Здравствуйте, я - Ведьма! Книга 4: Зов крови

Над «большим яблоком» кружил мелкий февральский снег, перемежающийся в своём танце с колючим холодным дождём. В приёмной директора сидел юноша, следящий усталым взглядом за ледяным хороводом за окном. Второй раз за эту неделю он сидел в этом кабинете, который школьники между собой прозвали «голгофой», потому что после пребывания в нём чувствуешь себя ничуть не лучше, чем Иисус после распятия. Директриса этой обычной Нью-Йоркской школы никогда не отличалась человеколюбием в общем виде и любовью к детям в частности. Особую же неприязнь боевого вида женщина питала к юноше, который сейчас сидел напротив неё, отводя взгляд и игнорируя любые попытки заговорить с ним. Тёмные волосы, что ниспадали непослушными кудрями, бледная кожа и тени под глазами от постоянного недосыпа, блуждающий взгляд, который словно вечно искал что-то и так же вечно не находил, острые колени, тонкие ноги, обтянутые дырявыми поношенными джинсами. Хоть за окном и была зима, но молодой человек не отказывался от своих любимых брюк, игнорируя мороз, придающий синюшный оттенок его коже. Молодой человек… Всю картину довершал уже налившийся оттенками бордо и индиго кровоподтёк, что украшал скулу юноши. Продолжая цепляться взглядом за что угодно: стекло, по которому бежали капли, светло-зелёные занавески, но никак не за нахмуренные брови и, не выражающие никаких добрых чувств, глаза директрисы, юноша отсчитывал про себя секунды, выстраивая из них минуты и даже часы. Усталый взгляд юноши вечно блуждал, что-то ища и ничего не находя. Наверное, он сам ещё не до конца определился в своих желаниях и устремлениях, наверное... Молодой человек… - Молодой человек… Роберт Ингрид Болек Андерсон! – врывается в моё сознание низкий раздражённый голос директрисы. Ничего не отвечаю, но слегка поворачиваюсь на стуле, оказываясь лицом к ней. В моей голове всё ещё продолжают свой сумасшедший адский вальс тысячи мыслей, которые день ото дня уносят меня прочь из реальности. Прочь, туда, где я никогда не был… - Ты, вообще, собираешься меня слушать, Роберт? – спрашивает директор, складывая руки на груди и присаживаясь на край стола из тёмного дерева. - Я вас внимательно слушаю. – отвечаю я, даже не пытаясь изобразить искренность или заинтересованность. - Тогда, ответь мне, Роберт, дорогой мой мальчик, - меня передёргивает от подобного лицемерия, - зачем ты подрался со своими одноклассниками? - Мне кажется, нет никакого смысла сейчас всё это говорить, чтобы потом повторять. - Роберт, в кого ты такой нахал? – спрашивает женщина, сверля меня своими глазами, которые из-за очков кажутся меньше и колючей, чем есть на самом деле. - Мне не кажется… - договорить я не успеваю, потому что за моей спиной раздаётся щелчок замочного механизма. В кабинет вваливается Элиот, а следом Чара, который прикрывает дверь. Оборачиваюсь, слегка хмурясь. Элиот улыбается и надувает пузырь из жевательной резинки. Нет… Закрываю глаза и слышу характерный хлопок. Приоткрываю один глаз. Точно, как я и думал, чрезмерно раздутый пузырь лопнул, налипнув на лицо одного из моих «родителей». - Вот чёрт! – выругивается Элиот, начинаю отдирать липкую массу от своего лица. В этом нелёгком занятии ему помогает Чара, директриса наблюдает за этим спектаклем, вскинув бровь, а я смирено жду. - Всё. – подводит черту Элиот, проходя к столу и без приглашения садясь в кресло. Хотя, «без приглашения» было бы здесь не уместно, потому что мои «отцы» бывают здесь едва ли не чаще, чем сама директриса. - По какому поводу вы нас вызвали? – спрашивает Чара, так же садясь в кресло. - Да, - подхватывает Элиот, - что Роберт натворил на этот раз? - Роберт? – директриса вопросительно смотрит на меня, наверное, ожидая