Анимус

      Солёный воздух наполнял лёгкие ароматом морского бриза. Солнце растекалось по океану густыми красками, превращая поверхность в дрожащую картину.       Волосы, тяжёлые от капель, прилипали к шее. Вода лениво стекала по плечам, оставляя за собой следы.       Волны набегали на берег с ритмичным шумом. Тёплый песок обнимал ступни, пробираясь между пальцев, щекоча, но не отпуская.              Где-то в отдалении перекликались чайки, вплетаясь в звуковой узор вечера.       И где-то там, за горизонтом, в размытом огненном крае, оставалась прошлая жизнь.       Та, к которой уже не хочется возвращаться.       Та, что, наконец, отпустила.       Телефон на полотенце завибрировал, нарушая момент, но не портя его окончательно. Катрин, вытерев руки, не глядя приняла звонок.       — Привет, красотка!       — Сукуна, — протянула она с неподдельной радостью и даже слегка подпрыгнула на месте. — Ну наконец-то! Как ты?       — Живой. Соки пью, с местными ругаюсь, картины пишу.        — Что?! — фыркнула она. — Ты? Картины? Не смеши меня. Хоть знаешь, с какой стороны кисть держать?       — Ну спасибо, стервочка, — усмехнулся он. — Вообще-то знаю. Даже краски не перепутал.       Он сделал паузу.       — Есть в этом что-то… Могу выплеснуть эмоции.       — Вот уж не думала, что ты такое скажешь. Скучаешь по адреналину?       — Иногда.       Рёмен снова замолчал, будто подбирая слова.       — Я был очень зол на тебя сначала. Прям… по-настоящему. Не понимал, почему ты сослала меня аж в Китай.       Он вздохнул, а затем добавил:       — Короче, давно хотел сказать… спасибо. Что позаботилась. По-своему.       Улыбка невольно тронула губы Катрин, и по телу разлилось мягкое, согревающее тепло.       — Я рада, что ты в порядке, — прошептала она, искренне.       — Сугуру на связь не выходил?       Слова повисли в воздухе, и Катрин опустила взгляд. Улыбка, только что озарившая лицо, погасла без следа, словно её вовсе и не было.       — Нет, — голос едва заметно дрогнул.       — Понятно, — глухо произнёс Рёмен. — Когда выберусь отсюда, найду его.       — Не надо.       — Надо, — отрезал он. И уже тише добавил: — Я звонил семье Сатору. Похороны прошли у них, в родном городе. Всё было… по-человечески. Как он хотел бы, наверное.       — Мне жаль, что не смогла приехать, — прошептала она, поджав ноги.       — Мне тоже.       Повисла тяжёлая, почти оглушающая тишина. Она звенела не снаружи — внутри, глубоко, в самом сердце. Тишина сжимала его в стальных тисках, и оно, словно в панике, забилось чаще, пытаясь вырваться на волю.       — Помнишь, как ты его прямо в одежде в бассейн затащила? — неожиданно весело сказал Сукуна, как если бы вернулся в тот светлый день.       — Ну, он первый толкнул, — криво улыбнулась Катрин. — А ты его подло окатил водой до этого.       — Надо же было остудить его пар от вашего первого знакомства, — рассмеялся Рёмен.              — Он потом обтекал в зале, шипя и проклиная тебя, — усмехнулась Катрин, но боль всё равно сочилась сквозь шутливые фразы.       На миг снова повисла пауза.       — Странно, — произнёс он тише, — вроде смеёмся, а внутри всё равно щемит.       Катрин выдохнула.       — Я скучаю по нему.       — Я тоже.       Они больше не говорили.       Просто молчали. Делили горе на двоих. Делили тишину, в которой он всё ещё был жив. Пусть только в воспоминаниях. Пусть уже только там.       Он был в каждом смешке, в каждом оборванном слове, в паузах. Он был рядом — не телом, но памятью; не голосом, но ощущением. Тем самым, что остаётся внутри, будто он всё ещё сидит рядом. И тоже молчит вместе с ними.       И в этой тишине он продолжал жить. Пока кто-то будет помнить, он не исчезнет.       — Ну, мне пора.       — Спасибо, что набрал.       — Береги себя, красотка, — непривычно нежно ответил Рёмен и быстро сбросил звонок.       Катрин продолжала сидеть на пляже, уставившись на воду. Волны, продолжали лениво накатывать на берег, что-то шепча, но она их не слышала. Лишь смотрела в одну точку, не моргая.       Одиночество, однако, длилось недолго. Словно из ниоткуда, сбоку возник бокал, и стекло тихо звякнуло рядом.       Катрин вздрогнула, но, подняв глаза и увидев Тоджи, слабо улыбнулась, принимая напиток.       — Кто звонил? — опускаясь рядом, уточнил он.       — Рёмен.       Тоджи не стал расспрашивать. Он сразу понял, о чём шла речь. Он не давил, не утешал, не перебивал молчание, просто находился рядом. И этого было достаточно.       Солнце медленно опускалось за горизонт, как тяжёлые бархатные шторы в конце спектакля. Всё вокруг замирало в прощальном аккорде света.       Они сидели вместе, плечом к плечу, не нуждаясь в словах. Казалось, само время здесь убаюкивало.       — Скоро стемнеет, пора идти, — с необычайной грустью проговорил Тоджи, но тут же, как бы смывая с себя настроение, добавил с ухмылкой: — Мне ещё нужно отыграться.       — Опять реванш? — Катрин приподняла бровь. — Ты не устал позориться?       — Первая игра была за мной, между прочим, — напомнил он, вставая и отряхивая песок с ладоней. — Так что, технически, я веду… ну, хотя бы в моральном зачёте.       — Хм, интересно, проиграть пять раз подряд — это теперь моральный зачёт? — протянула она, аккуратно складывая полотенце. — Признай уже: настольный теннис — не твоё.       — Это всё из-за купальника, — фыркнул Тоджи, подавая ей руку. — Он мне мешает.       — Могу вообще ходить голой, — протянула Катрин, принимая его помощь, — но так у тебя вообще не останется шансов.       — Если ты будешь ходить голой, игра моментально переместится в спальню, — ответил он с полуулыбкой, — и тогда, поверь, я буду максимально сосредоточен.       Катрин рассмеялась, не отводя взгляда.       — Сосредоточен? После того, как в прошлый раз уронил ракетку, просто потому что я нагнулась за мячом?       — Это была тактическая пауза. Я изучал траекторию.       — Ага, прямо с уровня пола?       В мужском голосе прорезался низкий бархат:       — Не жалуюсь на ракурс.       Катрин хмыкнула, качая головой.       — Ты невыносим.       В ответ он схватил её за талию и резко притянул к себе. Настолько ловко, словно они уже сотню раз повторяли это движение.       — Но ты всё равно меня любишь, — прошептал Тоджи,       Его ладонь прошлась по её спине, задержалась чуть ниже, как будто запоминая изгиб.       — Возможно, — усмехнулась Катрин, скользнув пальцами по его подбородку. — Пока выигрываю.       С ухмылкой, не отводя глаз, он игриво ущипнул её за ягодицу.       — Ничего, ночь длинная. У меня ещё будут шансы.       Выходя с тёплого, мягкого песка на прохладную плиточную тропинку, ведущую вверх к виллам, Катрин вдруг заметила силуэт. Он стоял спиной, точно посреди дороги, будто нарочно ждал её.       Светлые волосы трепал ветер. Белая рубашка, хоть и свободная, но все ещё слишком строгая для пляжа. Чёрные брюки, туфли. Весь его облик не принадлежал этому месту, этому времени. Он выглядел так, точно случайно шагнул сюда из чужой истории. Вырванный из контекста.       Катрин почувствовала, как сердце толкнулось в грудную клетку. Сперва глухо, потом быстрее. Она ускорила шаг, почти не дыша. Тоджи убрал руку с её талии, пропуская вперёд. Не было ни звука, ни жеста. Мужчина словно растворился в воздухе, оставляя после себя только странную пустоту сбоку.       