Здравствуйте, я - Ведьма! Книга 4: Зов крови

- Robert… Robert ... Éisteacht leat dom? Cuimhin leat dom, Robert? Cuimhnigh ... Cuimhnigh...3 – шепчет голос из сонного тумана. Не видать ни лица, ни очертаний фигуры говорящего, слышен один лишь голос. Голос, доносящийся из сизого тумана. Голос, скользящий в зыбком воздухе невидимыми шёлковыми лентами. Голос, касающийся лица темноволосого растерянного юноши, колющий удивительно тёплыми пальцами щёки, проникающий в самую душу. В самые отдалённые и потаенные уголки души, о которых даже сам юноша не ведал, в самые темные местечки памяти, воспоминания которых были наглухо сокрыты покрывалами прожитых лет и пылью сознания, вечно твердящего: «так не бывает, это лишь сон». Туман словно бы стал плотнее и ощутимее. Это облако серого конденсата больше не отдавало лёгким холодком и влагой, оно стало плотнее. Подобно воде, туманные завитки облаков обступали тело Роберта, скользя по голым запястьям, щекоча синие вены, проникая под кромку рукавов и касаясь удивительно-непривычным потоком неведомой субстанции груди, впитывая удары сердца. - Tuk.4 – озвучивал голос словами сердечные стуки. – Tuk. Глаза Роберта раскрываются сильнее, словно от широты взгляда зависит возможность видеть, губы приоткрываются в немом удивлённым вопросе. - А… - только и вырывается из груди юноши звук, так и не ставший полноправной фразой. Вода, струящаяся по телу, становится всё более ощутимой, всё более реальной и настоящей. Юноша уже чувствует бег этих капель на своей коже, под своей одеждой. Он слышит, он чувствует, что эта вода слушает звуки его сердца, впитывает их в себя и сохраняет. Роберт хочет уйти. Слишком влажно, слишком промозгло здесь, но, главное – слишком непонятно. Юноша пытается сделать шаг назад, но не может – ноги, будто, вросли в землю. Глаза округляются в немом вопросе, в тихом, но быстро растущем ужасе. Он предпринимает новую попытку сдвинуться с места, но исход тот же – ноги остаются на месте, не позволяя уйти, не позволяя покинуть туман и удушающую, заставляющую сознание рисовать недостающие образы, неясность. Туман становится всё плотнее, всё жестче и темнее, уже больше походя на густой угольный дым, нежели мягкий водяной пар. - Отпусти меня… - взмаливается юноша, потеряв надежду сдвинуться с места своими силами. – Отпус… Воспаленные темнотой зрачки едва не проливаются за глазной край, когда вода, струящаяся под свитером юноши, становится так похожа на тёплую кожу, на мягкую ладонь, на нежное, но уверенное касание. - Ná bíodh imní ort, beidh tú in ann a thuiscint dom.5 – говорит щекочуще-бархатный голос. Больше отрицать нельзя, больше отрицать не получится. На груди Роберт лежит тёплая ладонь, жадно впитывающая каждой клеточкой кожи песню юного испуганного сердца. Туман чуть рассеивается, словно начав вибрировать, он приоткрывает завесу тайны. Ладонь на груди становится настолько осязаемой, что кажется более уместным отрицать своё существование, нежели её. Туман расходится в стороны, образуя узкий коридор, открывая взору почти не дышащего юноши тонкую кисть, тянущуюся от его груди. Закатанные рукава рубашки, выступающая косточка и отчётливые сине-бардовые вены под бархатом кожи. Роберт вновь приоткрывает пересохшие искусанные губы, в надежде, в попытке сказать что-то. - Я… - Shh…6 - тихо просит голос, и рука с груди юноши перемещается к его лицу, тёплый палец ложится на губы, призывая к молчанию. - Is cuimhin liom