рассказа истории, которую и так знает. Нехотя выбираюсь из своего угла-убежища, отнимаю от лица пакетик со льдом, любезно выданный мне единственной доброй душой этой школы – учительницей младших классов Марией Швайс. Немного шаркая, направляюсь к креслу, на которое мне взглядом указывает директор, сажусь. - И что же вы хотите, чтобы я рассказал? – спрашиваю я, вновь прикладывая уже не такой уж и ледяной пакет к скуле. - Расскажи всё, как было. – говорит женщина, огибая стол и садясь в своё глубокое кресло. – Как получилось, что во время урока вы были в коридоре и дрались? - Мисс… - Миссис. – поправляет меня женщина. - Извините, Миссис Браунленж. – прикусываю губу и кошусь на «родителей». – А… Что вы хотите, чтобы я рассказал? - Историю происшествия. От начала до конца. Почему практически в каждой драке ты оказываешься участником? Роберт, в чём дело? - Разве я виноват в том, что меня бьют? - Не нужно изображать жертву. Роберт, мы все прекрасно знаем, что у тебя не ладятся отношения с одноклассниками. Горько усмехаюсь и опускаю руки с ледяным пакетом, смотря, как капли талой воды стремительно скатываются по его поверхности, исчезая в грубом ворсе ковра. - Я бы с радостью подружился с ними, да как-то не получается… - говорю я, не поднимая глаз. – Разве я в этом виноват? - Роберт, ответь, почему ты был в коридоре на уроке? - Потому что учителя не было в классе. - Это причина разгуливать во время занятий? - Мне нужно было в туалет. - И по пути в туалет ты встретил своих одноклассников и решил, что неплохо было бы занять время и помахать кулаками? - Миссис, если я решил помахать кулаками, то почему я остался с синяками. - Это хорошо, что твой план напасть на одноклассников не удался. Роберт, твои товарищи по этой истории – очень хорошие молодые люди, старательные ученики и падающий надежды спортсмены. - А наш сын безнадёжен и бездарен, по-вашему? – взрывается Элиот. – По какому праву вы это говорите? Кто вы, чтобы оскорблять его? - Элиот… - Чара дёргает Элиота за рукав, пытаясь усадить на место. – Мисс… - Миссис. - Извините. Миссис, почему вы считаете что Роберт, только из-за того, что он не столь выдающийся ученик, затеял эту драку? - Да зачем ты так с ней разговариваешь? – снова взрывается Элиот, подскакивая с места и отпихивая Чарину руку. – Вы – индюшка! И школа у вас только на бумаге хорошая! - Что? – директриса удивлёно открывает рот. – Что вы себе позволяете? Немедленно извинитесь! - Да никогда в жизни! - Тогда, - она встала и указала на дверь, - покиньте мой кабинет! - С радостью! – фыркает Элиот. – Чара, Роберт, мы уходим. Роберт, - «отец» останавливает меня у дверей, - ты больше в эту школу не вернёшься. С таким-то директором… - Прочь! – теряет самообладание директриса. - Уже уходим. А вы бы тут проветрили, что ли… - «родитель» демонстративно помахал перед носом. – А то тянет могильной сыростью, старостью и смертью. - А я ещё спрашивала, в кого Роберт такой наглец! – кричит нам вдогонку директриса. – Ответ-то очевиден! - Всего доброго! – говорит Чара, когда мы покидаем кабинет. - Но не вам! – добавляет Элиот. За нашими спинами хлопает дверь директорского кабинета, точно так же, как в скором времени за моей спиной хлопнет дверь очередной школы, из которой меня с треском выгнали. - Пошли. – Элиот, обнимает меня за плечи. - Элиот, не надо. – убираю его руку. – Зачем всё это было? - Что «это»? - Спектакль с оскорблениями директрисы и показательным уходом? Элиот, - вздыхаю, прикладывая лёд к щеке, - какая это школа по счёту за год? - Эм… - он смотрит на Чару. - Третья. – отвечает Чара. - Третья. – повторяю я. Лёд в пакете окончательно растаял, и теперь под полиэтиленовой поверхностью плескалась прохладная