sanctification

      Тихо. Слишком тихо.       Он чутко прислушивается, пытаясь разобрать приглушённые голоса по ту сторону стен. Прочные, камень на холодном камне, окрашенные в особый буроватый оттенок, в котором без труда можно узнать кровь. Волна беспокойства захлёстывает сердце.       Взгляд скользит по комнате и, наконец, останавливается на лежащей без сознания матери. Она так и не пришла в себя с тех пор, как их привели сюда. Её руки скованы наручниками за спиной, но несмотря на жестокое обращение похитителей, осталась совершенно невредима. Хоть какое-то облегчение — знать, что она не пострадала. Он быстро решает, что должен спасти её так же, как она спасла его когда-то, вытащив из снега, устелившего Плато Ленг.       Но предстоит ещё понять, как сделать это.       Дверные петли скрипят, заставляя стиснуть зубы от металлического лязга. Входит только кто-то один, совсем не похожий на ту толпу, что ворвалась в их дом, чтобы забрать его мать. Хах, если бы этот рискнул пойти в одиночку, то можно было бы легко справиться с ним так же быстро, как и с животными, на которых юноша привык охотиться.       А может, и нет. Потому что когда на него смотрит собственное отражение, он не может сдержать всплеск чистого, неизменного ужаса, пронзающего нутро и лишающего сил.       — Ты пойдешь со мной, — говорит отражение, не допуская никаких сомнений или возражений. Такой самодовольный тон, что нельзя не порадоваться хотя бы тому, что их голоса совсем не похожи.       Мысль о неповиновении мелькает в голове. Он даже почти решается, но вид вздымающейся груди матери — её легкое дыхание, пока она спит, не зная, где они находятся, — сводит эту мысль на нет.       — Давай, вставай, — настаивает зеркало, дёргая за запутанный узел цепей, удерживающих руки. — Тебе же будет лучше, если послушаешь меня. Или не можешь понять, что я говорю?       Лицо пылает, в груди бурлит ярость. Он не упускает из виду намёка, что является всего лишь дикарём. Ничем не отличающимся от скота.       — Я многое понимаю, — осмеливается заговорить, превозмогая боль, которая пронзает всё тело, когда поднимается на дрожащие ноги, следуя за рывком чужой руки.       Похоже, это правильный ответ. Человек с его лицом улыбается, становясь мягче. Тем не менее, тащить за собой не перестаёт. Напротив, в их движениях появляется новая, почти паническая спешка, когда они проходят через дверной проём и сворачивают в тускло освещённые коридоры, что, как юноша быстро понимает, является своего рода тюрьмой. Всё это он видел только в книгах, которые матушка собирала и показывала, когда учила читать.       Возможно, если бы он больше внимания уделял её урокам, то знал, как вырваться наружу.       Их местом назначения оказывается небольшая комната, освещённая тусклым светом свечей. Горящий ладан щекочет нежный нос, но он терпит, онемевшие конечности привыкают к теплу, которое собирается, кажется, внутри импровизированной часовни. Здесь было бы уютно, если бы не деревянный крест и резная статуя Христа.       — Как бы тебя ни называла та злая ведьма, забудь об этом, — заявляет надзиратель, подтаскивая его к одной из скамей. — Ты здесь, чтобы заслужить своё законное имя.       Высокомерие слов разжигает огонь, угрожающий поглотить этого человека презрением, потому что как он смеет? Как смеет так называть его матушку? Как смеет пренебрегать её наставлениями и любовью, ведь она растила юношу одна, по доброте душевной. Нет другого достойного имени, кроме того, которое дала она.       — Что ты имеешь в виду? — Собственный голос звучит тихо, когда он пытается обуздать всю жажду крови, всю ненависть; всё уродливое и запутанное внутри, боясь, что собственное отражение причинит матушке боль, если осмелится ему возразить.       Тот тяжело вздыхает, выплёскивая высокомерие с каждым словом:       — Разве это не очевидно? Мы братья-близнецы, — объясняет он, отпуская цепь, чтобы осмотреть разные отделения у алтаря. Сейчас было бы так удобно, так легко ударить его и согнать эту коварную ухмылку с лица, но куда тогда идти? Как суметь помочь матери? Единственный выход — остаться. — Ты такой же Норвелл, как и я, только заблудший. Конечно, это не совсем твоя вина, по большей части это проклятие той ведьмы. Я поговорю с отцом, постараюсь убедить его, что ты можешь спастись. Но сначала тебе нужно понести епитимию.       