Судьба

Ферит стал безбожно много пить после похорон. Чаще всего мрачно хлестал дорогое пойло на могиле Сейран, глядя пустым взглядом в никуда, а потом устраивал бешеный спринт по ночным клубам до отключки в облёванном туалете. Тело обязательно доставляли в особняк, переодевали в чистое и прокапывали, Суна ответственно сторожила больного у кровати, а наутро заявлялся Халис с кипой бесполезных нравоучений. И всё повторялось снова, копируя предыдущий день в деталях, до тошноты. Даже турецкая пресса охладела к этому однообразному водевилю меньше чем за месяц, больше не приходя в злорадный восторг от разбитой витрины, акта мочеиспускания средь бела дня и прочих выкрутасов безутешного и невменяемого вдовца, что теперь вызывали у общественности лишь чувство брезгливого омерзения. И только Суна не сдавалась. Отпаивала водой, трясла за плечи, нелепо угрожала и опускалась до жалких уговоров. Кайя смотрел на это с каким-то обречённым пониманием, с тихим выученным смирением и не вмешивался, а потом и вовсе уехал после рокового звонка из Лондона. И больше Суне никто не мешал спасать то единственное, что осталось у неё от сестры, — Ферита, который с маниакальной настойчивостью закапывал себя заживо. Тонул, захлёбываясь своей любовью, что пережила его жену. У Суны не было выбора. Вечно стоящая на страже желаний Сейран, сросшаяся с ролью безмолвного обрамления её счастья, она не могла по-другому, оставшись у развалин того, во что верила всю свою жизнь. Поэтому день за днём, проявляя удивительное упрямство она пыталась достучаться до Ферита, продраться к нему через ругань, похмелье и попытки её обидеть. Она кричала, била его по небритым щекам, пока одним снежным, февральским утром он наконец не заметил, что в её глазах разлита такая же боль, что плескалась у него внутри. Эта боль их сблизила. Слабых, одинаково растерянных, осиротевших. Они тянулись друг к другу, забываясь в бесконечных разговорах о Сейран, уродстве жалости к себе, в негромких рассказах об антепском детстве, что слезами жгли глаза. Всё это ослепляло Ферита, накладывало желанный образ из воспоминаний на Суну, чуть растушёванную алкоголем и самообманом, и едва уловимая в ней тень Сейран становилась чётче. Каждым наклоном головы, каждой особенной интонацией голоса и изгибом робкой улыбки вырисовывая убедительный мираж поверх так непохожей, чужой жены. Ферит пытался поймать воздух. И в этой гонке не успевал напиваться ежедневно и до беспамятства, да и позорить фамилию стал не чаще раза в неделю. Особняк накрыло долгожданное, но хрупкое спокойствие, жители дома наслаждались тишиной и поредевшей толпой журналистов у ворот, и только Хаттуч не было до этого никакого дела. Её интересовало другое: — И долго ты ещё намерена здесь торчать? — она пришла, когда Суна спустилась к себе, чтобы переодеться перед ужином. — Почему ты не едешь за своим мужем, девочка? — Зачем мне к нему ехать, если он меня не ждёт, тётя? — Как это? — Он прислал документы на развод, — тонкая папка уже месяц лежала на столе. Суна изредка её отрывала, смотрела на белевшее пустотой место для её подписи и закрывала, так и не решаясь закончить эту историю. Точка вышла увесистой, резкой пощёчиной со всей силы и до звона в ушах. Едва не сносящей с ног, но Суна устояла, выпрямилась и продолжила, глядя тёте прямо в глаза: — И я подписала. — Какая же ты безмозглая идиотина выросла! И Суна не спорила. Потому что как иначе объяснить, что едва захлопнулась дверь, она кинулась к злосчастной папке, но перед тем, как поставить свою подпись, зачем-то, в необъяснимом порыве сначала медленно обвела кончиками пальцев ту, что там уже была. А потом расплакалась. Ферит так вцепился в то, что сам себе придумал, что после развода Суну конечно никуда не отпустил. Она была ему нужна, чтобы удержать от шага в пустоту, где ему было больно, страшно и одиноко. Обитатели особняка не задавали вопросов, тётушка тоже хранила молчание, и Суна осталась, теряясь в огромном доме и похожих весенних днях. И тот день был