Голос

— То есть, ты серьёзно, блять, хочешь сказать, что это проклятье питается клятвами людей? — Не забывай, Сатору, проклятья состоят из сильных, несдержанных эмоций. А когда они сильнее всего? — голос ровный, жесткий, отдающийся жевательной резинкой, которая теряет вкус спустя пару минут. — Ну, хер знает, в гневе? — В отчаянии. Включай голову не только во время чтения манги, Сатору. Отчаянная мечта, желание, тоска, надежда — все эти и иные чувства выкручиваются на полную. А это проклятие как… загадать желание на день рождения. — Чё? Ты можешь не душнить и нормально сказать — Сатору! Собери немного мозг в кучу! — Сугуру вспыхивает раздражением, приложив ладонью по затылку лениво зевающего Годжо, который даже вдумываться не хотел, но ладонь всё же не достигает цели. Голос грубеет, становится громче. Он звучит даже в пустоте лениво растекающихся мыслей. — Когда задуваешь свечи на торте, стараешься загадать самое ценное желание с надеждой, что оно исполнится. Прийти в храм — последняя инстанция. Прийти в заброшенный храм, где по легенде исполняются желания — конечная. — Да тут уже «конченная», а не конечная. Это насколько надо крышей потечь, чтобы поверить? — А ты бы не загадал желания, зная, что оно точно исполнится, Сатору? Долгая жизнь, семья, богатство, здоровье, — Гето устало выдыхает, произносит свои слова вместе с воздухом, оборачивается, вглядываясь в глаза за стёклами очков. Выжидает реакцию. — М, не-а, у меня всё есть. Я уже сильнейший по всем фронтам. — Если не начнёшь следить за языком и думать, то будешь ещё и рано умершим! — Сугуру цыкает это раздражённо, в отчаянии. Да, конечно, куда тут до сильнейшего с такими мелочами. Выигрыш в лотерею рождения и проклятие взросления. — Для этого у нас есть ты, Сугуру.       Гето устаёт препираться почти мгновенно. Это невыносимо. Хотя где-то внутри от этих слов расползается густо-голубое раздражение с толикой горделивости. Сатору был невыносимым в своей упёртости. От него внутри что-то бурно закипало, особенно, когда он начинал так играть на нервах, ещё и скидывать тот минимум, который мог бы и сам догнать своей башкой. И может ведь, не идиот, его техники требуют огромного пласта подсчётов и размышлений, но за пределами боя, видимо, остатки извилин распрямлялись окончательно. Сугуру вздыхает и отмахивается от довольно оскалившегося Сатору, добившегося поднятого вверх белого флага в этом тупом диалоге.       Перед глазами стояла часовня. Значительно меньше, чем ожидалось, потрёпанная, заросшая по кирпичной кладке плющом, который тянулся под самую крышу огромной зелёной волной, поднимая слои черепицы, заползая сквозь парочку разбитых окон внутрь. Обшарпанная краска на фасаде, изображение не то креста, не то круга, то ли креста в круге. Было странное чувство, что храм выглядел ну просто неестественно. — Эт какой храм? Что-то не похоже на святилище или католический какой-нибудь там. — Это часовня. Но в деле упоминалось, что она должна была быть католической. Её переделали или… — Бля, я просто спросил что за хрень. Пофиг, как она снаружи выглядит. Быстро входим внутрь — избавляемся от проклятья и сваливаем. Тут работка непыльная получается. — Сатору, — тон Сугуру приобретает одёргивающие холодные нотки, тембр глубокий, хрипнувший в моменте. — Я теперь уже говорил, что нужно думать хотя бы иногда. Ты же не думаешь, что слабое проклятье смогло бы навести столько шуму в соседних многоэтажках и перебить около двух десятков людей? — Ой, Сугуру, расслабься. Я же здесь. Да и слабаков могут перебить даже низшие проклятья. Но… — Но, Сатору?       