The Only Way It Doesn't Hurt

            Попка Юнги, неплотно обтянутая дышащей хлопковой материей, призывно торчала из-под тонкого одеяла. Парень лежал на боку, щекой на сомкнутых ладонях, словно ангел, и вымотавшийся на изнурительной тренировке накануне крепко спал. Уровень баскетбольной команды был уже не школьным, приходилось попотеть, чтобы показать себя и добиться высот, и соревновательный дух Юнги требовал победы по всем фронтам. Он и при поступлении перестраховался, решив не полагаться только на свои спортивные таланты, но и, учась весь выпускной год как загнанная лошадь, подтянул оценки и знания, и оказалось — не зря, ведь в первую же неделю пришлось экстренно забирать документы и переводиться. По вине ненавистного Жука Чон Чонгука, конечно.                    С учёбой можно было и не стараться, а как его друг и сосед по комнате Чон Хосок, воспользоваться связями родителей, все они были детьми обеспеченных и влиятельных родителей, но Юнги было западло, он хотел сам, хотел собственной победы. Будучи лидером по натуре, он никогда не сдавался и шёл на таран, сдавшись лишь один раз и в одни руки, и совсем об этом не жалел.                    Ещё было рано, но уже душно, калифорнийская жара заползла в комнату с ночи и начинала медленно захватывать территорию, в комнате кондиционер был отключен — маленькая шалость от Хо. Он знал, как друг любит спать, и не добудившись его на первую пару, злорадно предвкушая, как Кэп скоро вспарится и проснётся, выключил систему охлаждения перед уходом.                    Не встретивший его на первой паре Чон Чонгук так и понял, что его «недруг» спит, и решил, что разбудить первокурсника — его прямая ответственность. Он же староста группы, и пусть они с Мин Юнги учатся в разных, однако на одном потоке.                    Поэтому сейчас у него по подбородку чуть ли слюни не текли от соблазнительно вида. Юнги не двигался, дышал глубоко, размеренно. Как это обычно бывает, под одеялом полностью — жарко, не укрываться вовсе — холодно, а отставь наружу пятку — идеально, таким образом не укрытой частью тела баскетболиста оставалась лишь его соблазнительная пятая точка, которая цветом кожи могла посоревноваться с цветом постельного белья — белоснежная и нежная, на ней всегда оставались красные следы от шлепков, делая контраст порочно-прекрасным.                    Гуку не хотелось его пока шлёпать, но наказать за прогул — конечно, он для этого и пришёл, поэтому и прогуливает собственные пары. Он не стал медлить, а не снимая одежды, он был в джинсах и футболке, так и присел у его ног, кровать под грузным весом парня прогнулась, а жаркая ладонь легла на изящное бедро, медленно скользя по нему и оглаживая бархатистую кожу, большим пальцем ненавязчиво поддевая кромку липнущих к телу трусиков. Другую ладонь он положил себе на пах, там от одного только вида начало зудеть, а уж сейчас и вовсе становилось тесно, но Гук предпочитал поиграть со своей добычей, поэтому просунул пальцы под лёгким телом, и вторая ладонь захватила ягодицу — правую, не менее аппетитную, сочную и круглую — как наливное яблочко, идеально подходящую под размер его руки. Он наклонился к его пятой точке и провёл носом между скрытыми тканью половинками, вдыхая любимый грешный аромат, и порыкивая от предвкушения, взялся зубами за резинку трусиков, чтобы стянуть их одним нетерпеливым движением.                    Юнги заёрзал, завозился, медленно перебирая ногами, в полудрёме чувствуя как собственный налитый стояк требует внимания, поэтому попытался сжать его между бёдер. Утреннее возбуждение не было чем-то новым, и кончать в кровати в трусы — не самое любимое, но всё тело ломило и даже тянуть руки себе в бельё было лень. Он почувствовал, как сзади стало влажно, как горячий язык гуляет оголённой коже, как шаловливые зубки покусывают мягкую ткань вокруг, раззадоривая, и вздрогнул, когда ласковые покусывания поползли вверх по позвоночнику, руки при этом ползли по талии, скидывая с него одеяло и задирая футболку к голове, а достигнув подмышек, принудили Юнги поднять руки, чтобы стянуть мешающую ткань полностью.                    Он пока не понял, сон ли это, или Жук действительно охренел и покушается на его честь (кроме Жука рискнувших на такое смертников просто не существовало), но сладостно замычал, когда его мягкие губы оставляли влажные следы на хрупкой шее, прикусывая загривок, мочки ушей, а затем язык залез прямо в ушную раковину, и стало совсем горячо, тело Юнги стало непроизвольно извиваться, отдаваясь ласке и властным рукам, параллельно оглаживающим изнывающее тело: широкие ладони гуляли по грудной клетке, задевая вставшие соски, напряжённый пресс, но не опускаясь ниже, что зарождало в парне недовольство, а следом и пробуждение.                    Издавая разочарованные вздохи, Юнги открыл глаза, чтобы, повернув голову, упереться в самодовольную усмешку Чонгука.                    — Ты в койку ко мне запрыгнул, чтобы игнорировать? — прохрипел он со сна, глядя на держащего его парня мутным взглядом.                    — Угу-м, — кивнул Гук, потянувшись к его губам, но Юнги быстро отвернулся.                    — У меня во рту сейчас будто кошки насрали, — сказал он, утыкаясь лицом в подушку.                    — Зубы надо перед сном чистить, — назидательно проворковал ему на ухо Чонгук.                    Оставив там смачный поцелуй, он оторвался от желанного тела, выпуская его под очередной разочарованный вздох. Юнги напрягся, не понимая откуда такая покладистость — схватив, Гук никогда не выпустил бы его из рук; поэтому он сразу оторвался от подушки и открыл глаза, помутнение из них уже слегка отступило, во взгляде была осознанность отошедшего ото сна человека. Он наблюдал как отсев к его ногам, Чонгук приподнялся на коленях и выдвинул таз вперёд: с этого ракурса талия была ещё уже, джинсы натянулись, обрисовывая подвздошные кости, по которым шла резинка брендового нижнего белья, мускулистые бёдра хотелось тут же оседлать, притираясь к выпирающему посередине достоинству. Юнги чувствовал, что если расстегнёт его джинсы и запустит руки в трусы, то готовность партнёра его порадует. Но Гук перехватил требовательную ручку Минни, покачав головой, вместо этого засунув её себе в карман. Там Юнги нащупал маленькую жестяную коробочку — мятные конфеты. Они достали её вместе, нетерпеливый Юнги раскрыл её сам, рассыпав половину по постели, и услужливые руки Чонгука положили ему одну на призывно вытянутый язык, и положив, он закрыл ему рот пальцем:             — Соси, Минни. Это пока не член, но…                    — Если бы твой член был такой же маленький, — перебил его парень, — то я бы тебя выкинул в окно.                    — Трёхочковым, — хмыкнул Гук, тряхнув маллетом.                    Напускная бравада парня его не трогала. Он знал, как сильно тот хочет быть разложенным на влажных простынях односпальной кровати. Не самое удобное место, но им не привыкать: душевая кабинка или грязный мат в каморке спортивной площадки были не лучшим вариантом. Оба могли себе позволить снять собственное жильё в кампусе, только вот незадача — жить они бы хотели вместе, но отношения свои скрывали, предпочитая не афишировать, на людях они друг друга ненавидели, справедливо считая, что так будет не больно. Какой бы прогрессивной в вопросах прав ЛГБТ ни была Калифорния, либеральность её была относительной и существовало значительное консервативное сопротивление признанию однополых отношений и браков.                    Перед глазами был пример дедов Ким и Джина с Чимином, которые не скрывали ничего и ни перед кем, но у Жука с Минни была своя предыстория, в рамках которой они друг друга терпеть не могут. Скажи они друзьям, что это давно осталось за стенами, шуточек и подъёбов не оберутся, но оба парня были гордыми, чтобы терпеть подколы. Поэтому дела постельные оставались в постели. И в душе. И на матах. И ещё чёрт пойми где, но за закрытыми дверями.                    — Ты дверь закрыл? — Юнги рассасывал конфету, причмокивая ротиком. Удивительно, будучи столь маленьким, он мог принять его член целиком, заглатывая в глубину горла, губы при этом растягивались на возбуждённой плоти, и кончить можно было только от одного его вида — порочно распятого ангела.                    Он и сейчас лежал перед ним распластанный на простынях как грех во плоти: некогда ярко-рыжие волосы сейчас имели красноватый отлив и обрамляли его лицо, будто пышная шапка; нежная белая кожа, словно фарфор китайских мастеров, переливалась перламутром ложащихся на неё утренних лучей солнца, что путались в увлажнённой от пота липкой поверхности; к поджатому впалому животу прижимался стоящий член, аккуратный и ровный.                    Единственное, что мешало наблюдать за прекрасным — так и не спущенные до конца трусы. Двери Гука волновали в последнюю очередь. Он потянулся, чтобы снять мешающий предмет одежды, и стоило Чонгуку завладеть его трусами, Юнги надул губы:                    — Может перестанешь уже пялиться, и начнёшь действовать?                    — Посмотрю пока, что ты можешь мне предложить, — так и не вставая с колен, он их широко развёл, показательно опустив ладонь на бедро. Уж он знал, как жаден Юнги до его бёдер — его мальчик мог довести себя до финала без дополнительных ласк, лишь объезживая одно из них, и иногда Гук ему позволял эту шалость, но чаще предпочитал трахать его лично, чтобы член заполнял его изнутри, тогда он мог быть медленным или быстрым, ненасытно оттягивая момент разрядки, чем мучал своего Минни, тот матерился, выл, скулил, гнулся в его руках, но ничего не мог поделать — нужно было вымолить оргазм у Гука. — Ну, детка, ты же хочешь мой член? Покажи мне, как сильно ты его хочешь, — он похлопал ладонью по месту рядом с пахом.                    