Когда отражение возвращается, в руках у него оказывается нечто, чего юноша никогда раньше не видел. Ни разу за всю свою жизнь. Ни в лесу, ни вокруг их хижины, ни даже в книжках с картинками, которые так любила мама.       — Это дисциплина, — его брат (брат, у него есть брат-близнец) взмахивает инструментом, заставляя кожаные ремни щёлкнуть. — Я буду направлять тебя, пока ты будешь постигать её.       Сердце колотится о грудную клетку, по венам растекается паника, когда отдаётся приказ встать на колени. Брат снимает наручники с дрожащих рук, но мысль о сопротивлении не возникает — вообще никаких мыслей, когда стягивает тонкую ткань верхней одежды, чтобы полностью обнажить торс.       Поднимая плеть, он думает о том, что это его вина, раз он такой слабый. Вина в том, что не смог защитить свою мать и их дом. Он нёс за это полную ответственность. Да, возможно, близнец прав, и он заслуживает этого. Если единственный способ искупить свои грехи — это боль, то так тому и быть. Если ему будет дарована сила, чтобы спасти матушку, значит пусть так и будет.       — Правильно, — шепчет брат, поднимая его запястье на нужную для удара высоту. — А теперь повторяй за мной.       Это больно. Кожа не готова к жестоким ударам ремней, несмотря на разговор. Несмотря на все попытки успокоить свой разум, потому что это ради высшего блага — да, ради благополучия матери через милость близнеца.       Но это больно, это слишком больно. Слёзы текут по лицу, запястье дрожит, грозясь опуститься и прервать всё, как только жгучая боль от ударов добавляется к ломоте в теле и содранных коленях. Каждая мышца его руки, почти каждая чёртова часть тела умоляет остановиться, остановиться, остановиться...       — Ибо если живёте по плоти, то умрёте, — наклоняется к нему близнец и шепчет молитву на ухо своим мягким тоном, словно пытаясь заглушить его крики. — А если духом умерщвляете дела плотские, то живы будете.       Юноша чувствует, как кожа расходится под ударами, а по спине стекает тепло. Кровь. Его кровь. Сочится из ран, которые он сам себе нанёс, и пачкает его штаны, скамью и, чёрт возьми, пол тоже. Это заставляет его, безумно погружённого в собственное страдание, задуматься, придёт ли когда-нибудь кто-нибудь, чтобы узнать об остатках его искупления? Увидит ли кто-то эти пятна на камне и подумает ли, так же как он сам недавно, какие тайны скрываются в этих брызгах?       Возможно, всё заканчивается гораздо раньше, чем кажется. Не может сказать точно. Не может думать ни о чём, кроме чувства вины, навалившегося на его плечи, и мучительного жжения, проходящего вдоль позвоночника. Он дрожит — это точно знает. Брат снимает свой плащ, чтобы накинуть на него с такой осторожностью, но даже от этого из приоткрытых губ вырывается стон.       — Всё в порядке, ты хорошо справился, — похвала заставляет всхлипнуть, отчаянно пытаясь проглотить комок, застрявший в горле. — Я горжусь тобой.       Его близнец улыбается, касаясь нежного изгиба щеки и прокладывая дорожку из поцелуев по мягкому контуру подбородка. Успокаивающе, так успокаивающе. Тепло и нежно. Ужасно, но юноша ничего не может поделать с тем, как реагирует тело после того, как его довели до крайности, и руки брата, скользящие вниз по его животу, просто божественны...       — Награждать тебя, возможно, нецелесообразно, — голос звучит очень сухо, в то время как пальцы почти игриво проскальзывают под край брюк. — Но я хочу, чтобы ты знал: это то, что можешь получить в скором будущем.       Когда брат начинает ласкать его член, он понимает, что полностью и безвозвратно сломлен. Ему так хорошо, что он издаёт стон, инстинктивно цепляясь за свои уже израненные плечи, сжимаясь в комок, пока его доводят до разрядки.       — Она тебе не нужна, — говорит ему близнец, вытирая семя со своей ладони. В его голосе нет ни малейшего волнения, только лёгкий румянец на лице. Достойно. — Не тогда, когда у тебя может быть настоящая семья.       Сердце разрывается от осознания того, что нет желания принять хотя бы малейший намёк на сопротивление.       — Мы родились вместе, и, конечно, это должно быть Его воля, чтобы мы снова встретились. — Юноша устал. Совершенно измучен. Обречён. — Я Натаниэль, а ты...       Никто.       Может быть, он совершенно никто.