Годжо оглядывается по сторонам, слишком медленно оборачиваясь против часовой стрелки. Он вглядывается куда-то вдаль. Яркий небесный светится сквозь стёкла тёмных очков, просачиваясь причудливыми бликами по поверхности и от отражений по векам и верхней части скул. Гето молча ждёт вердикта шестиглазой домашней камеры слежения. Почему-то резко переметнувшееся настроение в воздухе заставляет повести плечами, вглядываясь в деревья, окружавшие часовню. Пышные, объёмные кроны деревьев, которые так радушно пропускали мелкие блики света, но не позволяли им осветить полностью землю под собой. — Сатору? — окликивает мягко, удивительно тихо и сосредоточенно. Черный бархат, натянувшийся упругой мембраной. — Это проклятье, про которое ты говорил, одно, верно? — Не известно. Его воздействие начиналось от посещения храма, но как именно оно работает — загадка. Что нашёл, Сатору? — М, множественные следы от храма. Может тварь и одна, но неплохо плодит мелочь. Это минимум первый уровень. — А в отчёте… — А в отчёте предпервый. Я ж не зря слушал твой бубнёж, Сугуру. Ладно, выше или ниже — похер, нам ли переживать об этом? — Самонадеянно, Сатору. Тогда поспешим, — голос опять звучит спокойно, уверенно, отдаваясь мягким ворсом под ладонью, но не позволяющий смять себя.       Годжо и Гето останавливаются уже у самых дверей. Огромные двери, в которые бы первый вошёл без потребности приклонить голову. Тяжелые, с выломанной скважиной и ручками, от которых остались лишь стальные штифты, перепачканные чем-то бурым. Обильно, по железной резьбе вниз, широкими струями до самой земли. Удивительно чистой, однако. Годжо старается оттолкнуть дверь от себя и не касаться таких негостеприимных ручек, но та не поддаётся, не сдвигаясь даже на миллиметр. Расхерачить это место синим хотелось с каждой минутой всё больше и больше, если говорить на чистоту. Вот только вот опыт и интуиция, а может, если честно, техника шести глаз, которая не переставала работать с самого начала диалога, подсказывали, что это проблему не решит и проклятье никуда не денется. Или денется и от этого станет только хуже, опять придётся его искать. Да и всё это здание буквально было пропитано проклятой энергией. Нельзя допустить больших разрушений, жертв и переполоха, а даже под куполом завесы не было уверенности, что всё пройдёт гладко, если это настоящий первый уровень. — Думаю, нам нужно будет всё же открыть их за ручки. Прекрати лишний раз трогать эти двери! — Фу, ещё и лапать это всё, мерзость. Сам будто не видишь! — Шевели задницей, мы не знаем, Сатору, насколько силён противник и что от него ожидать. — А быть проклятым через прикосновение не боишься? — Боюсь только твоих тупых вопросов. Тебе ли спрашивать такое, Сатору? — Просто не нравится, как оно всё выглядит.       Гето берётся с отчаянным вздохом первым за подобие ручки. Железная острая резьба мгновенно впилась в кожу, отдаваясь прострелившей болью, которая резко поднялась по руке и перетекла на спину мерзкими мурашками и холодным потом. Проклятая энергия заполошилась, поднялась тошнотой в желудке в это короткое мгновение. Что ж. Это территория. Территория, вход на которую идёт через жертву, какую-то немую клятву. Дверь с этой ручкой приоткрылась, но в щели было видно лишь всепоглощающую бесконечную пустоту, которая шелестела, громко шуршала, тащилась по полу гаммой тихих звуков, но не позволяла зайти или выйти, пока Годжо с брезгливостью тоже не взялся за вторую ручку. Кровь мгновенно стекла по резьбе и по, кажется, каменной двери. Если так подумать, то, возможно, она и красной-то изначально не была. Кровь красила её до самой земли, впитываясь в отшлифованный камень. Боль была резкой, но быстро растворяющейся вместе с первыми вдохами. Сатору не дёргался, пока дверь под напором наконец-то не отворилась от ленивого толчка. — А теперь ей срать, куда толкать. Как бы мы не встряли из-за этой херни с кровью. Ты что-нибудь чувствуешь, а, Сугуру? — Ничего, только покалывание в руке. И обдало проклятой энергией. Проклятье моего уровня или выше. — Значит сожрать его не получится так легко, да?       