Беззубые подтрунивания друг над другом во время сборов, совместные походы по модным пафосным местам и почти всегда пьяная откровенность Ферита после, что изредка растекалась до долгих монологов о его больном — это не то. Даже ребёнок — долгожданный наследник Корханов, ради появления которого Суна ограничивала себя во всём, что противоречило бы предписаниям врача, — не сделает их ближе. Пусть и необходимость искать кого-то: хандрящую Гюльгюн, Абидина с женой, громких персонажей очередного сериала, который они будут смотреть до середины ночи, лишь бы не оставаться в гнетущей тишине и тягостной компании друг друга — отпала бы сама собой, но детские крики только укрепили бы несущую стену их брака где-то между вынужденной дружбой и безысходностью. Чтобы уж не докричаться наверняка через эту преграду, которую не брали ни мягкие улыбки и ласковые уговоры, ни оголтелые скандалы после публичного разоблачения адюльтера — не нанося урона, всё отлетало от неё нескрываемым раздражением или рикошетило брошенным на вираже ссоры креслом. Трещина в большом пальце зажила, трещины от возникших противоречий зацементировали дополнительными договорённостями тщательнее прятать рандеву от глаз общественности. Ферит стал сдержаннее скандалить и больше никогда не бросался мебелью, опасаясь отдачи, а Суна обзавелась своими глазами и ушами около неконтролируемого мужа. С презрением во взгляде, Абидин, конечно же, сначала процедил короткий отказ, но буквально через неделю пришёл сам и назвал цену своей преданности. То ли после пьяного пинка от горячо любимого хозяина, то ли после вполне трезвого наутро «Не твоего ума дело. Делай, что приказали», но часто посещаемые, согласно установленному родительскому контролю, адреса его любовниц обзавелись лицами и именами. Мудрое решение мудрой жены не пускать на самотёк супружескую неверность. Не то счастье, которое Суна просила и так ждала от судьбы. То счастье мелькало каруселью красочных, абсолютно открыточных фотографий, где губы на небритой щеке, переплетённые пальцы и смазанное скоростью байка селфи в шлемах над лаконичным «Полгода❤️». То счастье слепило до слёз закатом и искоркой бриллианта на пальце, пахло белой лентой перевязанным букетом, оно смотрело на Суну в восторге распахнутыми глазами Пырыл в свадебном платье. Недоступное, недостижимое искреннее и такое простое счастье, от которого Суна отказалась сама, отвернувшись от страшной новости, к которой её истерзанное смертью сестры сердце осталось глухо. Игнорируя звонки, промолчав на невыполнимое, отчаянное «Ты очень нужна мне. Приезжай» через день после спешного отъезда Кайи из Стамбула. Он напомнил о себе в последний раз, спустя две недели мёртвой тишины, размашистой подписью в документах о разводе. Под внимательными глазами Латифа рука потянулась к телефону, но сразу сил на звонок не хватило, а потом… потом опять надо было бежать спасать Ферита. И всех остальных. Эсме угасла, стоило потухнуть экрану монитора у больничной постели. С пронзительным криком ярко вспыхнула и осыпалась прахом выветрившейся из неё жизни, за мгновение превращаясь из молодой женщины в тихую сухую старушонку, что искала неживую дочь в живой. А потом приходила в себя и рыдала до хрипоты или страшно молчала часами. Суна неохотно, но всё же согласилась с предложением тёти поместить Эсме в лечебницу с внимательным персоналом. А потом её врач, с самыми спокойными в мире глазами, аккуратно намекнул, что лучше бы Суне не приходить так часто, лучше бы не приходить вовсе, не тревожить пациентку лишний раз визитами, после которых она впадала в беспокойство и плохо спала. И Суна не тревожила. Смотрела издалека, как мама прогуливалась по двору с ухоженными клумбами, щурилась от солнца и, присев на скамейку, с отрешённым видом не перебивая слушала бесконечные рассказы Кязыма о его курицах, на которых тот помешался. Давал имена, вёл долгие беседы о разном и обустраивал загон для выгула своих крошек, забываясь в своей страсти между часами посещения. Ферит сломался намного раньше. С надрывным стоном, в больничном коридоре, между санитарной тележкой и потёртой скамейкой, сжав в кулаке прядь выпавших волос Сейран. Его предел, к которому не могли подвести ни озвученный неожиданный диагноз, ни сердитое замечание врача об утерянном времени, ни радикальная операция, после которой его жена осталась без груди. Его надтреснуло необязательное, но частое последствие курса химиотерапии, искрошив до человеческой развалины, какой он безвольно опал в руки Кайи. Вроде и опёрся о предложенную руку, вроде встал на ноги, а всё равно как-то незаметно провалился в чёрную тоску, непроницаемую и оттесняющую от необходимости видеть. Как Сейран уходила. Незаметно, плавно, по капле. Выцветала, иссыхала, становясь лишь тонким контуром весёлой и разговорчивой себя. Становясь трагедией, отчаянием и бессонными ночами. Спрятанными слезами, натужными улыбками и пустым взглядом Суны на взлохмаченный волнами Босфор по утрам. Ей казалось тогда, что ветер выдувал из неё всю усталость и страх. А потом на террасу приходил Кайя. Накрывал её плечи пледом, крепко прижимался в тёплом объятии со спины и шептал правдивое «Я рядом». Касался губами виска, и в Суну ручейками вливались силы на ещё один день неравной борьбы за сестру. Из таких дней собирались недели, месяцы, осень. Зародившаяся зимой надежда, окрепшая назло и вопреки мучительно пожирающей болезни. Надежда, окрепшая до осторожных разговоров о выписке под новый год, до слабой улыбки Сейран и приглушённых искорок в её глазах. А в декабре она умерла.