одним из череды таких же. Может только тем вечером Ферит был на чуточку более пьяным, чем теперь приходил обычно. Может только Суна была слишком растеряна появлением Латифа на пороге её комнаты задолго до этого, ещё утром, и оглушена неожиданной просьбой отдать вещи Кайи, если какие-то у неё остались. Может поэтому, уже ночью, выйдя за водой, не расслышала, как со спины подошёл Ферит и назвал её именем сестры. Смолчала, когда он вдохнул запах её волос и, положив ладони на плечи, прижался губами к шее. Может, это сама судьба вела её предписанным путём и в гостевую спальню, и Суна не стала сопротивляться ни ей, ни лихорадочным поцелуям, ни рукам под халатом. А наутро Айшен зашла в комнату снять пыльные шторы. Обо всём молниеносно прознала Ифакат, прикинула внезапно открывшиеся перспективы и сыграла на опережение, лично сообщив Халису пикантную новость ещё до завтрака. Халис грозно хмурился, а Ифакат всё говорила. Говорила и говорила о том, что раз так вышло, то надо бы женить Ферита. Что рано или поздно на горизонте обязательно появилась бы какая-то ушлая, непредсказуемая девка и охомутала бы несчастного, богатого и молодого вдовца, так что лучше уж Суна. «Мы ведь знаем Суну. Мы ведь изначально хотели Суну. Сколько неприятностей мы бы избежали, стань она сразу нашей невесткой! Мы ещё можем всё исправить. Сообразим свадебку, придумаем красивую легенду для СМИ о любви двух одиноких сердец, излечивших друг друга после смерти дорогой родственницы. И получим удобную, управляемую невестку, послушного Ферита и долгожданного, достойного нашей семьи, наследника. И я сама займусь воспитанием, господин». На наследника Ифакат давила особенно сильно и была до того убедительна, что Халис только задумчиво почесал густую бровь и согласился. И не откладывая в долгий ящик, после утреннего кофе, сперва стукнув кулаком по столу, безапелляционно заявил, что он в своём доме такого разврата не потерпит и надо жениться. Суна побледнела, Ферит удивился, долгим взглядом посмотрел перед собой, а потом сказал фирменное «Окей» и, не дожидаясь свадьбы, заперся с невестой в спальне, утоляя прорвавшуюся сквозь затяжную скорбь неконтролируемую похоть. Пустующее, но всегда накрытое место Сейран за столом заняла новая будущая жена, Ифакат занялась организацией торжества, а Суна только молча наблюдала, как безумное пророчество гадалки, устраняя препятствия одно за одним, сбывалось само собой. И снова поверила, что так и должно быть. Отдалась высшим силам, без возражений принимая всё: и нескончаемые наставления Ифакат, и вычурное платье, которое она принесла, и настойчивые приставания Ферита, всегда ведущие к торопливой, какой-то противоестественной близости, и отталкивающие пошлости, которые он шептал в процессе. Кайя такого не говорил. С ним было не так. Но Суна отгоняла лишние мысли и просто ждала хриплого выдоха и короткого мужского стона, которым всё заканчивалось. Нумеровала каждое соитие, чтобы знать сколько раз ей надо потерпеть до беременности и ничему не сопротивлялась. Судьба же. С предначертанной, обракованной реальности, пусть и не сразу, но быстро осыпались блёстки. Поначалу Ферит даже старался. Совсем не пил, крепко держал Суну за руку и с широкой улыбкой уверенно отмахивался от прессы, что с недоверием и азартом вцепилась колкими вопросами в сочинённую сказку о вспыхнувшей между отчаявшимся вдовцом и сестрой его почившей жены, — «Она ещё и бывшая жена его кузена, они все жили в одном доме, у них это давно началось!» — любви. Сходил к врачу и сдал все необходимые анализы, когда пошёл уже четвёртый месяц, а секс по рекомендованному расписанию, — хотя вне его тоже приходилось терпеть, но уже не так часто, как до свадьбы, — никак не проявлялся второй полоской, а Суне очень хотелось побыстрее. Очень хотелось передышки. Тогда-то и выяснилось, что просто так от Ферита не забеременеть, будь Суна хоть трижды здорова. К её удивлению, он принял эту новость излишне спокойно и, если бы не разбитое резной шкатулкой с колечками