Гето хочет закатить глаза от этой простоты фразы. Будто он в восторге поедать каждый раз эти плотные комки из ненависти, отвращения и других мерзко переплетающихся человеческих эмоций, которые на вкус не лучше, чем тряпка с рвотой и помоями. Но да, тут интуиция работает безотказно, чтобы определить уровень. Минимум первый или даже особый, но это вряд ли.       Внутри часовни ненормально много места. Сразу видно искажение пространства от территории. Ряды длинных скамеек, столы перед ними, заваленные какими-то измятыми и изорванными бумажками, стружкой, мусором. Но воздух свежий, ни намёка на пыль, только общая обветшалость. Но вместо креста в самом центре у дальней стены… Доска, увешанная множеством одинаковых прямоугольных бумажек розового цвета. Сложно было разглядеть толком. Словно в этом помещении по меньшей мере было метров тридцать, что точно не могло быть правдой. Зрение странно размыливалось при попытке вглядеться. Это раздражало. — Сатору, — упругий звук по натянутому бархату. — Я не тупой. Сам ни черта не вижу. Оно просто размывается даже перед моей техникой. И эту тварь не вижу, она просто… везде! — Тогда нужно изучить окружение и попробовать подойти к этой доске. Держись рядом. Неизвестно, что в своей территории может выкинуть проклятье, даже если и не рыпается сейчас.       Сатору кивает и сразу направляется вперёд, напрямик к доске. Отсутствие осторожности и чувства страха… Будто это было дано ему при рождении вместе с родовой техникой. Гето даже не удивлён, но не дергается туда же, осторожно осматривается по сторонам. Вместо пустых снаружи окон — витражи. А впереди, над самой доской… Огромная рама. Истёрто-позолоченная, витиеватая и громоздкая. Только вот вместо полотна что-то… жидкое. Или гладкое. Или стеклянное. Ровное, на нём отражается свет, отражается помещение в своём истинном размере. До этой доски всего метров десять. — Хей! Наконец-то стена стала ближе. До этого как будто в пустоту шёл. Чёрт, Сугуру, эти записки пропитаны кровью. На них ещё и написано ей же, ща, я прочитаю. Чего не подходишь?       Тишина. Пугающая и всепоглощающая тишина. Сатору беспардонно срывает одну из окровавленных записок, вчитываясь в кривые размазанные буквы: «Хочу, чтобы папа всегда был со мной». Сугуру упоминал о том, что жертвами этого проклятья были не только взрослые, но и дети, так что даже сходится. Видимо, это место очень своеобразно воспринимает пожелания. Или плату. Даже думать не хочется, главное сейчас как-то вывести эту тварь поближе, чтобы хотя бы увидеть, а дальше — дело техники и десятка минут. — Сатору. — Чего? Не видишь, я стараюсь быть чертовски полезным. — Сатору. — Да чего, просто почитай, тут, видимо, все записки от жертв и даже будущих найти сможем на крайняк. Чего ты там про желание спрашивал? — Сатору. Сатору. Сатору. Саторусаторусаторусаторусаторусатору, — нежнейший шёлк, мягчайший, скользящий приятными мурашками по затылку и груди, который накрывает голову и забивает уши. Уши, мысли, речь, что-то разливается прохладой дорогой ткани внутри черепной коробки. Сладко, на языке чувствуется покалывающее удовольствие нежнейшего пирожного. — Блять, Сугуру, что с тобой не так?! — Чего ты кричишь?! — привычный густой бархат, глубокий, дёрнувшийся от недовольства. — А ты нахера меня зовёшь? И почему всё ещё там стоишь? Я тебе подойти сказал ещё сколько времени назад? — Я молчал всё это время, Сатору! И ты не говорил подходить к тебе. Что ты видишь? — Я перед кем распинался?! Что, что? Пожелания всех жертв! Брак, семья, дружба, деньги, деньги, власть, красота и всё по кругу. Ты реально ни хрена не слышал? — Нет. Ты буквально… растворился, когда подошёл к доске, Сатору. Чёрт, подойди сюда.       