Юнги завозил попой по кровати, он сжал колени, потирая внутренние стороны бёдер друг о друга. Руки его поползли по собственному телу вниз туда, где как натянутая струна копилось возбуждение. Если Жук не хочет принимать участие, пусть предаётся мазохизму и смотрит, как Минни сам доставит себе удовольствие. Конечно, он не позволит кончить ему в одиночестве, но настрадается прилично.                    Его рука стала трогать себя за соски, попеременно обводя подушечками пальцем ореолы, большой палец он взял в рот и стал медленно посасывать. Конфета уже давно растворилась, оставив после себя сильное мятное послевкусие, а игривая ножка с вытянутым носком поползла к кромке джинс Чонгука, застывшего от представления. Даже бегающий по полю с мячом Юнги мог приворожить его, и он мог пялиться на него с открытым ртом, как дурачок, что уж говорить о соблазняющем его Юнги — Чонгук и вовсе превратился в истукана. Ножка поползла по прессу вверх, приподнимая ненужную футболку, и дойдя до накачанной твёрдой груди, Юнги стал водить по ней, изображая восьмёрки; изламывая брови он, вытащив изо рта мокрый палец и чертовски сексуально обведя губы розовым язычком, невинным тоном поинтересовался:                    — Ничего не мешает?                    Гук не сразу понял, что ему что-то мешает, но настойчивая стопа настырно ползла к шее, запутавшись в вороте, и лишь когда Юнги цокнул и синхронно их вздёргивая, поиграл бровями, парень осознанно кивнул и с тем же видом пришибленного мешком муки идиота быстро стянул её с себя. Юнги прикусил губы и сложил бровки домиком, его ножка сползла ниже, переходя к внушительному бицепсу. Он был увит татуировками, и некоторые из них были посвящены Юнги, кроме них двоих никто этого не знал, и он, мурча, с удовольствием провёл по ним большим пальцем ноги: начиная с размытого цветка по грозовой туче и солнцу имени самого Мин Юнги, ведь он мог быть и тем другим, в зависимости от настроения; через фразу «победители никогда не сдаются», которая сначала была без цвета, а Юнги её высмеивал, ненамеренно подначивая Гука перестать уже плестись сзади и взять его на абордаж, и после полной капитуляции Кэпа закрасил два слова, а позже все три в знак своей полновластной победы; к тигровой лилии, имеющей на языке цветов простое значение «прошу, люби меня». Юнги не знал её значение, о нём ему Чонгук поведал гораздо позже, а когда узнал — сердце ёкнуло. Тогда они ещё не говорили о любви, да и сейчас обсуждают высокое очень редко, предпочитая не сыпать соль на рану. Гук признавался ему своими тату, самым кричащим из которых было находящееся на виду, прямо на руке, фиолетовое сердце. Юнги с ума сходил, когда другие парни или девушки, пусть мимолётно, касались его Жука, особенно в этих местах. О своих чувствах он кричал в ответ взглядом, в котором другие видели: «Я ненавижу тебя!»                    Вторая нога Юнги присоединилась к первой и по массивной шее, минуя линию острого подбородка, поползла прямо ему в рот. Гук не капризничал о гигиене: в его понимании поднять с пола бутерброд и положить его в рот было уму непостижимо и просто отвратительно, а облизать Юнги с ног до головы — дайте двух, пусть после тренировки, даже пот его был сладок, как десерт. Стопа его была миниатюрной, и подставив язык, он принял все пальцы сразу, заставляя его закатывать глаза и в удовольствии простонать его имя в сладкой истоме:                    — Гук-и, — в пылу страсти «Жук», махнув лапками, уходил на задворки. Ответом ему стало довольное утробное мычание — Юнги был вкусным.                    Он изогнулся, упираясь макушкой в подушку, а руки его потянулись к собственному требовательному естеству. Юнги изнывал без касаний, но знал, что Чонгук не позволит ему быть самостоятельным настолько, и подстёгивать уже устал. Он понимал, что торопиться было некуда, Хо в комнате не было, а значит он уже ушёл на учёбу, и пары у него как минимум до ланча, и судя по углу проникновения лучей в комнату, до ланча ещё далеко. Но терпеть он уже не мог, и учитывая, что Гук даже джинсы ещё не снял, то было понятно — рассчитывает на марафон. В этом плане он был неутомим, как кролик. В отличие от Юнги, он не надрывался на площадке, тягал железо и боксировал в своё удовольствие, без фанатизма; единственное, что надрывал — это голосовые связки, ведь поддавшись на уговоры Ким Тэхёна, выбрал музыку, а не фотографию, оставив последнюю как хобби. Жаль, сейчас под руками не было фотоаппарата, он бы заснял требовательного Минни, оплетённого солнечными лучами. Такие фото у него были, оставаясь непроявленными, ведь Юнги пусть и разрешал иногда делать эротические снимки, но когда эйфория сходила, просил оставить их на плёнке, Гук не смел спорить. Ему доставлял удовольствие один лишь открывающийся через объектив вид, даже нажимать на кнопку было необязательно.                    