зеркало, даже достойно. Напряжённо помолчал и согласился на ЭКО, взяв слово, что никто не узнает, почему как у всех у них не получилось. Ферит обрадовался, искренне обрадовался, когда, несмотря на суровую статистику, первая попытка оказалась успешной. Обнял Суну, смазано чмокнул в губы и горделиво подтвердил прессе слухи о беременности супруги, а потом, уже в машине, с нездоровым блеском во взгляде, сказал, что было бы прекрасно, если бы родилась девочка. С зелёными, как у неё, глазами. Суна замерла и смогла только сдержанно кивнуть в ответ, глотая колючий ком в горле. Халис улыбнулся новости добрейшей из улыбок, Ифакат чуть не подпрыгнула от радости, Гюльгюн даже не попыталась что-то изобразить, а Хаттуч красноречиво промолчала. Ферит очень воодушевился. Не реагировал на резкую смену настроений, когда Суну накрыло гормональным штормом и лишь умилялся тому, как очаровательно её тошнило по утрам, утешающе приговаривая, что малышка Озлем стоит того, что потерпеть. На каком-то безумном кураже и внутреннем подъёме Ферит дни и ночи просиживал в мастерской и в результате даже выдал дедушке несколько эскизов. Тот их покрутил в руках, устало вздохнул и отправил, вместе с автором, на доработку под руководством более опытных коллег. Бегущие дни покалывали пальцы предчувствием большого счастья, что обещало вот-вот оказаться в руках. Седьмая неделя плавно перетекла в восьмую, когда всплыло то видео. — А ты намного беспринципнее и целеустремлённее, чем я ожидала, — решительно стуча каблуками, Ифакат заявилась около 10 утра, бесцеремонно распахивая дверь ванной, где Суна умывала лицо, только-только мучительно расставшись с завтраком. — О чём вы? Суна так и не отняла зелёное полотенце ото рта, когда вместо ответа Ифакат коснулась экрана телефона и по комнате, отскакивая грозным эхом от стен, запрыгали искажённые голоса. «— Как это возможно? Я ведь замужем, и он тоже женат. Так не бывает. — Может, чтобы это изменилось, тебе самой надо сделать первый шаг? Если не последуешь предписанному, то останешься рабой жестокой судьбы, навязанной другими. Не бойся, сделай шаг». Распухшие донельзя голоса, от которых по телу рассыпался, словно бусины с неловко порванной нити, страх. Закатился во все дальние углы и притаился невыносимой тяжестью, а Суна осела на пол. «— Ты сказала сделать первый шаг и стало хуже. Сейран вернулась в особняк. Ещё и с тётей. И как мне теперь стать его хозяйкой? — Будешь ждать. Всё, за что не заплатила, однажды кто-то отберёт. Поэтому, не бойся расплачиваться. Сделай это. Если война, то сражайся открыто. — С кем сражаться? С моей родной сестрой?» — Откуда это у вас? — спустя три гулких удара сердца в тишину, Суна всё же выдавила из себя вопрос, царапая горло, словно маленькими острыми камешками, словами. — Некий анонимный доброжелатель прислал десять минут назад. Мне и другим членам семьи: Хаттуч Корхан, Халису Хорхану, Гюльгюн Корхан, — Ифакат перечисляла медленно, вбивая каждое новое имя в Суну, как раскалённый гвоздь, вымоченный в кислоте, — хотя ей, пожалуй, всё равно, чего не скажешь о Ферите Корхане. И даже Кайю-почти-корхана-Сонмеза оповестили, а там уже и до широкой общественности рукой подать. — Боже… — буквально заставив себя, Суна подняла голову и в ужасе посмотрела на Ифакат. На её нехорошую, снисходительную усмешку, полную могущества и угрозы. На цепкие пальцы с алыми ноготками, что неприятно впились в кожу, когда холодная рука ухватила подбородок приподнимая. — Халис-ага очень рассердится, а как расстроится Ферит… — горячие слёзы беззвучно разбились насмерть о кафельный пол. — Но я тебе помогу. А за это ты будешь меня слушаться, Суна. Делать то, что я тебе скажу. Ты меня поняла? Получив слабый кивок согласия, Ифакат жёстко оттолкнула голову Суны к стене, разжимая пальцы, и ушла, напоследок громко хлопнув дверью. Догнавшие её протяжные звуки рыданий отразились на лице победной улыбкой: сыграно было просто замечательно. Через пару минут господин Халис получил очередное подтверждение бесконечной