Анимус

      Катрин проснулась одна. Тусклый свет пробивался сквозь занавески, намекая, что полдень давно миновал. Она обычно не позволяла себе так много спать, но сегодня, впервые за долгое время, не почувствовала тяжести в теле.       Плотное и тёплое одеяло удерживало её в постели, словно убеждая остаться ещё на несколько минут. Но проблемы бы не исчезли сами собой. В конце концов реальность неизбежно настигла бы, как ни хотелось отсрочить её начало.       Вздохнув, Катрин отбросила одеяло и встала с кровати. По пути в свою спальню она не встретила ни души — тишина дома казалась тревожной.       Однако продлилось это недолго. Приняв душ, Катрин уже собиралась переодеться, когда до её слуха донёсся шум с первого этажа. Глухие, низкие голоса прорывались из-за стен, но даже не различая слов было ясно: спор переходил в ссору.       Катрин напряглась, наспех оделась и, не теряя времени, пулей вылетела из комнаты. Спускаясь, она чуть не перескочила через несколько ступенек, внутренне готовясь к худшему.       — Да он невыносим! — вспыхнул Сатору, махнув рукой. — Я уже деньги внёс, билеты купил!       — Ты же знал, что он откажется, — спокойно возразил Сугуру, скрестив руки на груди. — Сам ночью говорил.       — Знал. Но, чёрт возьми, я думал, вы хотя бы попробуете его уговорить!       — Что случилось? — вклинилась Катрин, едва не налетев на них.       Тоджи качнул головой:       — Рёмен никуда не полетит.       — Где он сейчас?       — На заднем дворе, — буркнул Сатору, раздражённо кивнув в сторону стеклянных дверей. — Сидит, бурчит, как старый дед.       Катрин ничего не сказала — лишь коротко кивнула и уверенно направилась к выходу. Во дворе воздух был свеж, но прохладен. У бассейна никого не оказалось, и Катрин огляделась, прислушиваясь. Тишина.       Она двинулась к зоне с мангалом и там нашла Рёмена. Он сидел в глубине двора за живой изгородью, среди клумб. Плед был небрежно накинут на плечи, однако он не пытался укутаться плотнее, словно холод его и вовсе не беспокоил. Стул под ним мерно покачивался, а сам Сукуна пристально смотрел в одну точку перед собой.       Катрин медленно подошла и опустилась на соседний стул. Парень не повернул головы, не сделал ни малейшего движения, будто даже не заметил её.       Она внимательно осмотрела его.       Раньше Сукуна казался большим, энергичным, грозным. В его движениях была уверенность, в глазах — хищный блеск. А теперь…       Руки его подрагивали, едва заметно, но непрерывно, словно в пальцах осел остаточный ток. Костяшки побелели, ногти — испещрены тонкими белыми полосами. Осунувшееся лицо с провалившимися щеками выглядело чужим, а под глазами залегли синяки. Потрескавшиеся губы, местами разодранные в кровь, были плотно сжаты.       Всё, что когда-то делало его Сукуной, растворилось и испарилось, оставив после себя лишь тело. Опустошённую оболочку, которая продолжала дышать по инерции.       — Это я предложила отправить тебя в центр, — тихо начала Катрин.       Сукуна продолжал сидеть молча, никак не реагируя.       — Я не знаю, помнишь ли ты что-нибудь из вчерашней ночи, но…       — Нет, — перебил он глухо. — Я ничего не помню.       Катрин задержала дыхание. Как и следовало ожидать. Он мог не помнить подробностей, однако его тело помнило — дрожащие пальцы, заторможенные движения, пустой взгляд говорили сами за себя.       Она осторожно накрыла его руки своими:       — Тебе нужна помощь, Сукуна.       Он сжал пальцы, словно хотел выдернуть руки, но в последний момент остановился.       — Я справлюсь сам, — сказал он и голос его звучал так, будто он убеждал не её, а себя.       — Ты не справишься сам, — мягко и без нажима возразила Катрин, отзеркаливая его слова. — То, что я вчера видела… очень напугало меня.       Сукуна сжал челюсти, его пальцы слабо дёрнулись под её руками. Он опустил голову и слегка отвернулся в сторону, скрывая лицо.       — Я знаю этот путь, — продолжила она. Голос её был ровным, однако в нём чувствовалась боль. — Пожалуйста, позволь тебе помочь.       Он тихо усмехнулся — коротко, без радости.       — Это не твоя проблема, Катрин.       Она медленно выдохнула:       — Я знаю.       Повисла тишина.       — Когда-то я уже видела, как это заканчивается, — призналась она, с трудом подбирая слова. — И я не сделала ничего.       Сукуна немного повернул голову, всё ещё пряча свой взгляд от девушки, но по его застывшей позе было ясно, что он внимательно слушал.       — Я не спасла её, — Катрин с трудом выдавливала из себя каждое слово. — Мою мать. Она умерла от передозировки. Я смотрела, как она разрушает себя, и ничего не сделала.       Сукуна молчал.       — Ты прав, это не моё дело, — продолжила она. — Я не могу спасти тебя. Но я не хочу потом думать, что снова ничего не сделала. Снова прошла мимо. Даже не попыталась.       Он резко поднял голову:       — Думаешь, я не знаю, куда это всё идёт? — его голос сорвался.       Катрин не ответила сразу.       — Я думаю, тебе страшно признаться в этом вслух.       Он дёрнулся, как от удара.       — Да мне плевать, — пробормотал он. — Я не один такой, все мы… все мы живём, как можем.       — Это не жизнь, — твёрдо сказала Катрин.       — Не тебе мне об этом говорить, — в голосе появилась злость, но в ней не было силы. Только усталость. — Считаешь, я могу просто взять и вдруг стать другим? Встать с утра, пойти на пробежку, есть здоровую пищу, слушать какого-нибудь идиота, который будет мне рассказывать про новый смысл жизни?       Он тряхнул головой:       — Это не работает. Я не такой человек. Я… Я даже не знаю, кто я без драк и этого дерьма.       — Может, стоит узнать?       Сукуна горько усмехнулся:       — Легко сказать.       Он закрыл глаза, точно пытаясь спрятаться от её слов.       Тишина. Глубокая, тяжёлая.       — Мне страшно, — прошептал Сукуна почти беззвучно.       Катрин сжала его ладонь:       — Я знаю. Мне тоже.       Ещё одна пауза.       — Но тебе помогут.       Сукуна не ответил сразу. Он провёл рукой по лицу, натянуто сглотнул, будто что-то застряло в горле:       — Я…       Катрин не торопила. Он глубоко вдохнул, сжал её ладони, затем медленно отпустил их.       — Ладно, — выдохнул он. — Я поеду.