Сатору напряжённо обернулся, вглядываясь в фигуру Сугуру в другом конце зала. Стоит между скамей, всё нормально. Техника шести глаз сильно мылилась здесь, но это точно был Сугуру. Его широкоплечая фигура, выбившаяся чёлка, шаровары вместо классических брюк. Только смотрит… куда-то поверх. На пустую, блять, стену над доской с бумажками! Облупленная краска, очертания замурованного окна. Всё! — Ты что-то видишь там? — О чём ты говоришь? Там находится… рама. Пустая. На зеркало похожа, — бархат голоса неуверенно сжимается, комкуется в напряжении и неуверенности, между бровями собирается складка. — Сугуру, там ничего нет. Ничего. Кусок облупленной краски хуёво заделанный битым кирпичом проём! — Мы видим пространство по-разному. Ты не мог подойти к желаниям, пока я не начал смотреть на картину, поэтому… Быстрее, Сатору! Пространство, видимо, начало дробиться внутри! — Ни черта не понял!       Годжо плюёт эти слова, но мгновенно срывается обратно к скамьям. И каждый шаг словно половина прошлого. Он не приближается! Он топчется на месте! Блять, серьёзно? После всех стрёмных проклятий особого и первого уровней, их пытается выставить идиотами проклятье, которое хорошо владеет лишь собственной территорией? По крайней мере идеально разъединяет собственное пространство. Лицо Сугуру искажается удивительно быстро. Тревога, напряжение, поза камнем и сделанные вперёд шаги, пропадающие в этой же бесконечности. И даже в разные стороны не разбежишься — бежать некуда. Только в стены упереться и поскрестись. Идеальная мышеловка! — На что ты уставился? Сугуру!       Сатору не успевает ещё раз окликнуть. Вторая половина зала поплыла и помутнела, рассасываясь пятнами и обрывками. Сугуру смотрел куда-то выше его головы, напряжённый до той пугающей крайности, когда пора говорить, что они оба в полном дерьме. Он не среагировал на голос. Он только смотрел не моргая на то место, где по его словам была та непонятная картина-зеркало. И сейчас его просто… не стало. Вторая половина зала пустая.       Резко оборачиваясь по сторонам, Сатору замер. Помещение уменьшилось, перестав оттаскивать в разные стороны. Но Сугуру не было! Нигде! До скамей получается добежать за считанные секунду, почти запинаясь на оставленном между рядами мусоре. Кровищи стало ещё больше, словно всё дерьмо, которое было размазано по бесконечному пространству, наконец-то спрессовалось в одном месте. Скамьи просто залиты засохшей кровью. Мелкие проржавевшие лезвия на столах, ручки, карандаши, вонзённый нож в дальнем углу последнего стола. — Сугуру! — Сатору кричит в полный голос, сложив руки рупором, но ответа не следует. — Сугуру, мать твою! Ты же чёртов зазнайка, какого хера?!       Проклятая энергия сгущается так сильно и резко, что это чувствуется кожей. Голубые глаза ни на секунду не теряют своей неестественной яркости, сияя в… полутьме? Свет, проходящий черед витражи, стал красновато-рыжим, растекаясь ржавчиной по полу вместе с грязными вкраплениями оттенков цветных стёкол. Сатору не чувствует проклятой энергии Сугуру, его специфического запаха. И это вызывает непропорциональную тревогу. — Я по этому проклятью ударю синим и плевать, что там дальше!       Скрежет по листу бумаги заставляет вздрогнуть и напряжённо дёрнуться фигурой на звук. На соседнем столе лежит измятая бумажка, на которой быстро проступают иероглифы. Почерк Сугуру, такой же выверенный, идеальный, вылизанный, словно каждый день практикуется в каллиграфии или прописях. Сатору одним прыжком подскакивает на стол, выхватывая бумажку, как только прекращается хаотичный звук письма, вчитываясь в это неожиданно послание. — «Не используй свои техники, разнесёшь нас двоих»… Да как ты только понял?! Ладно, логично, что там… «Мы находится в двух вариантах одного пространства, пересечься не сможем, пока не выполним условия или не победим проклятье». Капитан очевидность! А условие какое? — режущая тревога постепенно отступала, разжимая раннее сжавшиеся в болезненный узел внутренности. Сугуру жив. Он в порядке и продолжает душнить, значит точно он. — Эй, а условие где? Почему это выглядит так, будто ты резко бросил писать?!       