преданности Ифакат семье и ему лично, точно распознал его в её взволнованном тоне и искренних переживаниях, как бы всё не вышло наружу, как бы избежать некрасивого скандала. И без толики и крохотного намёка от неё, сам, пусть и перепоручив умелым рукам Латифа, нашёл и убрал уже порядком поднадоевшую маленькую наглую рыбку, что как-то слишком поверила в себя, решив побыть акулой и сожрать саму Ифакат, но опрометчиво сделала рассылку со своего телефона. Не сама, конечно, но кто разбирался?.. В итоге Серпиль только переломала об Ифакат зубы и ни с того, ни с сего к обеду свернула шею. Суна оказалась приятным бонусом этой аферы. Покладистая, тихая Суна, что до ужина не выходила из комнаты, а за столом не притронулась к еде и пыталась слиться со скатертью. И только ещё ниже опустила голову на недовольное замечание Халиса, что Ферит опять опаздывает. А тот влетел в особняк час спустя и с порога заявил, что потерял телефон. Был и куда-то делся. Но он всё уже уладил: съездил за новым, а горечь утраты заполировал виски. Суна, под громкое сопение супруга, ночью даже проверила: на почте — спам и пара рабочих писем, в мессенджерах — Абидин, она и Гюльгюн, в галерее — только фото эскизов. Пусто, нигде и ничего. Но Суна всё равно, настороженно и напряжённо ожидая удара, ещё несколько дней без надобности не выходила из комнаты и уж тем более старалась не оставаться с тётей наедине, а обязательные вечерние сборища за ужином отсиживала как повинность и словно на иголках, чувствуя многозначительные взгляды Ифакат, но та молчала. Спустя полнедели Суна выдохнула, а ночью проснулась от боли, расплывшейся кровавым пятном по простыне. Страх, больница, вполголоса «Мне жаль» от врача и разочарованный взгляд Ферита. Переменившийся на недоуменно-пренебрежительный, когда Суна схватила его за рукав, пытаясь удержать в палате — Ферит только резко дёрнул рукой и ушёл, оставляя её одну. Без утешений, объятий и ребёнка. — Какая же ты никчёмная! — Ифакат налетела, стоило только вернуться в особняк. — Имей в виду, что без наследника тебе будет ох как сложно задержаться в этом доме. — Кому как не вам об этом знать, госпожа Ифакат, — и, просто отпихнув её от лестницы рукой, Суна ушла, для надёжности заперев дверь спальни на замок. Ферит явился ближе к вечеру, спустя почти сутки безудержного веселья среди громкой музыки, выпивки и ласковых женщин. В мятой рубашке, с прогорклым шлейфом алкоголя, чужих духов и разоблачающих статей, где интонации ловко балансировали между сочувствием и осуждением. И грубой фразой, брошенной в пылу грянувшего скандала, что ударила жестокой пощечиной наотмашь. Почему она, а не ты. Вера в светлый, выдуманный образ испятналась, ослепительная пелена сползла вместе с торопливо стянутой окровавленной простынёй, а тонкая нить, ведущая к Сейран, резко оборвалась. И обманываться у Ферита больше не получалось: Суна была нянькой, протянутой рукой, удержавшей от падения в пропасть, родным человеком, но не его женой. Суна стала раздражать. Ферит отстранился и завёл любовницу. Ифакат недовольно поджимала губы, насев на Суну с беспрерывными угрозами и пустыми советами, Халис стучал по столу так часто, что уже не впечатляло, а Корханы стали бездонным источником новостей, к которому на водопой сбредалась вся жёлтая пресса, и любимцами публики, приходящей в восторг от сортировки чужого грязного белья. Все эти громкие заголовки и новостные ленты расстилались красной ковровой дорожкой, ведя в тупик, где тихо умирала женщина. Никому ненужная, ни на что не годная, неспособная даже выносить ребёнка, словно уже тогда Суна знала, что всё повторится снова. И не раз. Стимуляция, подсадка, 7 недель токсикоза и кровь на простыне. Ловушку, которую Суна расставила, чтобы ухватить ускользающую судьбу, захлопнулась вокруг неё самой. Обнесла глухой стеной, запирая в тесной коробке вечной мерзлоты наедине с нерастраченной нежностью, напитавшейся ядом невостребованности до уродства. И воспоминаниями, к которым было страшно прикасаться, но