Чем ближе она подходила, тем сильнее замирал мир. Всё вокруг затаило дыхание. Даже чайки умолкли. Лишь мягкий шелест волн на заднем плане напоминал, что время ещё движется.       Парень медленно обернулся.       Глаза. Ослепительно голубые, живые, сияющие — именно такие, какими она запомнила их навсегда.       — Сатору… — прошептала Катрин.       Она застыла, боясь сделать хоть шаг, как если бы любое движение могло нарушить хрупкое чудо этого мига.       Но Годжо лишь широко улыбнулся. Та самая улыбка. Та, что, казалось, ушла вместе с ним. Он распахнул руки. Открыто, молча, будто всё уже было сказано.       И Катрин рванула вперёд.       Без мыслей. Без страха.       Она бросилась к нему, вцепилась и сжала так, будто хотела удостовериться, что он не исчезнет, не растворится и не рассыпется прахом.       Он обнял её в ответ. Крепко, почти жадно, с дрожащим выдохом, прижимая ладонь к её затылку.       — Я здесь, — прошептал он. — Всё хорошо.       — Как? — вскрикнула Катрин, захлёбываясь слезами. — Ты жив! Боже, ты жив!..       Её пальцы дрожали, сжимая его рубашку.       — Тише, тише… — шептал он, проводя рукой по её спине, по волосам. Его голос звучал, как колыбельная, как штиль после шторма, как сон, что не хочет отпускать. — Я здесь. С тобой.       — Не верю… — она вскинула голову, встретилась с его бесконечно добрыми глазами. — Это и правда ты…       Он смотрел на Катрин, пытаясь запомнить каждую черту. Его ладони обняли её лицо — бережно, с трепетом, словно касаясь самой души.       — Катрин… — прошептал он. — Я пришёл попрощаться.       Мир на секунду замер. Потерял краски и звуки. Ничего кроме дыхания. Её — прерывистое, а его — ровное.       — Что? — голос сломался. — Но ты буквально восстал из мёртвых. Я не отпущу тебя!       Губы задрожали, а перед глазами вновь разлилась пелена слёз.       — Катрин, — Сатору произнёс спокойно и мягко. — Тебе пора. Пора идти дальше.       — Не говори так…       — Я всегда буду рядом. Пока ты помнишь, я всё ещё с тобой.       — Но этого мало! — вырвалось у неё. — Этого ужасно мало!       Он провёл пальцами по её щеке, стирая падающую слезу.       — Это всё, что у нас есть. Но это — по-настоящему. Даже если самого меня уже нет.       Она всхлипнула, уткнувшись в его грудь.       — Я люблю тебя, — прошептал Сатору, склоняясь ближе. Он прижался губами к её лбу. — Будь счастлива. Хотя бы за нас двоих.       Последние лучи солнца скользнули по их лицам — едва ощутимо, как прощальный взгляд, как тёплая рука, которая вот-вот отпустит.       И в этом свете она почувствовала, как Сатору начал исчезать.       Не размываться. Не растворяться. А просто становиться легче.       Воздухом. Светом. Тенью под ресницами.       Её руки всё ещё обнимали его.       Но мгновение — и уже пустоту.       Катрин стояла на дорожке. Потом — сидела на песке. Или, может, лежала. Пространство как будто больше не слушалось логики. Цвета поблёкли. Воздух потемнел. Тепло исчезло.       Лёгкий сквозняк прошёлся по телу. Запах солёного моря уступил место еле уловимому аромату постельного белья.       Что-то колыхнулось над ней. И тогда веки дрогнули.       Вдох. Второй. Медленно, вспоминая, какого это — быть здесь.       Катрин открыла глаза.       Белый потолок. Подушка под головой. Одеяло на груди. Рука сжата в кулак. Пальцы всё ещё чувствуют, как держали его. Совсем недавно. Совсем по-настоящему.       Она не заплакала. Лишь продолжала лежать, не двигаясь, позволяя утру вползти в комнату.       Однако, когда прозвенел будильник, Катрин пришлось покинуть постель. Душ. Сборы. Завтрак. Всё как обычно, на автомате. Теперь она сидела на кухне, неторопливо потягивая горячий кофе и лениво прокручивая новостную ленту на экране.       