everything falls apart

      — Я знаю, что скоро умру.       Это ты сказал совершенно беспечно. Просто вскользь, между слов. Отрешенно. Не имеет значения. Я еще долго после этого смотрел на тебя, нахмурившись. Тогда еще не понял, боюсь ли или что-то иное.       Чем-то иным, вероятно, была злость. Злость на тебя, злость на то, что ты делаешь с собой. Что подумала бы твоя мама, если бы увидела тебя таким? Ей наверняка было бы жаль. А может она чувствовала вину и стыд за тебя. Может тоже бы злилась.       После того случая мы еще долго не виделись. В какой-то момент мне даже стало казаться, что ты вовсе умер, а я просто забыл об этом. Было бы неловко и стыдно, если бы это было правдой. Не простил бы себе.       Даже один на один со мной ты не позволял себе оголить тело, снять перчатки, задрать рукава. Весь темный и закрытый. Только розовая макушка выделяется. Жалею, что тогда не обнимал тебя, не прижимал к себе так долго и много, как только мог. Почему не ласкал тебя и не лелеял, как маленького мальчика. Ты маленький мальчик с убитой душой. Ты маленький мальчик с гниющими внутренностями. Ты маленький мальчик, который умирает.       Держать тебя на коленях, как малыша, было мило. Спокойно. Ты поджимал ноги в узких джинсах, обнимал себя за плечи. Я напевал какую-то незамысловатую добрую детскую песенку. Убаюкивал тебя. Это было поистине странно, но так уютно. Ты, закрыв глаза, поддавался. Я медленно раздевал тебя. Сперва снял кожаные перчатки без пальцев. Люблю твои руки. И пальцы твои стали такими тонкими. Ты заерзал, когда я запустил ладонь тебе под свитер. Заскулил тихое «не надо». На какое-то время я остановился и дал тебе успокоиться. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя вне зоны комфорта. Я — твоя зона комфорта.       Ты прижимал сжатые кулаки к груди, пока я вел ладонью под твоей одеждой. Вдоль спины, пересчитывая позвонки, выпирающие ребра и лопатки. Ты так похудел. Мне хотелось заплакать, просто жалко заплакать, держа тебя на руках. Ты мой маленький мальчик, которого я очень хотел спасти. Но от помощи ты отказывался. Все еще не могу понять этого.       Совсем невесомый. Не хватило смелости спросить, готов ли ты снять хотя бы свитер поверх рубашки и, видимо, еще одной футболки. Тебе стало свойственно мерзнуть при любой погоде и температуре. Даже твое тело, кажется, обреченно бросило попытки согреть само себя. Я потянулся к подолу твоей кофты, чуть повел его вверх. Ты не сопротивляешься, сглатываешь и подрагиваешь. Я продолжаю, пока ты не поднимаешь руки и свитер оказывается снят. Жмешься ко мне. Я говорю, что собираюсь уложить тебя спать, поэтому следует раздеться, чтобы не было жарко.       Ты не отвечаешь. Ты вообще редко стал отвечать мне. Молчишь и все. Я понимаю. Я знаю то чувство, когда язык немеет, когда пропадает способность выстраивать из мыслей слова, из слов предложения. Только я еще знаю, когда вовремя остановиться. Жаль, но уже слишком поздно.       Я осторожно расстегиваю первые пуговицы на твоей рубашке. Я бы давно уже запарился в трех слоях одежды, но тебе, видимо, даже холодно, раз ты так прижался ко мне.       Мне жаль, если тебе было неуютно в происходившей тогда обстановке. Я знаю, что тебе некомфортно, когда тебя раздевают, особенно когда ты всеми силами прячешь тело. И мне стыдно ставить тебя в неловкое положение, заставлять пытаться спрятать себя даже рядом со мной. Все хорошо, — я шептал, здесь только мы.       Неубедительно звучало, но ты напряженно выдохнул и позволил мне вытащить твои руки из плотных рукавов джинсовой рубашки. На одном плече след от утяжки, которую ты недавно носил на руке, чтобы зубами затянуть ее и нащупать вену. Мне так жаль видеть на твоих руках шрамы и следы от уколов. Белые полоски насечек на запястьях, ты делал себе больно. Мои глаза защипало от подступающих слез, я запрокинул голову назад, поджал губы и тяжело вздохнул. Тут же извинился, потому что ощутил, какое чувство вины на тебя накатило. Мне так стыдно, что я заставляю чувствовать тебя что-то плохое.       