ещё страшнее было хоть что-то забыть. Потерять последние искорки тепла в своей холодной жизни, к которой она уже привыкла, давно сохранив от себя только форму, как цветок, охваченный морозом. Хрупкий, одинокий и ненастоящий. Суна берегла эти воспоминания, боялась затрогать и растереть краски, надорвать, прощупывая незамеченные ранее детали. Перебирала их только в невыносимые, отчаянные времена, не замечая, как беспросветная тоска кроит из них мечту. Несбыточную, навязчивую, тёплую мечту, что переливалась всем тем, что у неё когда-то было. Крепкими объятьями, протянутой после ссоры рукой и уверенным «Я рядом» у щеки. Вместо этого был особняк, громкая фамилия и обручальное кольцо. Впору, но пустое. Без тени даже махонькой истории, которую, чуть приукрасив, можно было бы рассказать внукам на ночь, убаюкивая волшебной сказкой. Сказкой, которую Кайя Суне не обещал, но теперь щедро одаривал ею других, отливая чужие трепетные, интимные истории в причудливые обручальные кольца. Хотя это было позже, много позже. А началось всё с фотографии. Слишком инаковой для профиля Кайи с редкими обновлениями и скупыми подписями снимков, с меткой мастерской и пышным, трогательным текстом под, о случайно замеченной в кафе паре, о случайно подсмотренном предложении тонкой ниткой, о случайно родившейся идее увековечить этот порыв чувств и чужое начало. Суна жадно рассматривала сделанные как из тонкой золотой верёвки кольца, узлы вдоль окружности и почему-то прятала проступающую улыбку, словно кто-то мог подсмотреть и осудить её за то, что ночь первой годовщины брака она проводит не в объятиях мужа, а в одиночестве и закрывшись в ванной. Сколько ещё было этих едва сдержанных улыбок, рвущихся против воли от каждого уведомления об обновлении. Сколько было закусанных в нетерпении губ, витиеватых, хоть и настойчивых намёков Фериту, что он как-то засиделся дома и пора бы выйти в свет и посетить любимый клуб, к примеру. Частенько после он заезжал на огонёк к одной из любовниц и оставался у той до утра или напрашивался к Абидину на стаканчик-другой, а затем заваливался на диван спать под недовольный бубнёж уже смирившейся с таким положением вещей Айшен. Суне было плевать, лишь бы ей Ферит не мешал, не лез со своей, как назло, вспыхивающей именно в эти дни требовательной жаждой к долгим разговорам с обязательно внимательным слушателем его нытья. Уговорам между строк муж внимал редко, и Суне приходилось прятаться. Крепко сжимая в руках дубликат ключа, убегать в единственное укромное место в огромном, тёмном особняке, почему-то в такие вечера казавшимся насквозь освещённым, подсматривающим за ней из-за каждого угла, в тихий полумрак прачечной. Закрываться изнутри, чтобы наедине с собой наблюдать, как шаг за шагом, модель за моделью крепло и разрасталось детище Кайи, набирая силу, подписчиков, новых мастеров в команду. Расцветало вывеской первого магазина в Кенсингтоне и улыбкой создателя на открытии. mɑsɑl. Не её сказка, но настолько чарующая и трогательная, что Суна не могла оставаться равнодушной. Не могла не фантазировать о том, что скрывалось за золотым кольцом в виде тернового венца. Или ловко скрученной в три раза гитарной струны. Изящно погнутого вокруг пальца гвоздика или тончайшей иглы с вытянутым ушком, свёрнутой ребристым боком наружу фольги от пластинки жвачки или экстравагантного мюзле. Не могла не представлять, какой была история тех двоих, чьи обручальные кольца были похожи на неожиданно изысканные гайки из белого золота. Не могла не выдумывать, забываясь в приятных мыслях о чужом счастье, которое можно было проиграть в голове по ролям, примерить на себя. Счастье, которое было ей недоступно, которое могло бы быть, но было только злое, какое-то обречённое взаимное равнодушие, глухое одиночество и робкая надежда, что когда-то она увидит то самое кольцо. Суна сама себе противоречила, путаясь в своих мыслях и желаниях, но ждала. Ведь если оно будет, значит уже неважно, значит перешагнул, отпустил и ей пора. Ведь