tú, Robert. Gheobhaidh mé tú. Ná amhras air.7 - Ай! – просыпаюсь от удара головой о стену самолёта и страной тряски. – Что происходит? – пробуждение было слишком быстрым, чтобы я мог рационально мыслить. – Мы падаем? – спрашиваю я, ворочая головой из стороны в сторону. – Мы падаем! – уже утвердительно кричу я. – Чара! Вцепляюсь в руку старшего с такой силой, что тот мигом просыпается, распахивая свои огромные разномастные глаза и начиная ворочать головой в поисках источника шума. - Чара, Чара, - сбивчиво тараторю, - мы падаем! Самолёт трясётся! - Что? – не на шутку пугается он. – Мы падаем? Мы падаем! – он начинает паниковать. – Мы уже упали! – визжит он, тыча в пальцем в окно. – Там – земля! Элиот! У Элиота не было шансов пропустить звук такой громкости и высоты мимо ушей, он сдвигает повязку для сна на лоб, открывая глаза и вопросительно поднимая бровь. - Чего вы орёте? - Самолёт упал! – на два голоса заорали мы с Чарой, не отпуская рук друг друга. Вместо ответа Элиот перегибается через Чару и смотрит в иллюминатор. - Там земля. – спокойно говорит Элиот, возвращаясь на своё место. - Так и мы об этом! – кричу я, хватая его за руку. – Мы упали! Самолёт упал! Что делать? – паника полностью охватывает меня, не позволяя мыслить и контролировать эмоции. – Мы все умрём! - Роберт, - тем же спокойным тоном говорит Элиот, - мы на земле. Если бы мы упали на землю, самолёт бы разбился, и мы все погибли. С учётом того, что я – ведьма и после смерти попаду в ад, могу сделать вывод о том, что я так точно жив, потому что эта картина, - указывает в окно, - никак не вяжется с пейзажами преисподней. Так что, не орите, истерички, и дайте мне поспать. Договорив, Элиот натягивает на глаза повязку и снова откидывается на спинку сиденья. Я уже почти оглох от безумного гула сердца, которое работало сейчас на износ. Смотрю на не менее растерянного и напуганного Чару, на спокойно спящего Элиот, сглатываю и открываю рот, но меня опережает голос из динамиков: - Уважаемые пассажиры, мы приземлились в аэропорту города Редмонд. Просим вас оставаться на своих местах до полной остановки самолёта. - Кажется, мы не падали… - тихо говорю я Чаре, осознав всю комичность ситуации и почувствовав на себе десятки недовольных и недоумевающих взглядом наших попутчиков. - Я уже понял. – поджимает губы он. – Спросонья и не такое привидеться… - трёт переносицу и откидывается на спинку сиденья. - Прости. – опуская глаза, щёки начинают виновато алеть. – Это всё из-за меня. Я не разобрался толком и крик поднял… - Ничего. – улыбается старший. – Ты же первый раз летишь, нужно было тебя подготовить к этому. - Ты же тоже в первый раз? – удивляюсь я. - И меня надо было подготовить. – отвечает он. – Элиот? – слегка толкает друга. – Мы приземлились. - Я знаю. - Тогда почему ты продолжаешь изображать сонное царство? - Потому что вы не дали мне нормально поспать со своими криками, вот я и пытаюсь доспать крупицы времени. – фыркает Элиот и снимает повязку. Железная птица окончательно останавливается, на панелях загораются кнопки, разрешающие отстегнуть ремни. Элиот, сидящий у прохода, встаёт первым, доставая нашу ручную кладь, следом выбирается Чара, я встаю последним. Разминаю затёкшие мышцы, верчу головой, тру шею, напоминая крови, что нужно снабжать побледневшие ткани кислородом. - Лови! – в своей обычной манере говорит Элиот, резко кидая мне мою сумку. От неожиданности хватаю сумку только после того, как она ударяет меня