Так что энергии у Чонгука было через край, но не у студента Мина.                    — Какой нетерпеливый, — вытащив изо рта пальцы, Гук перехватил его руки и, заведя их ему над головой, навис над парнем сверху. Одна нога Юнги оказалась на его левом плече, а правая удобно лежала в сгибе локтя, Юнги непроизвольно сжался, хотя знал, что Гук в одежде, да и без неё не вошёл бы резко, но поза к этому располагала. — Тихо-тихо, птенчик, — стал он покрывать любимое лицо поцелуями. — Неужели ты уже готов?                    Юнги нежился, чувствуя как его член скользит между их животами, и подмахивал узкими бёдрами, капризно требовал:                    — Давай уже, маленький ты говнюк, перестань издеваться. Я готов.                    — Это кто тут маленький? — поймал его Гук за подбородок, чем прижал левую ногу к своей груди сильнее, заставляя его охнуть, когда его промежность прижалась к телу другого парня почти вплотную. Не будь у Чонгука пресс стальным, точно бы продавил его своим стояком.                    — Ладно, немаленький, — фыркнул Юнги, не добавляя вслух, что всё равно говнюк. Он понимал, что Гук специально растягивает себе удовольствие, и если пуститься с ним в спор, интим может перейти в драку, потому что Юнги уже готов был впиться ему в шею зубами. Он стиснул зубы и прошипел сквозь них: — Я готов, давай уже.                    Гук видел, что Минни на пике, и не хотел перейти черту, а с его и Юнгиевым темпераментами это было раз плюнуть, но уровень их отношений давно перешёл из атакующих в армистициум, ружья и кулаки были опущены, но до идиллии они пока не дошли.                    Юнги, собрав слюну во рту, вытащил длинный язык, глазами показывая, чтобы Гук вложил туда палец, провёл по нему, сверху вниз, прищуривая глаза как хитрая лисичка, и вобрал его полностью.                    — Молодец, хороший мальчик, — похвалил его Гук, и отпустив наконец-то ранее сцепленные руки, погладил по голове.                    Получив свободу, Юнги сразу просунул руки между ними и принялся расстёгивать джинсы. А Гук, завёл руку под Минни, принялся ощупывать мокрым пальцем тугой вход, поводил вокруг, попробовал просунуть его слегка внутрь, парень вздрогнул.                    — Не готов, — заключил Чонгук.                    — Да меня преподы всю неделю во все щели ебли, — нахохлился Юнги.                    Истинная правда. Юнги думал, что, поступив в университет, начнёт спокойную размеренную студенческую жизнь, просыпая пары и гуляя на вечеринках, но не тут-то было. Если первое он себе периодически позволял, то на второе просто не оставалось сил: он постоянно учился, а когда не учился — играл в баскетбол, и если где-то в перерывах его ловил Гук и удавалось быстро скинуть напряжение, то можно было считать, что день удался. На этой неделе им секса ещё не перепадало, естественно, Юнги бравировал.                    — Мою куколку поёбывали преподы? — притворно жалостливо проворковал Гук. — Может пусть тогда и дальше они тебя ебут?                    — Я тебя сам сейчас выебу! — заорал Юнги, бесящийся от тупого юмора. Вот он всегда ему говорил, не можешь сра… юморить, не мучай уши окружающих. Гук расхохотался, и не будь Юнги надёжно придавлен его телом сверху, он бы себе это не позволил — лови потом эту бестию по всей комнате, но положение было ему на руку. Юнги, который не мог ни выбраться, ни стукнуть Гука, ведь руки, придавленные весом, застряли у него под джинсами, за неимением другого варианта начал искусно материться, и Чонгук заткнул его поцелуем.                    Юнги целовался кусаче, остервенело — он хотел выместить злобу и неудовлетворение, а Гук агрессию притуплял, сцеловывая, и стоило Юнги выпустить коготки, он отрывался от сладких ядовитых губ, снова возвращался, и так — пока Минни не успокоился, а потом зашептал ему горячо на ухо:                    — Только я могу тебя ебать, ты понял, Минни? Только мой член будет входить в твои щели, во все по очереди, понимаешь это? — фразы были грязными, словно почерпнутые из низкопробного бульварного романа, и Юнги не понимал как и почему, но они действовали возбуждающе. Он чувствовал за ними ревность и любовь. — Тут зарезервировано, занято. Ты у меня здесь, — приподнявшись немного, Чонгук положил его ладонь себе на грудь. — А я буду у тебя везде, и здесь, — он провёл рукой по промежности. — И здесь, — присосался губами к губам, и оторвавшись с громким чпоком, закончил: — и здесь, — располагая теперь свою ладонь у него на его груди. — Так и скажи остальным, а если боишься, я сам им скажу.                    По телу от уха расходились мурашки, Юнги вибрировал от желания и от эмоций, от слов Чонгука из самого нутра до кончиков пальцев расходился пожар.                    — Только попробуй кому-то сказать, — вредно прошипел он в ответ, присасываясь к его губам.                    