***

      Сборы не заняли много времени, у Рёмена почти не было личных вещей. Казалось, ему совершенно всё равно, что брать с собой, а что оставить. Одежда, местами ещё с бирками, украшения, лишённые какого-либо смысла или символизма. Каждая вещь могла быть легко заменена — выбросить и купить новую. Ничего не хранило в себе истории.       Они ехали двумя машинами в сторону аэродрома у Палм-Спрингс. Без номеров, без слов.       Там, среди выжженных солнцем холмов, их уже ждал частный джет. Прямой маршрут до Камбоджи, а дальше до Пекина. Всё было устроено: Годжо, как всегда, сработал безупречно. Он пообещал, что в Китае Сукуну встретят свои люди и отвезут в закрытый реабилитационный центр.       Прощание мужчин оказалось коротким. Сухим. Даже слегка деловым.       Ни объятий, ни длинных речей. Только быстрые рукопожатия, в которых, возможно, крылось сожаление. Будто каждый из них хотел сказать что-то важное, но не нашёл слов или просто не осмелился.       Только одинокий ветер трепал волосы и проносился над раскалённой взлётной полосой.       Однако всё же, в самой глубине, под панцирем усталости и напряжения — теплилась надежда. Глупая, упрямая и почти детская: когда-нибудь, неважно где и неважно как, они ещё встретятся.       Сукуна в последний раз обернулся, молча кивнул и шагнул в самолёт.       За ним закрылась дверь, а с ней всё, что было прежде. Двигатели взвыли, рев пронёсся по пустынному аэродрому, и джет спустя время оторвался от земли.       На фоне закатного неба он исчез быстро, почти незаметно. Как и человек в нём, которого никто не должен был найти. По крайней мере, Катрин на это искренне надеялась.       Как только самолёт скрылся из виду, она почувствовала, как скованность в её плечах ослабла, словно тяжёлый груз разом с них спал.       — Прощай, Сукуна, — прошептала она и, не оборачиваясь, покинула аэродром вместе с остальными.       Гето уехал с Годжо, а Катрин осталась с Фушигуро.       Сев в машину к Тоджи, она закрыла за собой дверь и, устроившись на переднем сиденье, уставилась в окно. Небо за горизонтом медленно наливалось вечерней густотой. Ещё розовое, но уже с вкраплениями синевы, оно с каждой милей становилось темнее и глубже.       Двигатель гудел, шины шуршали по асфальту, и, казалось, никто не спешил нарушать повисшую зыбкую тишину. Однако спустя время Катрин всё же решилась.       Ведь слишком долго ей не давал покоя один вопрос.       — Так ты был женат?       Тоджи на секунду напрягся. Сказанное, похоже, застало его врасплох. Он слегка приподнял брови, а затем его губы дрогнули в неуловимой полуулыбке:       — Как-то быстро мы дошли до неловких разговоров о бывших.       — Если не хочешь, можешь не отвечать, — спокойно произнесла Катрин, не поворачиваясь к нему. — Просто интересно.       Вновь повисла пауза. Долгая, почти вязкая. Тоджи выдохнул, будто готовясь нырнуть с головой в воспоминания:       — Да, был… — наконец сказал он. — Мы развелись много лет назад.       — Почему?       — Не сошлись характерами, — отозвался он чуть иронично, почти машинально выдавая стандартный ответ.       И эта фраза прозвучала из его уст тускло, выученно. Неубедительно. Катрин уловила фальшь. Он явно не хотел углубляться в прошлое, но откровения полились потоком — в них было и облегчение от возможности честно поделиться своей историей, и невидимая ноша, которая давила на плечи Фушигуро своей тяжестью.       Бременем.       — У нас родился сын, — вдруг глухо добавил Тоджи.       Катрин резко развернулась к мужчине. Его лицо оставалось неподвижным, а взгляд — устремлённым на дорогу. Только руки на руле сжались крепче.       — У тебя всё это время был ребёнок, а ты молчал?       — Нет, — его голос против воли дрогнул. — Он скончался.       Тишина, воцарившаяся в салоне, показалась оглушающей как никогда. Катрин замерла, не зная, что сказать. Любое слово звучало в голове слишком глупо и неуместно, чтобы разбить это горькое, всепоглощающее молчание.       — Синдром внезапной детской смерти, — отрывисто продолжил Тоджи, опуская голос до шёпота. — Он был здоров, всё было хорошо. Заснул и не проснулся. В шесть месяцев. Врачи ничего не нашли. Просто… перестал дышать. Такое случается.       Катрин опустила взгляд на пальцы, впившиеся в колени. Что бы она ни сказала, это было не тем.       — Нам обоим было… непросто, — он говорил не спеша, будто с усилием, но уже не мог замолчать. — Мы пытались держаться. Быть рядом. Притворялись, что можем начать всё сначала. Но эта пустота… она разрасталась между нами. Стало невозможно быть вместе, но слишком страшно — поодиночке. Через пару лет она попросила развода. Я и не стал отговаривать.       — Мне жаль, — произнесла Катрин наконец, сдавленно и непривычно хрипло.       Тоджи ничего не ответил. Снова повисла тишина, но теперь в ней звучало что-то другое. Не просто пауза, а тень воспоминаний, оставивших на мужском сердце шрамы и рубцы.       Катрин отвернулась и невольно прижала ладонь к животу — жест интуитивный, лишённый смысла. Короткое движение оказалось болезненнее, чем ей хотелось бы признать.       В эту минуту рядом с человеком, потерявшим сына, её личная боль ожила. Не как сравнение или упрёк судьбе, а как отклик. Напоминание о собственной пустоте, но не той, что оставляет утрата. А той, что возникает от невозможности иметь то, что ты, может быть, даже и не просила.       Если она останется рядом с Тоджи, то не сможет дать ему, что когда-то у него уже было и что, возможно, он в глубине души всё ещё хотел бы вернуть. Пусть даже в другом лице и в другой жизни. Она не подарит ему сына или дочь. Не создаст нового начала.       Может, он и не желал бы больше заводить детей. Возможно, когда-то даже принял бы её бесплодие как облегчение. Катрин не знала.       Однако это было совершенно не важно. Захочет или нет — выбор в любом случае никто не предоставит.       За окном ночь окончательно вступила в свои права. Иссиня-чёрное небо опустилось на шоссе, как покрывало. И казалось, внутри машины тоже сгущалась темнота, пряча вещи, о которых не принято говорить вслух.              Дом встретил их безмолвием — ни уютным, ни тёплым. В воздухе повисла какая-то неразличимая недосказанность. Было рано ложиться спать, но при этом слишком поздно, чтобы говорить.       Каждый был вымотан. Физически и морально. В груди томилось желание исчезнуть в своём углу, спрятаться и забыться хотя бы на пару часов.       Сатору с Сугуру должны были приехать следом, но сейчас их отсутствие только подчёркивало ощущение, что в доме стало слишком просторно. Слишком пусто.       Катрин остановилась у подножия лестницы и вздохнула, будто собиралась нести наверх всю накопившуюся за поездку тяжесть.       — Спокойной ночи, Тоджи, — тихо бросила она.       И вдруг. Его рука. Горячая. Решительная. Тоджи взял Катрин за запястье мягко, но с уверенностью.       Она замерла, не оглядываясь. Лишь сердце сразу отозвалось частым биением, будто что-то очень важное зависело от того, что он скажет.       Тоджи не спешил. Его большой, чуть шершавый палец медленно скользнул по внутренней стороне её ладони. Движение было почти невесомым, но в этом касании таилось больше, чем в любых словах. Оно было нежным. Человеческим. И странно бережным.       В его глазах промелькнул огонёк, словно Тожди хотел что-то спросить. Однако это пламя быстро потухло, так и не успев облечься в слова.       В итоге он лишь медленно разжал пальцы, отпуская женскую руку.       Катрин наклонилась к нему. На щеке Тоджи остался лёгкий, почти невесомый поцелуй. Не как обещание или отказ, а как тёплая благодарность.       Она устало улыбнулась, немного виновато и по-доброму, и, развернувшись, медленно пошла вверх по лестнице. Тоджи не стал больше удерживать её. Его руки повисли вдоль тела, и теперь он просто стоял внизу, молча следя за тем, как она исчезает за поворотом лестницы.       