Искусство зрения души

Она не видела очами; Малахиты померкли на лице, Но ощущала ли руками Искусство линий на холсте?

«Она не видела очами»

Стихотворение авторского сочинения.

      Ранее, безоблачное утро. Конец двухнедельного отпуска. Яркий запах бергамота, царящий в салоне машины, бодрил, а мелодия на причудливый лад приносила умиротворение. Привычка включать случайную радиостанцию и лишать неполный состав семьи тишины приходилась по вкусу отца. Джон недолюбливал молчание, старался заполнить каждую свободную минуту небылицами, которые с особой любовью хранились в его памяти. Всё-таки подработка таксистом соотвествовала его сангвинистическому темпераменту.       Если же его, казалось бы, бездонный запас историй исчерпывался, выручала музыка или радиопередачи. Джон любил насвистывать различные мотивы или активно участвовать в обсуждениях с радиоведущими, пускай его никто и не слышал. Будучи подростком, Климин присоединялась к отцу, и какофония голосов заканчивалась общим смехом. Сейчас это служило напоминаем о безмятежной поре детства, которое вселяло в молодую душу спокойную отраду.       Скоро, совсем скоро, Климин очутится на борту самолёта в окружении коллег. Как написала ей Нэнси, давняя подруга, их рейс будет направлен в величественную Италию, точнее небезызвестный Рим.       - Дай мне слово, что ты попробуешь настоящую пиццу, - зычный баритон врезался в слух, вытягивая её из мечтаний. - А не ту дрянь, которую продают неподалёку от дома.       - Ну, пап, - попытка смягчить настойчивость отца не вышла.       - Никаких «пап»! - безапелляционно заявил Джон. - Я жду видеоотчёта!       - К твоему сведению, я отравилась…       - Не пиццей, - опередил её и немного исправил. - А бургером.       - Между ними нет разницы, - повысила тембр голоса, однако под убедительностью отцовских слов сдалась. - Но ради тебя я попробую.       - Есть, - усмехаясь, Джон посмотрел в зеркало заднего вида и увидел закатившую глаза дочь. - А ты всё не меняешься, Климин. Как и была в десятилетнем возрасте упрямой и острой на язык, так и осталась в двадцатилетнем…       - Вообще-то мне двадцать три!       - Сути не меняет. Ты всегда будешь моей маленькой Климин, - она раздражённо фыркнула, но уголок губ приподнялся в полуулыбке.       Незначительная перепалка с отцом зарядила её приветливостью на месяцы вперёд. Ей будет не хватать его рядом. Отдых в родных стенах дома быстро пролетел, оставляя томиться стопку тёплых воспоминаний до одиноких, меланхоличных вечеров. Но Климин осознавала, что за сотни, а бывало и тысячи, миль её всегда ждёт семья. Сердечная, поддерживающая мать и шутливый, пугающе непреклонный отец. Такие непохожие, от того и такие любимые.       - Я думаю: пару минут опоздания не будут зачтены, - аккуратно начал Джон, словив недовольный взгляд. - А я что, виноват что ли? На твоей совести было рассчитать время.       - А до кого было не добудиться? - в свойственной ему манере парировала дочь, провоцируя протяжный выдох.       - Ладно, моя вина, признаю, - отец сдался под натиском малахитовых глаз. - Можешь сказать, что пыталась разбудить отца вместо того, чтобы переводить бабушку через дорогу. Будет намного актуальней.       Согласный кивок не заставил себя ждать, сопровождающийся лёгким смешком. Задорность Джона — одно из лучших качеств в его многогранном характере, по мнению дочери. Да и летний образ отца внушал весёлую лёгкость. Блистающая в солнечных лучах лысина, солнечные очки, привезённые из-за границы, брутальная мужская борода, которую он ни на что не променял бы, даже в тридцатиградусную жару.       Климин почувствовала вибрацию, передавшуюся пальцам от телефона. Нэнси спрашивала: прикрыть ли её перед начальством. Тронутая пониманием подруги она поспешила положительно ответить. Вдруг отец громко ругнулся и послышался металлический скрежет впереди. Климин молниеносно подняла голову, успев увидеть крутой вираж фуры и несколько примятых ею машин. Всё произошло за считанные секунды.       - Держись! - единственное, что крикнул Джон, прежде чем вывернуть руль и вжать по тормозу.              Климин подпрыгнула со стула, отступая и едва держась на ногах. Очи застлали непрошенные слёзы. Они начали бесконтрольно стекать по щекам, оставляя мокрый след на паркете. Как же чудесно, что мать находилась в фотостудии. Она была одна.       Кисть выпала из рук, и дрожащие ладони накрыли рот. За что над ней так издевается разум? На протяжении последних часов Климин безвылазно рисовала в своей комнате и незыблемым присутствием поддерживала творческий беспорядок. Помещение же требовало срочной уборки, так как разбросанные по всему периметру вещи так и норовили поймать ногу хозяйки, отправив её поцеловаться носом с полом.       Новая задумка навестила её пару дней назад. Новая задумка завладела её чуткой к искусству натурой, представляя себя в выгодном ракурсе для начертания в воображении. Новая задумка завладела её руками, принуждая их слиться с простым карандашом в единое целое и испещрить чарующими набросками добротную четверть скетчбука. Давно она не ощущала такого поглощения от случайной идеи. Однако мозг нахально подбрасывал болезненное воспоминание, как только она давала слабину, предаваясь любимому делу.       Малахитовые глаза давно померкли, стали похожими на поддельные, недорогие стекляшки. В них не горело огня жизни, в них не искрилось даже понимание. Климин подняла с пола кисть и тыльной стороной ладони стёрла мокроту с щёк. Это состояние было обыденностью. Как и мысли о своевременном конце. Тяга на кухню медленно подбиралась к ней со спины, собираясь в особую пору беззащитности нанести сокрушительный удар. Убедить её закончить всё здесь и сейчас. А пока что она держалась, достойно держалась.       Отогнать гнетущий порыв помогло небрежное движение правой руки. Страх испортить будущую картину заглушил тёмные мысли, собрав их в хлипкую, но надёжную до поры до времени ловушку. Пальцы смело обхватили основную принадлежность для мастерицы, окунули кончиком в чёрную краску на палитре и ловко-виртуозными мазками добавляли звёздам большую тонкость.       Климин положила начало работе месяц назад. Холст украшали частицами живущего в сознании изображения, писали ему увлекательную историю и восхищали его неописуемой красотой. Словно ей присвоили роли и художницы, и писательницы сразу. Умиротворение приютилось в грудной клетке, даря блаженную полуулыбку на устах. Редкий феномен. Она не предпочитала изгибать губы в гримасе кроме как раздражения.       Раздражения, ставшего главной причиной, почему стопка вещей теперь покоилась разбросанной на полу и превратило его в минное поле.       Привести в порядок себя времени не нашлось. Волосы были кое-как заколоты в пучок, непослушные пряди свисали на лоб и щекотали ноздри. Если ей удавалось сдувать их, то чих в помятый рукав свитера удавалось предотвратить. К сожалению, в большинстве случаев её это обходило стороной. Разводы пятен от красок больше не напоминали боевого окраса индейцев. Колючий свитер с бабушкиной поры жил не тужил и выполнял единственную функцию, за которую ему позволяли оставаться в гардеробе, — грел. Он выделялся на фоне тусклых обоев мерзопакостным рождественским настроем.       Кэйт работала с личностью, набирающей популярность в социальных сетях с огромной скоростью, и им необходимо было посетить около трёх-четырёх локаций для фотографий. Фотосессия затянется до глубокой ночи. Климин, наконец, закончила долгожданную картину, и ей померещился шорох. Резкий, глухой, неясный. Слегка мотнула головой влево, вслушиваясь в спутницу-тишину, осевшую в просторах квартиры подобно туману. Она не планировала сдаваться панике так просто. Должен быть вполне сознательный резон этому звуку. Кому понадобилась слепая художница, не видевшая солнечного света который день?       Вновь раздался шорох. Только снаружи. Потом ещё раз и ещё раз. Робкий стук по стеклу. Климин выдохнула, выпуская из лёгких дозу тревоги и чувствуя, как каждое биение сердца отдавалось в висках. Всё-таки сокрытие эмоций действовали только со стороны. Как жаль.       