Гук понимал — по дрожи тела под ним, по надломленному голосу, по потемневшим глазам — понимал, что дерзость его мальчика как броня, но она уже треснула, сейчас его защита — живой щит, Чон Чонгук собственной персоной. И он не треснет, он защитит Юнги любой ценой. Если тот хочет молчать — пусть, Гук подождёт, когда Мин Юнги созреет. Неделя, месяц, год — неважно, их перспективные отношения уже имеют тег «вечность», и если остальные узнают об этом позже, то какая разница? Это вообще не их дело. Будь воля Гука, он бы кричал о своих чувствах направо и налево, заявил бы права на Кэпа и пресекал даже взгляды, чтобы не пялились на его сокровище, но если Юнги хочет приватности, то он спрячет его в кармашек, лишь бы был рядом, в безопасности, в счастье.                    — Как скажешь, мой господин, — прервал он их поцелуй. — Ты — король, я — трон, сядешь мне на лицо?                    Будь его руки более свободны, Юнги бы опустил свою ладонь на лицо, потому что за прошедшие пять минут Гук всё ещё не научился шутить. И кажется, общение с Сокджином ему не пошло на пользу, тот шутил в том же стиле — смешно не от шутки, а от того, какая она нелепая.                    — Это, — Юнги сглотнул, уточняя, — должно было прозвучать смешно или эротично?                    — Это был отвлекающий манёвр, — расплылся он в самодовольной улыбке. — И предложение, от которого ты не сможешь отказаться.                    Юнги с облегчением выдохнул. Кажется, Чонгук ещё не был потерян для общества, но с Сокджином общение всё равно лучше минимизировать. И с Чимином тоже, к этому засранцу Юнги его до сих пор ревновал.                    Чонгук не стал уговаривать, он по зажёгшимся глазам напротив понял, что тот только и ждёт продолжения, поэтому, подхватив его под поясницей, перевернул их, и теперь лежал под Юнги. Тот заёрзал на нём, прикидывая, что лучше сесть лицом к его телу, так и держаться можно было правой рукой за стену, и наконец-то брюки ему расстегнуть. Он развернулся и расставив колени по бокам, стал медленно двигаться задом; нетерпеливый Гук придвинул его резко, Юнги соскользнул и упёрся носом ему в пупок.                    — Осторожнее, — взвизгнул он, вдыхая запах потного тела. Он не удержался и, вытащив язык, провёл по тёмной дорожке волос от пупка до кромки трусов.                    — Не могу, Минни, я тебя съем или умру от голода, — Гук сразу взял в рот его яйца и стал посасывать их.                    Юнги на это придушенно замычал. Ни за какую стену он не держался, что вообще такое эта ваша стена? Лёжа на подогнутых коленях на локтях Гука, что позволяло тому регулировать высоту, он чувствовал, как звенят его яйца, как напряжён член и как требовательно его нутро. Чтобы он не кончил сразу, Чонгук не стал трогать его сочащийся смазкой орган, выпустив изо рта аперитив, он приступил к смакованию припрятанного между белоснежными половинками углубления, оно было узким, боязливо пульсировало, но сам Юнги был несдержан и пытался поездить им на лице Чонгука, и тот, выставив язык, позволял своему мальчику проезжаться по нему вперёд и назад, а потом остановил, зафиксировав фарфоровые бёдра, и присосался к растревоженному месту. Стал оглаживать его языком, издавая пошлые звуки, словно играя на струнах Юнги, он выуживал из него неистовые громкие стоны с хрипотцой, а ведь он ещё даже не вошёл внутрь. Отзывчивость Юнги делала ему хорошо, пока непослушные пальцы того боролись с пуговицей.                    Его ноги бы разъехались, но Гук держал крепко, и благодаря его железной выдержке, как только пуговица сдалась, он без особых усилий приподнял таз, чтобы Минни смог стянуть с него джинсы вместе с бельём. Запрятанный в тесный материал, высвобожденный огромный член плюхнулся аккурат по ротику Юнги, словно шлёпая хулигана по губам, а тот только и рад. Юнги сразу улыбнулся, вытащил язык и, радостно пристроился к головке, чтобы слизать с неё капли проступившего предэякулята, а затем стал сам насаживаться, чувствуя как Чонгук просунул в него кончик языка. Это не было больно, но после недельного отсутствия секса в жизни, пока не очень приятно. В школе они трахались чуть ли не каждый день, а после поступления — пару раз в неделю было за счастье. Чтобы неделю не предаваться греху (минет же за секс не считается) — это словно стать ближе к пенсионерству, считали оба, и активно навёрстывали.                    Понимая, что Минни это доставляет дискомфорт, крякнув, Чонгук подтянул к себе джинсы, чтобы достать из заднего кармана несколько индивидуальных одноразовых саше со смазкой. Они имели короткий срок годности, поэтому он предпочитал не покупать во флаконе, да и пакетики таскать с собой удобнее, всегда под рукой. Они стоили дороже, но разве для золотого ребёнка это могло быть препятствием? Он и покупать их не стеснялся, в отличие от Юнги. Тот вольготно затаривался презервативами, но смазку покупать очковал, в первый раз вообще вазелин использовать предложил, но тогда они обошлись совместной дрочкой, а к следующему разу Чонгук уже был во всеоружии. Он не мог рисковать безопасностью и комфортом драгоценного человека, вот и взял на себя эту обязанность.                    