Сатору со всех сторон осматривает бумажку, но ничего больше не находит. Только на соседнем огрызке высокомерно написано «Оставь это мне». Наглость да и только. Сатору гневно слезает со стола, разрывая обе бумажки. Да за кого его принимают?! Будто он не сможет справиться с каким-то там проклятием и не выполнит условия! Раздражённая гордость покусывала пальцы, чтобы заняться хоть чем-то и опередить Сугуру, чем бы он там не занимался, о великий гений! — Сатору, — шёлк, мягкий и обволакивающий. Дружелюбный тон чувствуется кожей. — Опять этот голос… Ты не Сугуру! Жалкая имитация! Только вылези!       Сатору резко оглядывается по церкви, но здесь пусто. Разруха не изменилась ни на сантиметр, а скопление проклятой энергии где-то… под потолком? Но шесть глаз видят лишь бесформенное облако, которое клубилось и закрывало фрески каких-то неизвестных богов, больше похожих на проклятья. Там всегда было там много чёрного и фиолетового?.. — Ну же, Сатору, — густая нежность, которая мёдом заливалась к ушам и сердцу под формой колледжа и, вероятно, под сами рёбра. — Будто у тебя правда нет желаний, Сатору? Даже всесильным хочется чего-то. — Да, хочется разъебать твой храм и свалить отсюда. Сегодня день моти с шоколадным кремом и матчей в моей любимой кафешке! Я его просру из-за тебя и твоих доёбов. — Сатору, желать человека нормально, — велюр, дорогой приятный ворс, который сверкает где-то внутри самого Сатору. В груди тяжело потянуло. — То, что ты желаешь меня, тоже нормально. Мы ведь сильнейшие, Сатору. Кто же, кроме меня, сможет встать рядом с тобой? На кого ты сможешь ещё опереться, кто станет ориентиром человечность? Ты эгоистичный и жадный, Сатору. Но я не против. Я могу исполнить твоё желание. Лишь запиши его. Отдай мне своё алчное желание.       Тьма клубится и дымится, простирая свои прозрачные руки с самого потолка, сверкая лощёной темнотой и фиолетовыми жилами. Голос звучат соблазнительно нежно, мягко-снисходительно, переходя в придыхание на последних словах. Сатору почти видит, как Сугуру хмыкает, как слегка обнажает зубы, щурит фиолетовые глаза, засунув руки в карманы штанов. Стоит и смотрит так, что внутри что-то комкуется и затихает в такой невозможном редком покое. Обволакивающее чувство. Безопасность. Надёжность. Сугуру был этим. Был всем. Большего и не нужно. — Я на идиота похож, а, проклятие? Сугуру и так никуда не уйдёт, на кой хер ты мне нужно? Он и так мой лучший друг. — Но ты бы хотел его целиком. Забрать себе, без претендентов, без конкуренции. Принадлежащий лишь тебе. Всем. Телом, душой, мыслями. Сатору, — последнее слово вибрирует от стен, разносясь эхом, потряхивающим пространство. Оно отскакивает, липнет, застревает в черепе. Бархат с шёлком окутывает лицо, грудь, руки, просачивается куда-то под кожу в обход Шести глаз. Тон ломается на последних словах так чувственно, что Сатору дёргается, вглядываясь в темноту. — Я… люблю тебя, Сатору. Останься со мной, Сатору. Не рискуй, Сатору. Сатору, будь осторожнее. Сатору, оставляю его на тебя. Сатору, придурок, Яга с нас шкуру спустит. Сатору, я не буду прикрывать твою задницу… Ладно, хрен с тобой, в последний раз, Сатору. Сатору, я купил те булочки, молчи и жуй. Ну хотя бы не с набитым ртом!.. Тебе нужно отдохнуть, Сатору, капилляры в глазах полопались.       Головная боль резко накатывает так, что отдаётся тошнотой и иглами в висках. Но проклятье неожиданно становится полноценно осязаемым., а не сотканным из одного черно-фиолетового дыма. Глаза цепляются за проклятый центр. Безглазое уродство с натянутой кожей, расходящейся на месте пасти, простилающейся вдоль всей окружности почти человеческой головы. Тощий десяток рук, который выходит вдоль всего тела. Комок тянущихся рук, а центр его — бьющееся и изливающееся чёрным сердце. — Да у тебя не центр, а нефтяная вышка! Синий!       