вода, перекатываясь волнами при каждом моём движении. Отнимаю пакет от лица, раздосадовано смотрю на него, вздыхаю и опускаю в ближайшее мусорное ведро. - Третья. – снова повторяю я. – Вот именно, Элиот, Чара, что третья. У меня и так отношения с коллективом натянутые, мягко говоря, а если я продолжу с такой скоростью менять учебные заведения, то я школу окончу раньше, чем обзаведусь другом. - Сдались тебе эти друзья! – разводит руками Элиот. - Друзья нужны всем. – говорит Чара, укоризненно смотря на друга. – Или, скажешь, что тебе плохо от того, что я всегда рядом? - Кстати, - говорю я, откидывая промокшие от пакета пряди, - за это меня били на прошлой неделе. - За что «за это»? – не понимает Элиот. - За то, что меня воспитывают два отца. - О, небеса, - Элиот закатывает глаза, - а говорят-то как, говорят: «демократичная Америка терпима ко всем». - Может быть… - поджимаю губы. – Видно, я настолько «не такой», что меня можно быть даже за то, что, в принципе, является нормой. На самом деле, едва ли дело в вас… - Не бери в голову. – говорит Чара, улыбаясь и беря меня за плечи. – Это всего лишь горстка озлобленных детей, у которых мозг не поспевает за гормонами. - Спасибо. – слабо улыбаюсь. – Но… Но едва ли все могут быть такими плохими. Я просто не понимаю, почему вы не оформите мне домашнее обучение? Так было бы проще для всех. - Роберт, - говорит Элиот, подходя и становясь передо мной, - разве, если ты будешь сидеть в четырёх стенах, тебе будет проще? Рано или поздно, но тебе придётся выйти в общество, а… - он делает паузу, подбирая слова. – Лучше, если ты будешь к этому готов. - А я согласен с Робертом. – говорит Чара. – В чём смысл школы, если кроме синяков и выговоров она ничего Роберту не даёт? - Чара, если ты так думаешь, просто представь себе картину: Роберт всю свою жизнь провёл под нашим крылом, сидя в четырёх стенах, но вот… нас не стало. Чара, ему придётся жить… - Жаль, что человека, перед тем, как он рождается, не спрашивают: хочет ли он этого. – говорю я, перебивая «родителя», разворачиваюсь и иду в сторону выхода. - Не говори так. – говорит Чара. - Да как ты можешь так говорить? – говорит Элиот, догоняя меня. – Как может не нравиться жить? - А ты поживи в моей шкуре, тогда поймёшь. – отвечаю я, пожимая губы и дёргая плечом, скидывая ладонь «отца». Я недаром использую именно понятие «шкура», говоря о себе, потому что, раз в месяц, моя человеческая кожа сменяется шкурой зверя, а людское сознание теснят животные инстинкты. - Брось, - улыбается Чара, нагоняя меня, - ты так говоришь, будто хуже твоей участи и не бывает. - А вы можете привести пример? – оборачиваюсь на «родителей». – Не думаю… Отворачиваюсь и ускоряю шаг, чтобы как можно быстрее достигнуть дверей ненавистного заведения и покинуть его навсегда. - Смотри, куда прёшься! – грубо окрикивает меня какой-то парень, в которого я нечаянно врезаюсь. - Извини… - шепчу я, даже не поднимая головы. - Тебе повезло, что я тороплюсь… - угрожающе говорит парень, склоняясь к моему лицу. «Угроза» проходит мимо и стремительно удаляется. - Торопиться и обижать людей бывает очень вредно… - как бы невзначай говорит Элиот, провожая взглядом парня. - Спасибо за заботу. – иронично отвечает парень, продолжая путь. «Отец» качает головой, поднимает руку и щёлкает пальцами, после чего резко дёргает рукой. Парень, в которого я влетел, тот час заплетается в собственных ногах и обрушивается всем своим ростом и весом на пол, разрывая тишину коридора грохотом. - Элиот… - укоризненно говорит Чара, смотря на друга. – Сколько раз я тебя просил? - Если ты такой мягкий, это вовсе не значит, что все должны быть такими всепрощающими. – отвечает второй «отец». - Вот тебе, - говорю, обращаясь к Элиоту, - повезло. Ты