Взгляд случайно упал на часы. Стакан громко звякнул о край раковины, когда Катрин поспешно его бросила. Уже натягивая обувь на бегу, она вылетела из квартиры, чуть не забыв закрыть за собой дверь.       Такси. Пробки. Вечно не вовремя. Машины тянулись, как черепахи. Наконец, нужный адрес. Вздох на пороге. Несколько осторожных стуков.       — Доброе утро, Катрин, — с мягкой улыбкой встретила её Юки.       — Доброе, — коротко кивнула Катрин и сразу устроилась в низком жёлтом кресле.       Она отключила телефон, ставя границу между собой и внешним миром, встрепенулась и вновь посмотрела на Цукумо.       — Как вы себя чувствуете сегодня?       — Хорошо, — быстро ответила Катрин, чуть нервно поправляя прядь волос. — Ну… уже получше.       Юки терпеливо ждала, не торопила. В комнате воцарилась гулкая тишина, нарушаемая лишь лёгким тиканием часов, которые, казалось, подгоняли.       — Я… — наконец произнесла Катрин, сама удивившись, как трудно даются эти простые слова. — Мне сегодня снилось кое-что.       Юки кивнула, позволяя ей самостоятельно выбирать темп.       — Это было странно, — Катрин сжала пальцы в замок. — Мне снился пляж, море и… они.       Слова застряли где-то в горле, и она засомневалась, стоит ли вообще продолжать.       — Вам хочется рассказать подробнее?       Чуть пожав плечами, она уставилась в пол, в попытке собрать разбившийся пазл памяти.       — Я сидела на берегу, как вдруг мне позвонил Сукуна. Он был такой… — с грустью усмехнулась Катрин. — Такой живой.       — И какие чувства это у вас вызвало?       — Я… — Катрин замялась и переместила ноги, словно ей стало неудобно сидеть. — Во сне я была рада, а сейчас, как-то тошно от этого.       — От чего именно?       — Его состояние до сих пор нестабильное. Реабилитация проходит крайне тяжело, — Катрин натянуто улыбнулась и сразу же отвела взгляд, стыдясь своих эмоций.       Юки немного склонила голову:       — То есть во сне он уже прошёл через это? Был живым и полным сил?       Катрин кивнула.       — А в реальности вы видите, сколько борьбы ему ещё предстоит… и это тяжело для вас?       Катрин долго молчала. Затем, чуть слышно:       — Да.       — Может быть, — осторожно продолжила Юки, — этот сон был способом напомнить вам о надежде?       — Надежде? — нахмурилась Катрин, словно внутренне борясь с самой идеей.       — Да. Иногда, когда реальность становится невыносимой, наша психика создаёт образы. Не для того, чтобы обмануть. А чтобы удержать нас на плаву. И напомнить: путь всё ещё есть. Что впереди, где-то там, он здоров и жизнерадостен.       — Но… — голос Катрин дрогнул, — мне страшно надеяться. Вдруг я обманусь.       — Это очень честный страх, — спокойно сказала Юки. — Когда мы любим, надежда всегда идёт рука об руку с уязвимостью. И это не делает наши чувства слабостью. Наоборот — именно в этом и есть их сила.       Катрин смотрела в пол, но теперь уголки её губ чуть дрогнули.       — Может, пока достаточно просто позволить себе почувствовать радость от того звонка, который был во сне? Не обесценивая всей тяготы, которая есть в реальности.       Катрин глубоко вдохнула и, будто с усилием, позволила себе не спорить:       — Я попробую.       Снова повисло молчание. Но оно больше не давило, не подгоняло, не кололо изнутри. Напротив, в нём было что-то тёплое, даже целебное. Паузы давали время дышать и собираться с мыслями.       — Было ли ещё что-то в вашем сне, о чём вам хотелось бы рассказать?       — Да, — Катрин шевельнулась в кресле, точно ей стало тесно в собственном теле. — Сукуна хотел найти Сугуру… но я его остановила. — Она запнулась, сжала подлокотники. — Гето… его одного не было во сне.       Катрин прикусила губу и отвернулась, её взгляд потускнел.       — Но мне… — тихо продолжила она, — мне стыдно за то, что я остановила его. В том сне. Я будто помешала наказать Сугуру. Будто оправдываю его поступок.       — Может быть, — осторожно предложила Юки, — во сне вы остановили его не потому, что оправдывали, а потому, что пытались защитить Сукуну?       Катрин вскинула глаза, полные растерянности.       — Что, если ваша забота была не о предателе, а о том, кто вам дорог? Чтобы он не подвергал себя опасности снова, — продолжала Юки.       — Предатель? — Катрин усмехнулась, но в этом смехе слышалось отвращение. — Если бы я в последний момент не сдала Гето… Сатору бы не погиб.       — Катрин, напомните, пожалуйста, почему вы это сделали?       — Потому что… — она запнулась. Голос стал тише, каждое слово давалось с усилием. — Потому что Сугуру был таким же, как Наоя. Один в один. Ему было плевать на всех, на жизни, на последствия. Он никогда бы не изменился. Таким, как он, место в тюрьме.       Она сглотнула, сжав руки в кулаки.       — Но я была наивной дурой. Думала, смогу перехитрить его, подставить… А он переиграл меня. Легко.       — То есть вы не хотели навредить Сатору?       — Конечно! — воскликнула Катрин, вскакивая с места, будто её ранили. Но тут же застыла. В её взгляде что-то дрогнуло — отблеск осознания. Ещё неоформленного, но уже поднимающегося из глубин отрицания. — Конечно не хотела…       — Мне кажется, часть вас всё равно винит себя за то, что случилось. Но если бы кто-то другой рассказал вам такую же историю… Вы бы сочли её виновной?       Катрин молчала. Затем, почти слышно, не разжимая губ:       — Нет…       — Тогда, может быть, стоит попробовать позволить себе хотя бы частичку этого прощения, которое вы дарите другим?       Катрин подняла на неё намокшие глаза. Там ещё жила боль, тягостная и цепкая. Но сквозь неё впервые пробился робкий росток — не прощения, нет. Только намёк на то, что оно, может быть, когда-нибудь возможно.       Она кивнула. Едва заметно. Это не было полным «да». Но и не было «нет».       Катрин запрокинула голову, пытаясь удержать слёзы. Воздух в груди стал густым, а голос — хриплым, словно что-то внутри мешало словам выходить наружу.       — И всё равно… не знаю, смогу ли забыть его.       — Забыть кого?              — Сатору, — губы Катрин дрожали. — Во сне он прощался со мной. Был таким… светлым.       Юки кивнула, позволяя этой боли быть услышанной.       — Зачем вам его забывать?       Катрин отвернулась в попытке скрыть собственную уязвимость. Ей всё ещё не хотелось показывать слёзы, которые вот-вот готовы были пойти ручьём.       — Чтобы не было так больно.       Между ними вновь воцарилось безмолвие.       — Боль — это естественная часть процесса горевания. Она говорит о том, что между вами была связь. Что было нечто по-настоящему важное. И оно всё ещё живо внутри вас. Было бы странно, если бы вы не чувствовали этой боли.       Катрин сжала подлокотники кресла.       — Иногда нам кажется: если забудем человека — уйдёт и боль… — продолжала Юки. — Но ни любовь, ни утрата не исчезают. Они становятся частью нас. Частью нашей истории.       Катрин вздохнула, бессильно уронив руки на колени.       — Вам не нужно забывать Сатору. И не нужно выбирать между болью и памятью о нём. Можно оставить его с собой — светлого, как в вашем сне. С ним останется и ваша любовь. А боль… она со временем изменится. Она не исчезнет совсем, но станет менее невыносимой. Будет напоминать о том, что вы любили. И пережили.       Губы Катрин снова дрогнули. На этот раз от того, что в лёгких стало чуть больше воздуха. Как будто глубоко внутри что-то незаметно сдвинулось, позволив ей вдохнуть.       — Можно жить, не предавая его памяти. И не наказывая себя за то, что вы живёте.       Тишина.       Катрин опустила голову.              Одна.       Другая.       Слёзы, сдерживаемые так долго, наконец прорвались.       Они катились по щекам, оставляя горячие дорожки на коже. Но это были не те горестные, удушающие слёзы, что давили её всё это время, разъедая изнутри. Эти были другими.       Это были слёзы освобождения.       Памяти, но не ярости.       Боли, но не отчаяния.       Она плакала, прощаясь не с тем, кого потеряла, а с той частью себя, которая отказывалась принять утрату. И в каждом всхлипе было примирение.       С собой. С его памятью. С судьбой.       Катрин плакала, позволяя себе горевать. Позволяя себе жить.       Юки внимательно наблюдала за переменами в лице клиентки. Там снова собиралось что-то новое. Тяжёлое. Упрямое.       — Кажется, у вас появилось ещё одно чувство, — заметила она. — Хотите попробовать его назвать?       Катрин долго молчала, борясь с собой.       — Я… — она сжала кулаки, впиваясь ногтям в ладони, желая стереть это признание. — Я всё испортила.       Юки осталась абсолютно спокойной, давая ей пространство говорить.       — Если бы я тогда полетела с Сатору… Если бы я не выбрала остаться… с Тоджи… — она запнулась, будто его имя обожгло ей язык, — Годжо был бы жив.              Юки, хоть и едва заметно, но глубоко вздохнула.       — Вы выбирали сердцем, Катрин, — ответила она. — Вы выбрали того, к кому оно потянулось больше в тот момент. Но это не сделало вас виновной в его смерти.       Катрин мотнула головой, стараясь стряхнуть сказанное. Точно что-то внутри не пускало их добираться до сути.       — Но если бы я…       — Вы не управляли тем, что случилось, — продолжила Юки с мягким напором. — Вы не могли знать или предугадать. Не могли контролировать всё.       Катрин сжалась, как под тяжестью невыносимого груза, зарываясь пальцами в волосы.       — Тогда почему… — выдох сорвался с хрипом, почти шёпотом. — Почему у меня такое чувство, будто я лично его убила?       — Потому что, несмотря на то, что вы выбрали Тоджи, любовь к Сатору никуда не делась, — размеренно объяснила Юки. — И потому что вы — хороший человек. Хорошие люди часто ищут причину в себе, чтобы хоть как-то объяснить утрату. Найти порядок там, где его нет, и быть не может.       Катрин плотной нитью сжала губы, чтобы вновь не разрыдаться.       — Если бы я знала…       — Тогда вы бы сделали всё, чтобы его спасти. Я в этом уверена. И вы это тоже понимаете, — Юки на мгновение замолчала, давая словам осесть. — Но знать наперёд — не было в вашей власти.       Катрин задрожала. Всё её тело сжалось под напором разрывающих, смешанных чувств, которые начинали путаться с чем-то новым. С чем-то похожим на исцеляющую правду.       Однако Юки не остановилась:       — Ваш сон, ваш страх, ваши слёзы — всё это говорит не о вине. Они говорят о любви. О желании защитить тех, кто вам дорог. Тогда, сейчас… всегда.       — Но в итоге я сделала только хуже, — промямлила Катрин, не поднимая головы. — Я… я всё придумала. План. Как их прикрыть. Где они будут. Как уйдут. Всё было рассчитано.       Она смотрела в пол, будто сама себя обвиняла взглядом.       — Но всё пошло к чёрту. План развалился! — она чуть не сорвалась на крик, но сдержалась. — И Сатору… Сатору убили.       — Катрин. Учитывая то, что вы мне рассказывали… Вы действовали из заботы. Вы старались спасти всех и делали это, как могли.       Катрин прикрыла глаза, чувствуя, как в груди что-то дрогнуло.       — Это не значит, что не было ошибок. Но ошибка — не то же самое, что вина. Вы не убивали Сатору. Вы пытались его защитить.       — А в итоге… — Катрин стиснула зубы, выпрямляясь, — один погиб, второй в рехабе, третий, будь он проклят, бесследно исчез. Четвертый… отгородился от всех.       — Вы говорите о Тоджи?       Катрин кивнула.       — Он тоже появился в моём сне.       — И каким он был там?       Катрин на долю секунды улыбнулась. Грустно, почти невидимо. Слабое отражение чего-то, что когда-то было светом.       — Мы были счастливы, — прошептала она. — Всё было легко. Он смотрел на меня, как раньше. Так, будто весь мир сводился к одному моему дыханию. В его глазах не было ни тяжести, ни тени. Только тепло.       На мгновение в её взгляде вспыхнуло что-то живое, однако тут же погасло.       — А как он сейчас?       Катрин чуть заметно вздрогнула.       — Мы давно не общались, — ответила она хрипло. — Он уехал. Сменил всё: страну, людей, даже имя. Словно хотел стереть каждую ниточку, что связывала его с прошлым. Только бизнес остался прежним…       Она замолчала, ощутив почти физическую боль.       — После смерти Сатору… Он не смог этого принять, — Катрин сглотнула. — Он не вернулся. Ни к себе. Ни ко мне.       — А вы? Вернулись?       Катрин не ответила сразу. Она смотрела куда-то в стену — будто там, за этой плоской поверхностью, пряталась та жизнь, которую она потеряла. Мужчина, которого любила.       Который ушёл.       Ушёл сам.       Впервые в её жизни.       Сколько лиц ни проходило мимо — ни одно не было так близко к её сердцу. За ней охотились, её добивались, но Катрин никому не позволяла даже приблизиться. Никому — кроме него.       И стоило ей только приоткрыть дверь, впустить его в себя — он сдался. Отступил. Оставил её одну.       — Иногда мне кажется, что я тоже исчезла. Просто научилась имитировать себя.       Её голос был странно ровным, но за этим спокойствием чувствовалась безмерная усталость. Она подняла глаза, но смотрела не на Юки, а сквозь неё, куда-то в другое время.       — Интересно… он вспоминает те мгновения? — прошептала она.       Юки едва заметно улыбнулась. Не в утешение, а в согласие. Разделяя её грусть.       — А вы?       Катрин закрыла глаза. Склонила голову, словно прислушиваясь к себе. Внутри не осталось злости. И не было обиды. Лишь бесконечная благодарность. Нежность.       — Каждое…       Юки не торопилась с ответом, видя, как Катрин погрузилась в эти воспоминания.       Наконец, очень спокойно Юки проговорила:       — Возможно, сейчас вы только начинаете возвращаться. По одному слову. По одному действию. По одному дню.       Катрин едва заметно усмехнулась, её голос прозвучал колко и иронично:       — Да, ведь теперь после сессии меня ждёт работа.       — Рада это слышать! Что сегодня в планах?       — Мы будем рисовать вымышленных животных, — уголки её губ неосознанно приподнялись, — и лепить поделки из глины.       Взгляд Катрин потеплел. Она перевела его на свои ладони, как будто в них лежало что-то невидимое, но очень важное.       — Я хочу дать этим детям то, чего у меня никогда не было, — сказала она негромко. — Взрослого… Такого, который будет заботиться и любить их, несмотря ни на что.       Юки молчала, позволяя этим словам укорениться.       — Того, кто останется рядом, даже когда страшно, — добавила Катрин.       В этих простых фразах красной нитью тянулась вся её история: болезненные потери, несбывшиеся мечты… и, наконец, её собственный выбор — стать для других той, кого когда-то так не хватало ей самой.       — Вы уже стали для них тем взрослым, который когда-то был так нужен вам, — с уважением в глазах и гордостью в голосе произнесла Юки. — И, может быть, понемногу… и для себя тоже.       Катрин глубоко вздохнула — на этот раз без кома в горле. Лёгкие наполнились воздухом, а в её зрачках мелькнул свет. Робкий, но настоящий. Без тьмы, что так долго находила в ней пригодное для жизни место.       — И… ещё кое-что.       Юки вопросительно подняла брови, давая понять, что готова слушать.       — Мне позвонил адвокат, — голос Катрин звучал спокойно, но в нём чувствовалось утомление, перемешанное с облегчением. — Все обвинения против меня сняты. Официально.       — Это очень важная новость, Катрин. И очень заслуженная. Я вас поздравляю от всего сердца!       Катрин чуть кивнула, словно сама до конца не верила, что вся это длинная история так хорошо для неё закончилась.       — Суд над Николасом ещё идёт, — добавила она, уже слегка дерзко. — Но благодаря моим записям его наконец-то смогут посадить.       — И вы в этом сыграли решающую роль, — подтвердила Юки. — Это требует мужества: противостоять тому, кто причинил столько зла.       — Жаль только, что Чосо отстранили, — с досадой произнесла она. — Я надеюсь, что с ним всё будет хорошо.       — Он запустил процесс, который вы ему доверили. Агент Камо сделал важное и благородное дело перед своей отставкой.       Катрин с грустью кивнула:       — Да.       — Вы ему благодарны?       — У меня смешанные чувства. Я не хочу его осуждать за смерть Сатору. Но и не могу оправдать, ведь он — тот, кто нажал на курок.       — И он — тот, кто понёс за это ответственность.       — Тоже верно. Однако думаю, мне будет его не хватать, — улыбнулась Катрин, вскользь касаясь своих губ, будто тёплые воспоминания сами заставили пальцы проскользнуть по коже.       — В такие моменты особенно ценно, что вы продолжаете дело, которое он начал. Как ваш проект с Хироми?       — Активно развивается, — с гордостью ответила Катрин. — Я дистанционно занимаюсь организацией, налаживаю процессы, общаюсь с командой, пока Хироми представляет в суде дела девушек, пострадавших от насилия.       — Это очень сильная работа. И невероятно важная. Вы помогаете другим пройти путь, который сами когда-то прошли в одиночку.       Катрин на мгновение задумалась, потом кивнула.       — Моя работа… — начала она, подбирая слова осторожно, точно выбирая из множества оттенков один-единственный, — она не про красивые истории и не про спасение.       Она подняла глаза и встретилась взглядом с Юки. В этот раз — без привычной защиты, без масок. Как будто с тем, кто знает самое начало. Кто был рядом всегда.       — Она про насилие. Про то, как оно может сломать человека. Тихо. Почти без следов. И про то, как потом приходится собирать себя обратно по осколкам.       Юки слушала её без единого движения, так, словно хранила и саму Катрин, и её важные слова внутри себя, так, как если бы понимала её всецело, так, как если пропускала всё через свою кожу.       — Эта работа про то, как важно об этом говорить. Даже если страшно. Даже если об этом не принято заявлять. Даже если кажется, что никто не услышит.       Катрин прикрыла глаза, прислушиваясь к тому, что звучало внутри неё.       — Потому что молчание ставит на нас крест, вменяя вину.       Юки кивнула. Медленно. Почти незаметно       — Я не верю в красивые финалы, — сказала Катрин. — Но теперь я верю в то, что каждый может научиться жить. Со своей болью. Со своей правдой. Жить по-настоящему. Не идеально, но свободно.       В её голосе звучала сила.       — И я верю, что справлюсь. Может быть, не сразу. Может быть, иногда будет казаться, что всё снова рушится. Но я всё равно выберу идти.       Юки смотрела на неё с теплом. С той особенной, безмолвной заботой, которая не требовала ни похвалы, ни признания.       Словно знала это с самого начала.       Словно именно для этого Катрин когда-то и появилась.       И теперь, когда она была готова идти дальше, Юки могла её отпустить.