На втором этаже было прохладнее. Комната встретила неуютной темнотой. Катрин ходила от окна к двери и обратно, раз за разом. Время тянулось, а Сугуру и Сатору всё не появлялись.       Катрин чувствовала, как тревога разрастается внутри, будто набирает силу с каждым вдохом. Сердце билось нечасто, но как-то тяжело. Всё, что она придумала, всё, что готовила, может рассыпаться, как карточный домик, если кто-то, пусть даже случайно, вытащит одну карту снизу.       Она остановилась в центре комнаты, разблокировала телефон и набрала нужный контакт:       — Привет, Хироми.       — Ване… — он запнулся, и Катрин почувствовала, как в его голосе на долю секунды прозвучала старая привязанность. Но быстро исправился: — Катрин. Ты как?       — Мне нужна твоя помощь, — прошептала она, пропустив вопрос мимо. — Это очень важно.       — Я тебя слушаю, — спокойно и с внезапной сосредоточенностью отозвался Хироми.              — Когда я напишу, тебе нужно будет отвезти Тоджи на север города. Сделай всё, чтобы он ушёл из дома.       — Что?! Ты серьёзно?       — Мне всё равно, как ты это сделаешь. Убедишь. Солжёшь. Скрутишь, если придётся. Главное, чтобы его не было. Только это.       — Катрин, что происходит? — его голос стал жёстче. — Ты хоть понимаешь, как это звучит? Ты просишь меня отвезти его чёрт знает куда, не объясняя зачем. О чём ты вообще думаешь?       — Пожалуйста, — перебила она, тише, но с упрямством. — Мне не к кому больше обратиться.       — Ты мне объяснишь, что задумала?       Катрин замолчала, а затем тяжело вздохнула, будто собираясь с силами, и ответила:       — Я не могу. Потому что знаю тебя. Ты начнёшь отговаривать. А я уже всё решила.       — Господи, девочка… — выдохнул он, и в этой фразе было столько всего: и усталость, и тревога, и бессилие, и в конце концов любовь.       — Хироми, — мягко сказала она. — Я знаю, ты хочешь уберечь меня. Всегда хотел. И я тебе за это бесконечно благодарна.       Она слабо усмехнулась сквозь сдерживаемые слёзы:       — Но я уже не та девочка.       Хироми молчал. Только дыхание в трубке. Неровное и тяжёлое. Он понимал. Даже если не хотел этого.       — Почему у меня такое чувство, что ты со мной прощаешься? — тихо спросил он, почти шёпотом.       — Я не ухожу насовсем. Просто, возможно, завтра всё станет другим. И я хотела, чтобы ты знал: я благодарна за то, что ты верил в меня больше, чем я сама.       — Я боюсь за тебя. Но если ты правда всё решила — я помогу. Буду ждать твоего сообщения.       Катрин прикрыла глаза и выдохнула:       — Спасибо.       Грустно улыбнувшись и стерев тонкую дорожку слёз с щёк, она завершила звонок.       Часы пробили полночь. План начал еле слышно трещать по швам. Катрин ходила по комнате, но снова звонить не решалась. Понимала, что расспросы дело не ускорят.       И всё же, когда в дверь наконец раздался тихий, незаметный стук, она подскочила так, будто кто-то ударил в гонг.       — Входи, — буркнула она, пропуская мужчину, и быстро заперла замок. — Ты задержался.       — Я приехал, как только смог, — прошептал он, протягивая ей конверт. — И да, извини, что не телепортировался.       — Поразительно, насколько быстро всё делается, когда есть деньги.       — В конверте только ваши с Тоджи паспорта, — уточнил Сугуру, протягивая его. — И общие билеты в международный Палм-Спрингс. А потом — индивидуальные: ваши с Тоджи в Уайтман.       — А вы из каких летите?       Он задумался, и лишь спустя пару секунд добавил, уже тише:       — Мой билет в Джон Уэйн, а у Сатору — в Кейбл. Наши документы у меня. Всё — как договаривались.       Хотя прозвучало это так, будто он проверял, помнит ли Катрин, о чём они вообще договаривались.       — Ты ему уже рассказал? — фотографируя общие билеты, она окинула Сугуру беглым взглядом.       — Если бы рассказал, то он с возмущением бы ломился уже в твою комнату, — иронично протянул Гето. — Уедешь — расскажу. Пусть сюрприз будет.       