если не будет, значит ещё помнит, значит слишком личное, значит до сих пор особенное. И она тоже. Сладкий, тёплый самообман среди холодного, безжизненного блеска её новой жизни, в которой она благословляла мужа на измены, пила по ночам, научилась играть наравне с Ифакат и контролировать себя, но всё равно растерялась от простого, обнажающего её заинтересованность вопроса прямо в глаза, хоть и не подала виду: — И как тебе? — от Кайи. — Нуу… — слова рассыпались на буквы, раскрошились, как чайные листья под кипятком, — я видела только пару. Это очень… находчиво. И красиво. И трогательно… слишком, — а громкий звук возвращения двухэтажного чайника на плиту отвлёк от показавшегося краешком чего-то настоящего. — Такая тонкая, изящная работа… Ты большой молодец, — Кайя мягко улыбнулся, кивком головы принимая похвалу, а Суна, пусть и решив, что терять ей давно уже нечего, всё же не рискнула спросить напрямую и подступалась к терзающей её теме постепенно. — Откуда эта идея? — Да как-то… навеяло, — Кайя как-то неоднозначно взмахнул рукой и под светом лампы тонкая полоска кольца на безымянном пальце сверкнула кометой и погасла. — Некоторые семейные истории начинаются спонтанно, от переизбытка чувств в моменте. Мне показалось, что возможность этот порыв запечатлеть будет иметь неплохой спрос. И оказался прав. Очень много пар хотят что-то уникальное, значащее, особенное и понятное только им. — Что-то вроде «С вас история — с нас кольцо»? — Да, да. Именно так. — Тогда почему там нет нашей истории? — Суна внезапно пошла напролом с той же стихийной порывистостью, о которой говорил Кайя. — Она ведь тоже началась спонтанно. — Ну почему же нет… — а теперь лишь осторожно, подбирал каждое слово. — Потому что нет. — Ты видела только пару колец, сама сказала. — Хорошо, я видела все пары, — и вглядывался в её лицо, оглушённый тем, как просто Суна выдала себя. Тем, как сильно билось его сердце от её решительной прямолинейности, с которой она хотела вытянуть из него правду, не отводя взгляда. — Там есть венок из голой тонкой ветки, есть венок из тропических листьев, есть свёрнутый в кольцо бамбук. Даже лист осоки, блин, в виде кольца есть, а просто веточки с листиками нет. Самшита нет. Почему? — Потому что наша история не имела ничего общего со сказкой, — а сказано было ровно-ровно, без примеси и капельки внутреннего волнения. — А, точно, — Суна отвернулась, торопливым движением вытерла щёку и обвела взглядом по контуру белоснежную плитку. Одна сторона, вторая, третья, замыкающая. Словно заперла всё лишнее и себя, оградила себя от неуместных сейчас чувств и мыслей, тяжело выдохнув. Залпом осушила бокал и, пообещав себе, что поплачет об этом позже, спряталась под вымученным гостеприимством, с притворной улыбкой берясь за чайник. — Твой чай уже готов. — Спасибо, — над стаканом вихрилось облачко пара, Суна вылила в бокал остатки вино, но пить не спешила, а Кайя, раскрыв обе дверцы настежь, залез в холодильник. — На второй полке. — Что? — Молоко на второй полке, — чуть настороженный, он оглянулся на Суну через плечо, а у неё в голове закружилась лишь одна-единственная мысль. О том, что лампочка над стеклянными полками была похожа на яркое солнце и в этих пронырливых жёлтых лучах его глаза были... другими. Она видела их когда-то давно, в прошлой жизни, где Кайя нежно держал её за руки и почти украл поцелуй, а она смущённо улыбалась и верила, что всё по-настоящему и навсегда. Ослеплённая счастьем, Суна тогда смолчала, а сейчас от маленького напоминания невыносимо ломило в груди. — У тебя зелёные глаза? — Иногда бывают… — и чуть растерянными, как сейчас. — То карие, то зелёные. Суна даже не заметила, что дурацкий вопрос вырвался из неё, зато от ответа Кайи вспыхнула моментально, чувствуя, как щёки залил румянец и загорелись уши. — Ясно. Значит мне не показалось. Это хорошо, — а в горле пересохло, но Суна только крепче стиснула в ледяной ладони бокал и перед тем, как продолжить нервно усмехнулась, — а то я могла и придумать. — Что