Она зря напугалась. Пора бы привыкнуть к незапланированным визитам. Взгляд, настойчиво направленный ей в плечо, вынудил приблизиться к окну и поднять раму.       - Неужто не рада видеть меня, Климин? - прозвучало радушно и беззаботно. По тону можно было мгновенно понять, кто это. Майкл.       Климин ушла к коридору, профессионально лавируя меж импровизированными преградами и дав необходимое пространство для гостя.       - Конечно нет, - Климин развернулась, услышав, как рама со скрипом опустилась. - И для вас я не Климин, а мисс.       - Знаешь, Климин, «мисс» без твоей очаровательной фамилии не смотрится, - то ли он полуфлиртовал, то ли он полуусмехался над ней. - Не удостоишь меня такого священного знания?       - Клеить меня сладкими речами завязывайте, - оставить его без ответа она не могла. Как же умело он играл на струнах человеческой души. - Вам итак мой номер известен.       - Твой номер не имеет смысла, если ты не пользуешься телефоном, - слова лились из него неудержимым речным потоком. - Или ты надеялась, что сможешь от меня избавиться таким образом?       - Уже потеряла веру, - сымитировала страдальческий вздох, чем пробрала его на невесомый смешок.       - К слову, у тебя плохо получается быть актрисой, Климин. - подвёл итог их словесного поединка Микеланджело, начиная бездумно проходить «минное поле». - Это не в твоём характере.       - К слову, вас сюда никто не приглашал, Майкл.       После сказанной реплики Климин дошла до холла и остановилась в преддверье кухни. Микеланджело преодолел незамысловатое препятствие в силу пережитых тренировок. Но как она смогла так быстро и неуловимо пройти это? Загадка. Она сама была сплошной загадкой для него. Незрячая, но владеющая драгоценными глазами, мертвецки худая, но черпающая из неведомых, не иссякающих источников силы, недоброжелательная к нему, но почему-то подпускающая к себе. Не близко — на расстоянии. Как и сейчас.       Он замер, не смея пошевелиться. Их разделяли жалкие ярды. А Климин казалась недосягаемой, неприступной. Как бы не бился в попытках пролить свет на её мрак, ничего не выходило. Оставалось довольствоваться лишь номером и именем. Раздражающим. Он мог выводить её на эмоции, как и проворачивал изо дня в день с Рафаэлем будучи подростком, и на этом его могущество ограничивалось. Быть эмпатом — золотая жила.       В темноте, дающей разгул её мраку, она чувствовала себя более свободной, раскрепощённой. Хоть и пристальный, при этом невинный взор тешил её самолюбие, Климин не могла позволить эмоциям взять вверх над разумом. Они оба вели игру. Она — как запретная тайна, он — как немой стражник. Почему не нарушал дистанции? Ответа, как и покоя, не было. Майкл лишь казался простым. На самом же деле он что-то прятал.       Климин скользнула по длинному коридору, проворно, бесшумно, как змея, и уселась в излюбленном углу. Микеланджело появился не сразу. Одарил кухню порцией приглушённого света лампы, занялся бытовухой — помыл посуду, расфасовал её по ящикам, протёр со стола недавнюю пыль. Небольшое пространство находилось в его распоряжении. Она не мешала. Наоборот, была благодарна за проявленную помощь. На ум пришёл любопытный довод. Вероятно, Климин его пускала в квартиру, чтобы он убирался? Звучало убеждающе, что она бесповоротно поверила в эту сомнительную истину. Или же полуправдивую?       - Соскучилась по моему фирменному чаю, Климин? - она кивнула. Потом отчаянно замотала головой. - Умница.       - Берега не путайте, Майкл, - челюсти свело от бессильной злобы. Он имел над ней преимущество. - Ваши дешёвые комплименты будут трогать только проституток.       - Как я вижу: тебе понравилось моё имя, - Микеланджело будто не слышал оскорбительной фразы. - Раз уже второй раз оно мелькает в твоей речи. Когда-то ты называла его ужасным.       - Как я вижу: вы продолжаете называть меня по имени, - копировала его стиль, получив, наконец, кружку чая. Майкл присел за другой край стола. - Хоть я вас и просила использовать «мисс».       - Увы, без твоей фамилии, не думаю, что такое будет возможным, — театрально состроил гримасу пущего отчаяния. Климин была готова покляться в этом.       - Ходжез.       - Благодарю, мисс Ходжез.       После этого промеж ними поселилось безмолвие.       Климин чувствовала проигрыш, окрашивающий сладковатый вкус чая противной горечью. Она сдалась. Она уступила ему. Как бы не пыталась сохранить части своей биографии в тени, он бессовестно продолжал их притягивать к себе. Подобная вольность каралась её неприязнью. Однако так называемая «неприязнь» имела скрытый подтекст. Ей нравилось. Нравилось вступать в колкий диалог, нравилось испытывать лёгкий гнев. В конце концов, нравилось быть живой.       Но Климин этого не признает. Слишком рано. Они не знали друг друга. Она не знала его. Где-то, на неизведанном дне души, она спрячет эти бессмысленные доводы и никогда не вернётся к ним. Ибо внутри всё погибало. Богатая душевная фауна вяла с непомерной скоростью; последние надежды гнили, так и не поднявшись до руководствующегося разума. Ибо Климин погибала снаружи. Хрупкость её рук пугала, вялость тела иногда не позволяла даже встать с кровати, чрезмерная худоба делала её похожей на эфирную фею.       Он её не знал.       Потушить огонь мыслей помог обжигающий глоток чая. Пусть он и остудил их пыл на время, но страдать под их игом ещё предстоит. Она бессознательно сжала кружку, впитывая ледяными ладонями таявшее тепло. Чудотворный напиток почти иссяк. Искушение попросить добавки внезапно нагрянул, оккупировал её существо. Этот чайный волшебник подкупал своим фирменным отваром.       Климин ощутила взгляд, начинающий фланировать по её профилю. Медленно, плавно.       - Ещё чаю? - машинальный кивок.       Он не решался подойти близко. Она оставила кружку, откидываясь на спинку стула. Едва уловимый запах сточных вод заставил её напрячься. Что Майкл забыл в канализации? Упреждая активную деятельность мозга, она постаралась не думать ни о чём. Концентрация на окружающих звуках спасла. Как же хорошо он освоился на их маленькой кухоньке. Действовал тихо, спокойно, как и передвигался.       - У тебя есть мечта? - вопрос был брошен вдогонку кружке, которую запустил по скользящей поверхности стола. Она поймала её, ничего не расплескав.       Период длительного молчания прервал вздох.       - Видеть, - одним словом поставила точку в его попытке заговорить.       Равнодушие заняло весомую часть в её облике. Микеланджело наклонил лукаво голову.       - А знаешь, какая у меня мечта, мисс Ходжез? - он начал, не надеясь завоевать хоть толику её внимания. - Побывать близ моря.       - Любопытно, - ограничилась сухим впечатлением. - Денег не хватает побывать около моря?       - Пускай будет и так, - он ухмыльнулся, польщённый её незаметной вовлечённостью. - Само по себе море имеет манящую загадочность. Возможно, она вызвана опасной непредсказуемостью перемен, которая сокрыта на невидимом дне. Потому что на поверхности оно чаще всего безмятежно, но если ты осмелишься шагнуть к нему, то тебя либо беспощадно хлестнут по ногам, либо ласково, словно по-матерински погладят.       - По мне опаснее мираж, - включилась в философское рассуждение. Он не просто так завёл подобную тематику. - В пустыне, в бесчисленных хребтах золочёного песка, есть частый феномен среди смелых путников. Они видят мираж. Он держится на расстоянии, не даёт к себе приблизиться, постоянно убегая в неведомую даль. Своей недоступностью манит, но что же запретного сокрыто в нём, что так пьянит людские умы?       Микеланджело внимал каждому слову, понимая, что она чуяла неладное, что она разгадала неладное. В который раз убедился, что она лишь кажется слабой. Климин — не просто слепая. Климин — море. Он же — не просто Майкл. Он — мираж.       Две совершенно непохожие личности. Однако его тянуло к ней. Или же к её разгадке?       