одним щелчком пальцев можешь уложить недоброжелателя на лопатки… - А могу обратить горсткой пепла. – гордо подхватывает он. – И что? - И то… - вздыхаю я. – Я не могу творить подобное… - Но ты можешь давать сдачу по-человечески. – подмигивает Элиот, обнимая меня за плечи. - Элиот… - передёргиваю плечами, сбрасывая его руку. – Зачем из раза в раз ты заводишь эту тему? Не могу я дать сдачи. Не могу. Такой вот я слабый и бесполезный. - Никогда не смей сомневаться в себе. – говорит Чара. - А что мне остаётся? Чара, - вздыхаю, - в вашей жизни не было того, что есть в моей. - Зато, в нашей жизни была война. – говорит Элиот. – Ты думаешь, что это было проще? - Это было проще тем, что на войне всегда понятно: где свои, а где враги? В реальности же это никогда не ясно… - Когда твой переходный возраст уже закончится? – перебивает меня Элиот, разводя руками. – У меня такое чувство, что я не доживу до этого… - Ты был куда более невыносимым. – отмечает Чара. - Ничего подобного. - А ещё ты, и повзрослев, не сильно изменился… - Если ты не замолчишь, Роберт станет наполовину сиротой… - Элиот, Чара, может быть, хватит? - Вот видишь, уже и ребёнок наш возмущается твоим манерам? – говорит Чара. - Я не об этом. – качаю головой. – Зачем вы строите из себя моих родителей? - Потому что мы – твои родители. – отвечает Элиот. - Только по документам. – отвечаю я. – У нас разница в возрасте всего тринадцать лет, даже, если отбросить тот факт, что я – оборотень, как вы можете быть моими родителями? - Роберт, здесь и не в таком возрасте детей заводят. – отвечает Элиот. - Допустим. Но кто из вас тогда – моя мама? А? - Чара! – широко улыбаясь, Элиот выставляет вперёд удивленного друга. - Что «Чара»? – переспрашивает он. - Ага, очень смешно. – отвечаю я, не оценив спектакля. – Может быть, хватит ломать комедию? Хватит строить из себя моих родителей. У меня их нет, и никогда не будет. - У тебя есть мы. - Прошу вас, хватит… - говорю я, отходя назад. – Я люблю вас, очень люблю, но… Но не нужно пытаться быть моими родителями. Может быть, когда мне было пять, это и было похоже на правду, но не сейчас. Будьте мне друзьями, старшими братьями, но не нужно пытаться воспитывать меня. - Вот она – детская благодарность. – говорит Элиот. Кривлюсь. Мне так надоели эти разговоры, так надоели эти, бесконечно сменяющие друг друга школы, эти одноклассники и просто ученики, которые все, как один, не любили меня просто за факт моего существования. Порой, мне казалось, что моё существование – некая ошибка природы, которую непременно нужно исправить. Круто разворачиваюсь. Резина подошв моих кроссовок издаёт неприятный звук, скользнув по полу. Делаю шаг, второй, всё больше ускоряясь. - Роберт? – окликает меня Чара, не обращаю внимания. - Роберт? – громче окрикивает меня Элиот. – Стой! Не обращаю внимание и срываюсь на бег. Быстро достигаю заветных дверей, обещающих свободу, но вечно забывающих о своём обещании. Мне в лицо ударяет холодный и влажный порыв ветра, которые бывают особенно противны в конце зимы, когда так хочется тепла. Надеваю на голову капюшон и снова начинаю быстрое движение. На ходу застёгиваю лёгкую куртку, которая едва ли спасала от злодея-ветра, сворачиваю за угол, как раз в тот момент, когда за спиной, перекрывая гул ветров, звучит крик Элиота: - Роберт, стоять, кому говорю! Вместо остановки я только сильнее прибавляю шаг. Хочется убежать как можно дальше, как можно глубже в дебри этих каменных джунглей, в которых все друг другу – волки, где каждый ненавидит каждого. И я после этого – зверь… Крики «отцов» стихают за моей спиной, теряясь в ветрах и гуле транспорта, что бесконечным потоком нёсся, подобно вирусу, по дорогам-жилам большого города. В конце