придумать? — Кайя почему-то прошептал, а Суна покраснела, наверное, даже под волосами от жара, что просыпался по телу острой крошкой горячих мурашек от этой низкой хрипотцы. — Про глаза, — и зачем-то решила попытаться всё исправить ненужными подробностями, несмотря на готовое лопнуть от дикой паники сердце. — Чем чаще вспоминаешь, тем больше деталей находится в памяти. Крутишь, крутишь в голове, выискиваешь незамеченные мелочи и в какой-то момент становится непонятно, что было на самом деле, а что твоя фантазия. Наверно поэтому в воспоминаниях и чай слаще, и трава зеленее, и… глаза. А Кайя так и застыл, обернувшись придерживая дверцы холодильника, и всё смотрел, не сводя пристального, нечитаемого взгляда с Суны, у которой стыд и смущение пылающими пятнами поползли вниз, по шее. — Зелёные, конечно, но не такие, как трава, — смотрел, смотрел и смотрел, удерживая зрительный контакт, словно невидимую нить между ними. Нить, что блестела стальной прочностью, едва не искрила от неловкости, чуть потрескивала от напряжения. Оплелась искренней чушью и опасно натянулась. — Скорее, как мох. Да, как пожухлый мох на коре дерева. Или залежалом пне в осеннем лесу, а вокруг листики, грибочки там… — Суна, — её имя было дважды подчёркнуто хлопнувшими по очереди дверцами холодильника, — что тебе от меня нужно? Зачем ты мне всё это говоришь? — Я просто… — Кайя решительно подошёл поближе и теперь их разделяла только плита, нетронутый, уже чуть остывший чай и растерянность. — Что ты? Просто заскучала в браке и тебе снова нужен третий угол, а Абидин больше не справляется? — плита уже осталась позади, а Кайя всё приближался, и Суна не отступила только из чувства тупого противоречия, пусть выдох облегчения и вырвался сам собой, когда за три шага до он наконец остановился. — Что за глупости ты несёшь… Абидин вообще давно женат. — Ферит тоже когда-то был женат. На твоей сестре. Но это никак тебе не мешало… — Не мешало что? — «что» противно звякнуло стеклянной ножкой бокала по столешнице, а Суна даже расстроилась, что та едва сдерживаемая злость, которой пылал Кайя, так и не перекинулась на неё. Пусть хотя бы слабо затеплилась внутри от неловко отскочившего крохотного уголька, но нет. Она чувствовала её, чувствовала, как жгло лицо и шею от этой близости, но не могла согреться. — Я тебе никогда не изменяла, — а Кайя не сдержал смешка. — Да, точно, — даже кивнул, чтобы его согласие стало ещё более очевидным, и, спрятав руки в карманы, с кривой ухмылкой сделал крохотный шажок к Суне, глядя в упор, — что это я. Не изменяла, а просто плакала по другому мужику и считала ваш разрыв незаживающей раной. Не изменяла, а просто обжималась с чужим мужем по углам и пропадала с ним по ночам, не отвечая на звонки. Не изменяла, а просто забила на своего мужа и не приехала, когда так была мне нужна! — и всё его деланное равнодушие, и так сочившееся затаённой яростью по краям, лопнуло, разлетаясь по тишине кухни громкими, неподъёмными словами и разочарованием. — Я не могла тут всё бросить. — У меня умирала мама! — Я не могла оставить Ферита. — И я хоронил её один, пока ты тут ему сопли вытирала. — Ты не понимаешь, это было последняя просьба Сейран. Я ей пообещала. — Что? Греть его постель? — Она не успела остыть, — фальшивая улыбка, ставшая за эти годы обязательным атрибутом её жизни в роли идеальной глянцевой жены, сейчас не получилась, — мне повезло. Ты ведь тоже быстро утешился в объятиях Пырыл. — Ты себя слышишь вообще? — он резко приблизился, обхватил Суну за плечи и ощутимо встряхнул. — Ты мне даже не позвонила. — Я не знала, что сказать… — Поэтому просто бросила меня? — долгое мгновение он что-то выискивал в её странно блестящих глазах, мельком глянул на плотно сжатые, но всё равно заметно дрожащие губы и отпустил. — Я очень жалею, что всё вышло… так. — А я нет. Каждый получил, что хотел: я наконец освободился, а ты заняла место сестры в браке с настоящим Корханом. Скажи мне, — Кайя чуть наклонился к ней, добавляя словам интимной