Он отодвинул своё лицо и разорвал пакетик над спиной своего любовника. Вязкая субстанция плюхнулась прямо на копчик Юнги, от холодка он вздрогнул, пуская по находящемуся в плену его рта члену вибрации; Чонгук издал довольные звуки и похлопал обеими ладонями по попе с двух сторон, тонкая алебастровая кожа затрепетала, а смазка стала медленно стекать. Юнги чувствовал, какая она холодная, пальчики на ногах самопроизвольно поджимались, он булькал, но был жаден и не выпускал своей добычи изо рта. Юнги не был новичком и знал любимый орган наизусть от запаха вплоть до каждой венки, знал свои возможности и знал как Чонгуку нравится. Привычное к члену горло принимало его приветливо, пока ручки играли с налитыми семенем яйцами. Чувствуя, как неизбежно набухает собственное естество, Гук завороженно следил, как тягучая жижа стекла до ануса, и он стал алчно вбирать её в себя, сколько мог, а что не мог, он услужливо собрал пальцем и стал аккуратно впихивать, и теперь он вбирал его палец, также голодно, как умелый ротик Юнги присосался к нему спереди. Весь он был ненасытен и алкал Чонгука.                    Чонгук стал крутить палец, разрабатывая вход для себя, а Юнги пытался присесть на него, чувствуя себя готовым хоть на член Гука сесть, лишь бы скорее, и понимающий любовник добавил второй палец, и вскоре третий. Он крутил ими внутри, нащупав то самое место, задевая которое, колени Юнги начинали трястись, а глотка сокращалась, сжимая в ней головку Гука. Ему было тяжело и хотелось разрядить ствол в тёплое нутро податливого горла, но уже прошла целая неделя, как он был внутри своего малыша по-настоящему, и снова: оральные ласки же за секс не считаются.                    — Малыш, — слова давались с трудом, он еле сдерживался, но не рисковал снять с себя Юнги без предупреждения, — ты всё ещё хочешь, чтобы я насадил тебя на себя правильно?                    Юнги повилял попкой, пальцы из которой ещё не вытащил, но получив хоть какое-то подобие ответа, стал медленно их вытаскивать. Хныча, Юнги вёл попой за ними следом, потом вспомнил, что у него во рту лакомство, и насаживался спереди, но чувствуя пустоту, вновь вёл задом назад, член скользяще покидал его, оставляя на языке привкус Гука, и пока жадный рот его не насадился снова, Чонгук перехватил его поперёк талии.                    Из глаз Юнги прыснули слёзы:                    — Нет, верни, верни, — скулил он, не понимая, почему вдруг стало пусто. Таким плаксивым и нуждающимся капитана баскетбольной команды не видел никто, кроме Гука. Но и Гук такого Юнги видел только во время секса.                    — Сейчас-сейчас, — шептал ему на ухо Гук, поставив его в коленно-локтевую позу, и приобнимая его своим телом, пристроился сзади. — Сейчас ты получишь меня внутри, мой крохотный. Я ведь достаточно тебя подготовил?                    Он надел презерватив и разорвал ещё один пакетик со смазкой, щедро брызнув содержимое себе на ладонь, стал водить по колом стоящему члену. Юнги дрожал, колени его не держали, но он старательно упирался локтями вперёд. Закончив с подготовкой, любовник стал водить кончиком у входа, и Юнги вновь нетерпеливо вилял, и если бы не закусил простынь под собой, то матерился бы как сапожник.                    Гук прижался к нему всем телом и зашептал на ухо:                    — Сейчас я тебя так хорошо оттрахаю, мой хороший, что ты забудешь, кто ты такой. Душу из тебя выебу.                    — Чон Чонгук, — дрожаще выдавил из себя Юнги, выпустив мокрую от слюней простынь из зубов, — ты думаешь, я от твоих слов только должен кончить?                    Говоря начистоту, Юнги обожал, когда Чонгук в постели говорил все эти грязные вещи. Но разговоров было мало, он хотел его внутри, хотел почувствовать, как стеночки расходятся, когда Гук их покоряет, и как с хлюпом сходятся, когда он его покидает, чтобы в следующее мгновение вбиться с новым шлепком, хотел слушать, как его яйца звонко бьются о липкий зад Юнги, и всё это он получит вскоре.                    Зафиксировав болтающегося Юнги , Чонгук присосался губами к его мочке. Он негромко мычал, пуская по ушной раковине вибрации, а потом залез туда языком и стал изображать фрикции. Вы кончали когда-нибудь от того, что вас трахают языком в ухо? Вот и Юнги впервые. Он начал растекаться, чувствуя, как член его, который обхватила искусная рука Гука, стал опустошаться, пачкая его колени и кровать, и стало так хорошо, что он пропустил момент, когда в него вошла головка, а не встретив сопротивления, и член целиком. Юнги обмяк и не понимал, что творится. Всё тело ослабло, сложилось как карточный домик, мысли из головы улетели.                    