Невольно погрузившись в себя, Микеланджело не заметил пропажи собеседницы. Небесные очи оторвались от созерцания пустой кружки, остывшей в ладонях, и он быстро сполоснул посуду, отправив её на исконное место. В её комнате послышался грохот. На него обрушилась детская пытливость и комочек страха. Всё ли в порядке?       Стоило ему появиться в дверном проёме, студия показалась свежее, просторнее, вещи покоились ровной стопкой в шкафу. Приподнятая рама запускала неугомонные потоки ветра, приносившие городские ароматы. Среди них присутствовала сырость. Значит, прошёл дождь. Микеланджело слегка нахмурился, представляя, какие крыши стали скользкими и непригодными для перемещения. Единственное, что нарушило впечатление, был опрокинутый мольберт.       Климин бросила в его сторону свёрнутый холст. Он, не задумываясь, поймал и с недоумением покосился на неё.       - На память.       Микеланджело аккуратно раскрыл «подарок».       Перед глазами, на бумаге разлилось море. Создалось ощущение, будто он находился под уходящим июльским солнцем, которое одаривало последней теплотой, прежде чем кануть в небытие на ближайшие часы. Редкие звёзды рассыпались по верхней части чёрного природного полотна. В прибрежном песке плавились ступни и медленно, исподволь погружались в тёмно-золотые, ещё горячие глубины. В расстоянии нескольких ярдов резвилось море. Хризалитно-чистые волны собирались в стихийную силу и мокрым смехом разбивались на мириады капель об берег. Ненавязчивый бриз щекотал обоняние.       - У меня нет слов, - очнувшись от иллюзорной занавесы, промямлил Микеланджело.       - Чтобы быть художником, не обязательно видеть то, что ты создаёшь… - она оплела его нитями интриги. - глазами.       - То есть? - с тонкой неуверенностью протянул, до сих пор не понимающий, к чему ведёт их внезапная беседа.       - Рисование — это не только изображение линий, но и чувств, - непривычная словоохотливость дала почувствовать ему некую степень свободы.       - Ты не рисуешь — ты чувствуешь? - сделал предположение и Климин полуодобрительно хмыкнула.       - Не совсем так.       Они словно заняли роли мудрой, повидавшей многое старушки и только начинающего жить, простого ребёнка.       - Художники все рисуют — это основа, - безапелляционно заявила, овевая последующие слова таинственностью. - Но каким способом?       - С помощью зрения?       - Частично верно, но есть два вида зрения — зрения глаз и зрения души. Глазам помогает мозг, проецируя нужные шаги для достижения цели и контролируя образ до точнейших мелочей. Душе же помогает сердце, наполняя каждое движение кисти эмоциями.       - А разве нет тех, кто совмещает в себе два вида зрений?       - Есть, но эти люди — редкий гений среди человечества.       - А ты к какому себя относишь?       - Ко второму.       - А как понять различия между картинами таких художников?       - Смотри, - Климин открывалась с иной стороны, - Допустим, ты пришёл в любую картинную галерею. Как определить: к какому типу принадлежит художник? Изучай его картину до того момента, пока не получишь отклик. Если в мозгу, например, посетила интересная мысль, появилась догадка о смысле картины, то, бесспорно, первый тип. Если же в душе, например, испытал разочарование, радость, разделил настрой картины, то второй тип. Если уж всё сразу, то, поздравляю, это гений современности.       - Это ты где-то вычитала?       - Нет, лишь мои наблюдения.       Климин выставила ладонь вперёд, останавливая водопад вопросов друга. Видимо, он её слишком утомил. Или же — она слишком много ему доверила. Микеланджело открыл было рот, чтобы выразить благодарность, на что получил лишь небрежный взмах опустившейся руки и поворот корпуса.       - Мисс Ходжез, - он предпринял попытку достучаться до неё и заметил слабое движение головы. - Последний вопрос, прежде чем я уйду.       Она промолчала. Как говорилось, молчание — знак согласия. Микеланджело немного приободрился.       - Можно ли зрение души назвать искусством? - непонятный блик сверкнул в малахитовых глазах. - Ведь его под силу не каждому освоить.       - Можно, - лапидарно ответила, зачем-то пробуя на вкус «термин». - Искусство зрения души. Звучит.