Прости. Я осторожно беру твое совсем легенькое тело под руки и укладываю рядом на спину. Ты смотришь на меня пустыми прикрытыми глазами. Я бы все отдал, чтобы эти голубые глазки однажды вновь засияли. Чтобы тучка ушла, чтобы появилось солнышко. Чтобы снова блестело.       Я встаю и несколько секунд оглядываю твое тело. Открыты только голова и руки. На шее тоже следы инъекций, смотреть больно. Но не больнее, чем тебе. Я беру плед и ложусь рядом, укладываю твою голову на подушку и укрываю нас. Шепчу тебе, чтобы ты предупредил, если тебе станет плохо. Обнимаю тебя за талию. Ты лежишь неподвижно. Мертвая кукла. Такое чувство, будто со мной рядом лежал труп.       Проснулся я, конечно, в одиночестве. Ты, как и подобает, незаметно сбежал, пока я спал. Мне не привыкать. Голова болит и я едва разбираю что происходит. И так каждый раз. Ты всегда сбегаешь, всегда пытаешься избежать долгих встреч, потому что тебе надо периодически заправлять свое существование дозой, а ты ни за что бы не простил себя, если бы тебя застали за этим делом.       Наши встречи становились все реже и реже, каждый раз твои щеки все более впалые, круги под глазами чернее, редкие прорези голоса шепелявее, зубов все меньше, ты становился все более похожим на старика. Болезненно худой.       Не вспомню больше моментов, когда мы ласкались вместе, пока ты был таким. Таким ужасно тощим, едва стоящим на ногах, со светлыми слегка отращенными волосами и белым-белым лицом. Я даже не знал, где теперь ты живешь. Я словно потерял связь с тобой, словно мы снова были на совершенно разных концах обрыва. Шагнет кто-то навстречу другому — провалится вниз. А что в этом низу было, я даже боялся представить.       Хотя, может, один разок был? За несколько дней или недель до того, как ты переехал в свой огромный кондоминиум. Когда посреди ночи я вдруг откуда не возьмись обнаружил тебя у себя дома. Это было что-то на перья похожее, когда мы трепетно касались друг друга. У меня дома всегда играет какая-нибудь пластинка. В тот раз это было, вероятно, что-то типа Саундгарден, и мы стояли посреди комнаты, боясь дотронуться друг до друга лишний раз. Твои тонкие пальцы плавно двигались вдоль моей талии, ты или игрался тогда, или действительно гипнотизировал меня. Голос Корнелла на фоне заставлял меня раствориться под твоими невесомыми касаниями.       Только больно было, когда ты отказался провести эту ночь вместе и просто ушел. Просто ушел, сказав мне ужасно колючее «нет» и оставив меня в замешательстве. Слез перед сном было много. Я просто не понимал, что с тобой происходит. Хотя почему не понимал? Я прекрасно все понимал. Хмурый. Героин. Все наркотики, которые ты употреблял, заперевшись в своем новом огромном кондо, я ненавидел. Ненавидел ли я тебя? Я не знаю.       

***

      Это было больно.       Это я узнал о том, что тебя уже как недели две или около того нет в живых. Что теперь никакого Лейна нет. Есть только оставшийся от него иссохший тонкий труп. Посиневшие конечности. Трупные пятна. Темные вены. Торчащий из бледной кожи шприц.       Это было очень больно.       Но никак не больнее того, как больно было тебе.       Я ничего не знаю. Не знаю, кого винить, виноват ли вообще кто-то. Я просто пролежал несколько дней в кровати. Просто думал. Я был сильно потрясен. Очень сильно.       Даже сейчас я едва нахожу силы встать, я давно не ел и не хочу вовсе. Никогда раньше я не чувствовал себя таким пустым. Из меня словно вытащили все кости и органы. Я просто пустая оболочка. Нет теперь никакого Лейна.       Нет теперь никакого тебя.       Всегда было одно: Лейн и Джерри. Ты и я. Бывал Лейн по-отдельности, но вот Джерри — нет. Только Лейн и только Лейн и Джерри. Как добавка к нему.       Мне ужасно сложно было думать, вспоминать. Вспоминать особенно больно. Я много слез вылил. А теперь пустой. Ничего не чувствую.       Может, стоит за тобой следом?