концов, полнолуние прошло четыре дня назад, так что, моим названым родителям нечего бояться: едва ли я смогу кому-то навредить. А вот насчёт меня… Тря дня агоний обращения я пережил, а, значит, до следующего перехода я в безопасности. Моё вымотанное обращениями тело нужно каждому в школе, каждый стремиться продолжить мои боли, но, едва ли, кому-то вне стен учебного заведения есть до меня дело. В этом городе никому ни до кого нет дела. Никому. Порой, мне безумно хотелось убежать. Убежать туда, где всё будет по-другому. Возможно, так проявлялась моя тоска по родине. Родине, которую я даже не помнил, потому что покинул родные земли ещё совсем… волчонком. Я никогда не видел дома, никогда не видел настоящих родителей, никогда не видел себе подобных. Всё, что у меня было – это та едва осязаемая тоска-память, что съедала меня бессонными ночами и, всё чаще, днями. Чем старше я становлюсь, тем сильнее меня волнует вопрос о моих корнях, о том месте, из которого мы пришли, о том мире, который мы покинули… Элиот и Чара не таили от меня правды, да и как они могли это сделать? Допустим, Элиот мог не применять силу при мне, а Чарины уши можно было бы списать на аномалию, но… Но что делать с моими обращениями? Что бы Элиот не говорил о своей силе, но даже он не способен прервать круг моих обращений. Никто не в силах. Никто. Каждый месяц, накануне полнолуния это начинается. Каждый месяц девять дней моей жизни выпадают из общей череды прожитых лет. Три дня до и три после обращения я мучусь болями, лихорадкой и ужасной ломкой во всём теле, пока полнолуние не войдёт в свои права и жёлтый диск луны не пробудит во мне звериную кровь. И так каждый месяц до самого конца. Такое бессилие перед зовом крови заставляет, порою, чувствовать себя обреченным. Может быть, так и есть? В конце концов, ни я, ни Элиот с Чарой никогда не знали других оборотней, никто из нас не знает, чего ожидать от моего взросления, от моего жизненного пути. Никто не знает, как мне стать нормальным… Но ведь я не хуже многих? Нет, не хуже… Просто, я – другой, и поэтому мне нет места здесь, ровно, как и везде. Как бы мне хотелось знать, что где-то есть место, не важно, страна, город или одиночный дом, где меня примут, где меня ждут. Может быть, я неблагодарный? Элиот и Чара дали и продолжают давать мне всё, что только может быть нужно человеку. Мы не похожи на нормальную семью, да мы ею и не являемся, и никогда не станем. Мы – трое чужих людей, которые стали родными. Трое чужаков, которым пришлось учиться жить в этом холодном бетоном мире. Но, если Элиот и Чара отлично справились с адаптацией к чуждой земле, то мне никак это не удавалось. Почему? Я не мог понять, почему я не могу жить, как все, и причина этому даже не в том, что я слышал «голос луны», дело в голосе крови, голосе души, которые звали меня куда-то, всё время звали… Вот только языка этого голоса я не понимал, и не мог разобрать ни слова. Было лишь ощущение чего-то родного, чего-то понятного и тёплого, что есть там. Там, где меня нет. Там, где мне никогда не бывать. Скидываю с головы капюшон и с силой взъерошиваю волосы, оглядывая пустынный переулок болезненным взглядом. Прислонясь спиной к стене и съезжаю вниз, садясь на корточки. Снег окончательно сменился дождём, который прыгал своими маленькими колкими ножками по неглубоким океанам луж. Эта картина была простой на первый взгляд, но столь глубокой и драматичной. Вода небес стремилась к воде земли, стремилась, чтобы вновь быть вместе, быть одним целым. В каждом ударе капли дождя о поверхность лужи слышалась улыбка, хоть за ударом и шло растворение, хоть это слияние и означало смерть. Точно так же и я хочу найти своё место, своих… людей? Хотя бы одного, хотя бы