Гук не стал церемониться, перевернул его на спину, так и не выйдя, оставил обе ноги с одной стороны. Видеть блаженное лицо любимого мальчика было тем, ради чего он так старался. Конечно, ему хотелось получить разрядку, но Юнги в его руках должен был кончить как минимум дважды за раз, иначе недоработка. Первый оргазм — для Юнги и для услады глаз Гука, второй — для обоих.                    Он стал размашисто входить в податливое тело, не торопя себя, но наблюдая за обескровленным лицом Юнги и пробуждая его к продолжению, и тот не заставил себя долго ждать. Красивое лицо постепенно наливалось краской, губы начинали алеть. Кровать поскрипывала в такт, и его чёрные влажные ресницы, слипшиеся в треугольники на уголках, трепетали, веки подёргивались из-за движений глазных яблок, и когда он с трудом разлепил их, в глазах стала просыпаться осознанность.                    — Ах, — вскрикнул он, чувствуя, как член проходит по чувствительному бугорку, — ты сука, я был не готов, ах, ах, — он не мог связно говорить, начал стонать.                    Горящий похотью взгляд проникающего в него Чонгука призывал стонать громче, он порыкивал, и Юнги слушался, не мог по-другому. У обоих была сильная аура, но в плоскости постели это он лежал на лопатках, а Гук возвышался над ним каменным исполином. Он был близок ко второму оргазму, и рисковал вновь растерять всякий рассудок, но придя в себя окончательно, теперь хотел отыграться, поэтому потянулся руками к шее Чонгука:                    — Хочу сверху, — сказал он ему капризно, и Чонгук отказать ему не мог. Любой каприз Юнги в постели был исполнен беспрекословно. Вне постели тоже. Жук был ещё тем подкаблучником, хотя Минни каблуков не носил, но в узде держал его крепко.                    Ни Юнги не хотел покидать Гука, ни Гук Юнги, поэтому сначала он снова лёг на спину и перекинул ногу на сторону, чтобы Гук был посередине и смог его на себя поднять. Сам он после этого осторожно вытащил ноги из-под себя и поставив их на стопы, лег на спину.                    — Доволен? — спросил он Юнги, который расплылся в широкой десневой улыбке и кивнул. — Какой же ты красивый, — шептал он, завороженный его красотой. Волосы прилипли ко лбу и шее, на лбу испарина, пот стекает, задерживаясь на кадыке и изящных ключицах, аристократическая кожа, обласканная заглядывающим к ним солнцем, миниатюрное тело изгибается, подстраиваясь под движения его таза, которые Чонгук остановить не в состоянии. — Самый потрясающий.                    Юнги на это задорно смеётся, звонкий смех раскатывается по комнате, теряясь в глухих шлепках и тяжёлом дыхании обоих. Обоим так хорошо, они на одной волне, чувства синхронизировались на одной частоте. Смотрят друг другу в глаза, и слова не нужны, чтобы понять глубину чувств, и она глубже, чем Чонгуков член в Юнги, длиннее чем Гранд Каньон и глубже чем Марианская впадина. Неудивительно, что они не заметили, как дверь распахнулась.                    — Кролики, бля, — взвизгнул Хосок и радостно простонал: — Гук сверху — Джин должен мне сотку!                    Он быстро испарился, хлопнув дверью, и не услышал, растерянный голос Юнги:                    — Но сверху я…                    Гук подорвался, чтобы перехватить Хо и объяснить, что языком молоть не стоит, но на удивление, медленно двигающийся на нём Юнги, уперев ладони ему в грудь, остановил. Он сразу понял, что даже побежав за ним следом, даже поймав и вырвав язык, Хосока уже не остановить. К тому же поползут слухи, что голый Чонгук преследует Хо, что родит новые слухи. Станут шептаться, что у них тройничок, или ещё чего хуже придумают.                    — Позволим ему сделать наше тайное явным? — удивился Чонгук.                    Юнги, словно ничего и не произошло, продолжал покачиваться на Гуке и пожал плечами:                    — Я думал ты сейчас ядом изойдёшься, что он на мой член пялился, — оба скрестили взгляды на доверительно прижимающийся к прессу Гука орган Юнги. Юнги рассмеялся: — Да шучу я, не впервые он видит меня голым. Мы же в одной команде — душ, все дела.                    — Надеюсь, ваша дружба не такая крепкая, как наша, — нахмурился Чонгук.                    — А мы дружим? — вздёрнул бровь Юнги.                    Оба замолчали, обдумывая и прислушиваясь к себе.                    — Я тебя люблю, — после непродолжительного молчания озвучил Гук свои чувства. Впервые. Оказалось, это не страшно. Потому что Юнги в ответ робко улыбнулся.                    — Я знаю, — сказал он, чем вызвал в другом парне негодование.                    — И это всё? Всё, что ты хочешь сказать?                    — Ага, — Юнги продолжал улыбаться, и Гук понимал, что он просто проказничает.                    