Они оба едва заметно усмехнулись, но улыбки быстро сошли на нет. Катрин вытянула из конверта паспорта. На обложке красовались фальшивые имена. Она фыркнула, качнув головой:       — Серьёзно? Дэвид? Это лучшее, что ты смог придумать?       — Я предлагал Бонни и Клайд, но мне сказали, что это будет подозрительно, — его губы растянулись в лукавой ухмылке.       — А себе тогда какое взял? — невзначай бросила Катрин, будто между делом, убирая паспорта в сумку.       — Хаку, — после короткой, почти незаметной паузы сказал он, прищурившись.       — Понятно, — кивнула она, как ни в чём не бывало, но взгляд её стал чуть пристальнее.       Достав свой старый крафт-пакет, Катрин забрала и его.       — Деньги позже.       — Ага.       — Хироми согласился. Он вытащит Тоджи. Я не знаю как, но вы не должны с ним ехать, — Катрин задумалась, а потом быстро добавила: — Лучше вообще не попадайтесь ему на глаза.       — Понял.       — Ну… я пошла.       — Удачи.       Сугуру ещё несколько секунд стоял на месте, глядя куда-то в пространство, прислушиваясь к тому, как удаляются её шаги. Потом он медленно выдохнул, сбрасывая напряжение, которое даже не показывал, а затем усмехнулся. Это выглядело бы почти по-человечески, если бы не то, как резко после этого погасла его улыбка.       Катрин осторожно, почти бесшумно спустилась по лестнице. Дом спал, как будто затаив дыхание. Она тоже не дышала, только скользила по коридору, как тень.       На первом этаже было темно и тихо. Никого.       Катрин на цыпочках прошла к входной двери, выскользнула наружу и, прикрыв её за собой, направилась к воротам. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но она не остановилась. Достала телефон. Палец завис над кнопкой вызова.       И тут внезапно раздался голос за спиной:       — Куда ты?       Она вздрогнула. Телефон чуть не выпал из рук.       Она резко обернулась и только тогда выдохнула с облегчением, увидев Сатору. Он стоял в полумраке, прислонившись к дверному косяку, с кружкой в руке и слегка взлохмаченным видом.       Катрин приложила палец к губам:       — Тише.       В одно движение она подошла ближе и увела его в сторону за угол, подальше от окон, за которыми спал Тоджи.       — Ты так спешила, что даже не заметила меня на кухне, — попытался пошутить Сатору, но голос у него был всё-таки настороженным. — Я сначала подумал, что ты лунатишь.       — Сатору, я… — Катрин говорила быстро, запинаясь, стискивая ремешок сумки. — Мне нужно уехать по делам.       Он перестал улыбаться.       — Ты сбегаешь?       — Что? — она опешила. — Нет… Я…       Катрин не успела придумать объяснение, и Сатору это почувствовал. Он чуть наклонился вперёд, всматриваясь в неё внимательнее, словно пытался прочитать между строк.       — Я не сбегаю.       — Так куда же ты идешь?       — Я скоро вернусь, обещаю. Не рассказывай никому.       — Ты странно себя ведёшь, вешаешь мне лапшу на уши и хочешь, чтобы я тебя просто отпустил?       В проеме мелькнула тень:       — Сатору.       Они оба повернулись. Сугуру стоял у двери, засунув руки в карманы.       — Отпусти её, — сказал он. — Всё под контролем. Я тебе всё объясню.       Сатору смотрел на него долго. Слишком долго. Между ними словно натянулась невидимая нить.       — Ты уверен? — тихо спросил он, не сводя с Гето глаз.       — Уверен.       Катрин метала взгляд с одного на другого. Она посмотрела на Сатору — виновато, почти с мольбой, а затем чуть кивнула Сугуру в знак благодарности.       Сатору молча отступил на шаг. Он всё ещё не понимал, что именно не так.       Но знал, чувствовал, так не должно было быть.       Катрин, не заметив его взгляда, быстро скрылась за воротами.       — Давай же, — прошептала себе под нос девушка, спускаясь к оживленной дороге и слушая гудки. — Финальная часть плана, возьми же ты наконец эту грёбаную трубку!