какого-то. Конечно, у меня есть Элиот и Чара, но… Но они всё равно останутся другими, им всё равно не понять меня до конца. Мне просто хочется найти того, к кому я смогу бежать. К кому я буду хотеть бежать. Того, в ком я найду поддержку и опору. Того, в ком я найду себя. Ведь… Ведь человек никогда не станет истинным собой, пока не увидит отражение своё в глазах Своего человека. А мне так хочется понять, кто я… Кто я? Роберт Ингрид Болек Андерсон – что кроется за этими словами, за этими буквами? Что кроется за тремя моими фамилиями? Какова история их носителей? Элиот и Чара ничего от меня не таят, но ничего и не рассказывают. Их слова не то, чтобы уклончивы, они – туманны. Я знаю, что мы пришли из другого мира, но я не знаю – как? Я знаю, что Чара – полуэльф, но я до сих пор не знаю его истории. Я знаю, что была некая война, но ничего о ней не знаю. Я знаю, что я – не такой, как все, что я – оборотень, но я не знаю, своей истории. Я не знаю, ничего не знаю… А жить в неведении тяжело. Я всё время чувствую некую недосказанность, некую правду, что витает рядом, играет со мной, щекочет и окрикивает, а потом ускользает – и поминай, как звали, да как выглядит. Обрывает все догадки и нити, путает домыслы, а на завтра вновь является – красна и игрива, готова доносить до меня свои тайны-посылы, а я никак не пойму их… Трудно понять голос своих корней, когда ты не понимаешь его языка, трудно вести диалог с истиной, когда она разговаривает на незнакомом диалекте. Трудно быть собой, когда ты не знаешь, кто такой этот – Я? В кармане завибрировал мобильный. Не сводя взгляда с «объятий лужи и капель дождя», достаю телефон, принимаю вызов и прикладываю к уху. Смысла смотреть на номер вызывающего нет, кто мне может позвонить? - Да, Элиот. – говорю я в трубку. - Ты где? - Гуляю. - Обязательно было убегать? - Говорят же: «дети смотрят на родителей и поступают так же». Ты любишь делать демонстративные поступки, так что, не удивляйся. - И когда это я убегал? - Тебе напомнить? – слышен на заднем плане голос Чары. - Тихо ты! – шикает Элиот. – В общем, Роберт, возвращайся домой. На улице холодно и мокро, а ты легко одет… - И, всё-таки, мамочка – ты… - тихо говорю я. - Что? – переспрашивает не расслышавший Элиот. - Ничего. Спрашиваю – вы обед приготовили? - Эм… Скажем так, мы в процессе… - И на какой стадии процесс? - На стадии покупки продуктов. - Понятно… - вздыхаю. – Хорошо, Элиот, я скоро приду. - Может быть, тебя забрать? - Не нужно, я достаточно взрослый, чтобы добраться самостоятельно. - Как знаешь. Просто, я волнуюсь, ты же только после обращения… - На людей кидаться не буду. – говорю я, вставая и идя в обратном направлении. - Да не волнуюсь я за людей! – в своей обычной манере отвечает Элиот. – Я волнуюсь за твою слабость. - Я в норме, мамочка. – говорю я, начиная улыбаться. - За мамочку получишь, всё, иди домой, мы ждём тебя. - Так вы же в супермаркете? - Да. И что? Ах, точно… Не волнуйся, мы вернёмся быстрее, чем ты. - Хорошо. На самом деле, мне и самому не очень от того, что я так убежал… - Возраст, Роберт, всё возраст виноват… Но, если ты продолжишь себя так вести, то ты из него никогда не выйдешь. - И я тебя люблю, Элиот. – говорю я, улыбаясь во все зубы. - Ты смотри, он в следующее полнолуние припомнит тебе это клыками на горле… - говорит Чара на заднем плане. Моя улыбка мигом сползает с лица, оставляя привычную тень загадки в глазах и щемящее «не такой» в груди. - Всё, Элиот, я скоро буду. Передай Чаре, что я вас никогда в жизни не трону, как бы во мне волчья кровь не кипела. Ловлю на себе удивленный взгляд мужчины, ставшего невольным свидетелем моей последней фразы. Нажимаю «отбой» и убираю телефон в карман, быстро шагая по мокрому асфальту.