Он приподнялся и, прижимая к себе колени, сел, чтобы стать ещё ближе, вжать в себя Юнги полностью, сделать оттиск на своём теле, высосать из него душу, и оторвавшись от длительного поцелуя, зашептал ему в лицо:                    — Как же я тебя люблю, шкодливая ты зараза. Я тебя съем, поглощу и ты будешь только моим, — он стал двигаться, насаживая на себя Юнги, и тот поскуливал и взвизгивал от всего сразу: от признания, от заполненности, от проезжающего по простате члена. — Как же я люблю твой сладкий голос, стони громче, детка, пусть все слышат, что ты мой. Чей ты, малыш? Минни, кому принадлежишь?                    — Т-тебе, — запинаясь, еле выговорил Юнги.                    — Кому? Скажу громче моё имя. Кому принадлежит лучшая задница в мире?                    — Чо-он-н-гу-у-у-ку! — выдохнул Юнги.                    — Любишь меня? Скажи, скажи мне, Минни, будь честным!                    — Д-да.                    — Нет, не так, скажи правильно, — требовал Гук, понимая как слаб сейчас Юнги в его объятиях, как близок к финалу, как честен и раскрыт. — Говори, будь паинькой.                    — Люблю-ю, — простонал он. — Люблю т-тебя-я.                    На мгновение Гук замедлился. Этих слов он ждал долго. Может он их получил нечестно, но в искренности не сомневался. Когда Юнги почувствовав, что Чонгук снизил амплитуду, то испугался, что тот достиг оргазма раньше и начал похныкивать, сам набирая скорость, словно торопился в последний вагон убегающего поезда. Гук снова стал подмахивать ему, быстро и чётко, как отбойный молоток, и пары минут хватило, чтобы вскрикнув, Юнги выгнуло чуть ли не до хруста позвоночника, он оперся плечами о колени любимого, удерживающие за талию руки не позволили ему там остаться, Гук притянул его к своей груди; смена положения, несколько толчков, и он извергся в нём, кончая обильно и горячо, вызывая в лежащем на нём парне слабые подёргивания.                    Юнги лежал щекой на его груди, прислушиваясь к ритму родного сердца, а Чонгук, подложив под голову локоть, приник губами к красной макушке. Юнги всё ещё конвульсивно сжимался на опустошённом органе и тот не торопился вытаскивать его, зная, как Юнги после оргазма нравится оставаться заполненным. Он водил рукой по его спине, пересчитывая позвонки и рёбра. Дыхание постепенно возвращалось в норму.                    В комнате стало ощутимо жарче, не знающая о том, что внутри не лучше, глупая муха билась в окно, жужжа.                    — Жук. Ты жук. Не зря я тебя так называю, — прошелестел Юнги, когда способность и желание говорить к нему вернулись.                    — А ты любитель насекомых, выходит? Как там их называют?                    — Энтомолог, — буркнул Юнги. — Засушу тебя и вклею в альбом.                    — Это будет печально, — Гук вытащил руку и взял его в кольцо обеих рук. — Я не смогу тебя обнимать и целовать, не смогу любить тебя, — говорил он проникновенным тоном, будто от этого зависела жизнь человечества. — И ты не узнаешь, какие стихи я написал, думая о тебе, чтобы наложить на них музыку и спеть.                    — Ты написал мне песни? — тут же оживился Юнги, приподнимая голову, чтобы заглянуть ему в лицо и убедиться, что тот не врёт.                    Гук не врал, он всегда был честен. Единственная ложь, которая ему удавалась, — это сокрытие их отношений и показная ненависть, но лучший друг Чимин его сразу расколол, ведь его лицо как открытая книга. Даже для Хосока, человека из разряда «смотрю в книгу — вижу фигу», это не оказалось новостью.                    — Это пока стихи, но Тэхёну понравилось, он говорит, что звучит перспективно.                    — В смысле? — набычился Юнги. — Ты написал стихи мне, а показал Тэхёну? Офигел совсем? Радуйся, что он старпёр и я не стану к нему ревновать, хотя я тебя старше, а значит, тебе нравятся постарше! — Юнги округлил глаза и приложил ладошку ко рту.                    — Дурак совсем? — тоже округлил глаза Чонгук, ведясь на постановку.                    Юнги рассмеялся и хлопнул его по груди:                    — Ты бы видел своё лицо!                    — Посмотрю на твоё, когда мистер Ким узнает, что ты его старпёром назвал, — буркнул мстительно Чонгук.                    — Я в долгу не останусь и придумаю что-то более обидное, — не менее мстительно пообещал Юнги. — Так что советую прикусить язык, или разлюблю тебя, — последнее добавил уже тише.                    Разморенный после секса он позволял себе чесать языком, сможет ли он признать свои чувства, когда эйфория спадёт, — этого Чонгук не знал. Не побежит ли он убивать и закапывать Хосока — тоже под вопросом, но как бы он ни решил, Гук ему поможет.                    А пока можно было нежиться в объятиях друг друга, шутковать и шептать глупости. На пути к вечности у них ещё много непройденного пути, ещё много шагов не сделано, и если вдруг придётся сдать чутка назад — не страшно, ведь так проще взять разгон, а вместе они всё преодолеют.                                  

      the end