вкрадчивости с капелькой издевательской дружелюбности, — как это… донашивать чужую жизнь? Не жмёт? Светом позолоченная ароматная волна разбилась о мужскую грудь, рассыпаясь по подбородку мелкими каплями и влажным блеском окатив причудливые подвески в вырезе рубашки, а Суна охнула, когда Кайя перехватил её руку с опустевшим бокалом и отвёл в сторону удерживая. — Не надо так делать, — угрожающе навис над Суной и посмотрел так пронзительно, словно хотел исполосовать почерневшими глазами, — не смей так себя со мной вести. Я больше не тот влюблённый дурак, который молча терпел, пока ты вытирала об него ноги. — Жаль. Ты бы знал, как я по нему скучаю… — Суна едва коснулась свободной ладонью его щеки, но Кайя тут же спешно отнял её руку, крепко удерживая за запястье в паре сантиметров от своего лица. Она больше не касалась, но ощущение тепла его кожи показалось ещё ярче. — Су-на. Я не знаю, в какие игры ты играешь и чего добиваешься, но остановись, пока не поздно. Хорошая мысль, верная. Жаль, опоздавшая на один поцелуй. На одно порывистое прикосновение к горячим губам и до боли сжатые тонкие запястья, на одно поражение в поразительной борьбе с собой, отчаянное объятие и встречу языков во влажном тепле рта. На взаимное, пожирающее желание влипнуть друг в друга и мужские неконтролируемые руки, прокладывающие торопливый маршрут к женскому сердцу. Под пижамной кофтой, по пояснице вверх, ладонями по груди и подушечками пальцев по соскам. И с каждым жадным прикосновением Кайи весь холод нетронутости миллиметр за миллиметром лопался и расходился по коже Суны искрами, как рванули по венам пузырьки вдруг заигравшего вина. Таял до огненных всплесков в теле и сладкой слабости в ногах, тяжелел густым жаром внизу живота от жадных прикосновений до бесстыдной мысли, залитой темнотой закрытой спальни доверху, присыпанной порочной наготой. Мысли распутной и острой, что вспыхнула и под стекольный перезвон разлетелась стаей тревожных, шумных птиц. Они отпрянули друг от друга синхронно, когда где-то совсем рядом снова упало что-то тяжёлое. Не разбилось, а только грязно выругалось голосом Ферита, оглушая своей тихой вознёй в ковре случайных свидетелей его крушения. Суна одёрнула пижамную кофту, вытерла влажные губы рукавом, кое-как пригладила дрожащими руками волосы — и всё это, кидая на Кайю короткие напряжённые взгляды, а после, так и не увидев его глаз, быстро вышла. Кайя пошёл было за ней, но у дверного проёма передумал и развернулся. Откинулся затылком на стену, закрыл глаза и, спрятав сжатые кулаки в карманах брюк, прислушался к происходящему. — Ооооооо, Суна!.. — к ухабистым интонациям подосипшего голоса. — Не кричи, перебудишь всех. Ты же уже спал, Ферит. Куда тебя понесло? — к очевидному волнению, спрятанному под строгостью. — Мне надо было, чтобы меня.... — Вставай давай. — ... утешил кто-то... — Потише. Обопрись на меня. — ...кто не ты. — И как, утешился? — к смазанной в непонятную кашу возне и неожиданному глухому стуку. — Ферит, что ты разлёгся, я тебя не подниму. — Дияр не открыла мне дверь, представляешь? — И поэтому ты так нажрался? — В том числе. — Не надо опираться о вазу. Не трогай вазу, я сказала! — что-то гулко звякнуло, оттеняя возмущённый шёпот. — Лучше скажи, почему у тебя штаны порваны? — Я хотел залезть на балкон и упал в кусты. — Господи, какой ты тяжёлый, — после долгого мучительного кряхтения послышались неровные шаги. — А псиной почему воняет? — Ну, в кустах оказались собаки, — жалобно скрипнула лестница. — Почему она мне не открыла? — вопрос прозвучал не менее жалобно. — Я же ей даже спел. — Ого. Вместе с собаками? — Они мне подпевали, да. — Может ей не понравилось, что под её окном ночью скулит пьяный мужик и воет псина? — Наоборот. — Не думаю. — Суна, а ты знаешь, как надо пе... Голоса становились всё тише, слова всё неразборчивее и вместе с густой тишиной Кайе на плечи опустились жгучий стыд пополам с горьким разочарованием в себе, накрывая неприятным осознанием поверх. Он был снова ею побеждён.