Сияющая синим спираль впечатывает проклятье в стену, вдавив в крошащийся бетон. Трещины раскидываются мгновенно по всему храму. Пол, потолок, стены, само проклятие, лишившееся половины рук. Саторы обнажает ровный ряд белых зубов в нахальной улыбке. — Чёрная молния, тварь! Нехер мной манипулировать!       Удар приходится ровно в центр между сплетением в защите рук. Сопротивление. Мерзкий звук перелома костей, хлюпание жижи вместо крови. И буро-лилового на стене всё больше и больше с каждой стремительной секундой. Зловонный ореол. Второй удар пробивает сильнее, достигая сердца. Пальцы стискивают мерзотный склизкий ком, что бился всё быстрее и быстрее с каждой секундой. — Вот и всё! Р-р-раз! — Сатору, стой, черт возьми! — А-а-а? Сугуру? Блять, я тебе лицо набью за те приколы с бумажками! Че тебе? — Я его поглощу, не добивай. Сбрасывай сюда. Потом с остальным разберёмся. — Тц, лови! Потом объясни мне то дерьмо.       Проклятье сильным ударом отправилось в ряд растрескавшихся скамей, разломав и так стремительно загнившие доски. Запах гниения плоти, неожиданный и бьющий обухом по обонянию. Доска в конце зала с пожеланиями… И в самом центре свежая бумажка с неразличимыми кровавыми иероглифами. Сатору дёргается к ней. Её не было! Этой блядской бумажки не было! Отвлекаясь всего на секунду, он слышит громкое сглатывание, которое всё также оглушает в шуме затрещавшего храма. Поток чёрной жижи, заливающей доску, погребая под собой эти десятки отчаянных желаний, стирая последние следы и признаки. Крыша трещит и обваливается, погребая за собой дальнюю часть зала и приближаясь к дверям, в которые мгновенно вылетают Сатору с Сугуру, только успев отскочить от завалившейся вовнутрь двери. Среди развалин мгновенно проступают очертания костей и полусгнивших конечностей. Кровь. Зловоние. Непрекращающийся хруст то ли плоти, то ли остатков бетона и дерева. Изживший себя и прогнивший насквозь от старости храм. Сатору наспех поправляет очки и отряхивается от прилипшей пыли и каменно-стеклянной крошки. — А теперь поясни мне, какого… Стоп, ты где себе так руку раскроить успел? — Не важно. Зацепился за ржавый гвоздь. Торчал у алтаря, не заметил, пока осматривал, — Сугуру вздыхает, тон вымотанный и неровный, рванная ткань, наспех натянутая на картинную раму. — Сугуру, — неудачно проведённый смычок по скрипке, сорвавшаяся нота, упавший на землю долгожданный рожок. — Ты серьёзно? — Мы и так вспороли себе ладони, когда открывали двери. Всё казалось достаточно целым.       Сатору молчит, распиливая Сугуру тяжелым взглядом. Червь сомнения и неприятное послевкусие от тона, которым всё это было сказано. Горько и отдаёт кислотой на кончике языка. Аппетит пропадает мгновенно, отдаваясь тянущим дискомфортом в желудке. Нахер этот день моти. Просто прийти в колледж и отмыть всё это пыльное дерьмо. Обратная техника всё ещё не получается. Ладонь, которая, казалось, уже не беспокоила, опять ноет. Бесит. Сугуру тоже бесит. — Ты высокомерный мудак, раз решил, что гордо сам со всем справишься. Проклятье всё равно встретил и размазал я! — Да ладно? В прошлый раз ты также пел и проебался. Не мог выманить проклятье. На твои извилины я положиться не мог. — Чё-ё? Тебе проклятья мало было?!       Голубые глаза сияют неестественно-небесным, сверкая за тёмными очками, но губы Сугуру складываются в такую вымученную ухмылку, что перепираться и уж тем более драться с ним перехотелось мгновенно. Как же раздражает! Какого хера в этом храме произошло? Сатору чувствовал, головой понимал, что что-то не сошлось, но хотелось свалить отсюда побыстрее и навернуть банку газировки, чтобы восстановить силы. Там уж разберутся, всё же Сугуру ему окольно, но правду говорил обычно. — Ой, такое лицо состроил, фу. Пошли! Передадим всё по этому проклятью и до колледжа. Яга подождёт отчёт!       Сугуру лишь кивает удивительно тихо и просто придерживается шага рядом. Тишина в этот раз была особенно некомфортной.