в живот, впечатывая спиной в стену салона. Слегка выгибаюсь и морщусь от боли в ушибленных позвонках. - Вот, что значит детство без вольных подвижных игр. – изрекает Элиот. - Ты нам ребёнка угробить решил? – с претензией отвечает ему Чара. – Ты чего в него вещами кидаешься? - Всё в порядке, - спешу я заверить их, - когда-нибудь я отточу реакцию и научись хватать брошенные предметы. - Когда же это будет? – улыбаясь, спрашивает Элиот, обнимая меня рукой за плечи. – Мне кажется, ты навсегда останешься таким – катастрофически неповоротливым и нескладным. - Ты мастер комплиментов и поддержки. – говорит Чара, складывая руки на груди. - А что я такого сказал? - В самом деле, - вздыхаю я, - это же правда? Я не стану обижаться. - А стоило бы. – говорит Чара. – На Элиота иногда нужно обижаться, чтобы он не наглел. - То-то я и вижу, как часто ты проявляешь гордость. – ухмыляется Элиот. - Со мной всё уже потеряно, - театрально вздыхает Чара, опуская голову, - а вот ты, Роберт, - кладёт ладонь мне на плечо, - ещё можешь спастись. - Не слушай его, он – дебил. – шепчет мне Элиот, пока Чара отвлекается на багаж. Хихикаю и тут же прикрываю себе рот, чтобы не привлекать внимание. Настроение поднялось, и теперь я был готов к нашему переезду и даже счастлив ему. Делаю шаг на трап, устраиваю сумку удобнее на своём плече, лёгкий порыв ветра приносит с собой мелкие капли, бросая их мне в лицо и заставляя щуриться. Влажный воздух холодит горло, небо налито тёмным свинцом. Я в недоумении оборачиваюсь на идущих позади Элиота и Чару. Как-то местная погода и открывающийся взору пейзаж не очень вяжутся с описанием тёплого и солнечного места. - Пошли, пошли. – поторапливает меня Элиот. – Мне уже не терпится оказаться дома, принять душ и вытянуть ноги. - Элиот, - поднимаю на него глаза, - ты же говорил, что в Калифорнии тепло? - Да, там тепло. – кивает он. - Там? – переспрашиваю я. – То есть, мы… - пытаюсь подобрать слова, чтобы вернее изложить мысль. – То есть, мы не там? - Нет. – спокойно отвечает Элиот. - А… А где? - В Вашингтоне. А точнее – в Редмонде. В моей голове одновременно образуются и начинают летать, отскакивая от стен сознания, миллионы мыслей, перекрикивая друг друга. С лица сползает улыбка, освобождая место для яркого недоумения и тихого непонимания. - Ты сказал, что тебе не важно, куда мы переедим. – говорит Чара. – Мы собирались переезжать в Калифорнию, но буквально вчера передумали и решили, что будет лучше устроиться в Редмонде. Нам понравились отзывы о городе, его описание, да и не так здесь громко и многолюдно… Старший ещё что-то говорит, но я не слышу. В моей голове гудят и жужжат мысли, подобно разъяренному рою пчёл, что готовы вот-вот вонзить свои острые жала в мягкую и нежную материю сознания, разорвать и отравить и без того уже такую призрачную радость от переезда. - Малыш, ты чего тормозишь? – спрашивает Элиот, обнимая меня свободной рукой за талию. - Элиот, - морщусь, - я же столько раз просил, чтобы ты не называл меня так. - А мне нравится тебя так называть, - отвечает он, щёлкая меня по носу, на что я морщусь только сильнее, - в конце концов, мы тебя с детства воспитываем, все твои моменты взросления прошли с тобой, ты всегда будешь нашим ребёнком. - Элиот, - тяну я, но всё равно улыбаюсь, - между нами разница в тринадцать лет, какой ребёнок? Слишком маленькая разбежка… - получаю несильный подзатыльник. - Это ты сейчас так говоришь, потому что шестнадцать – мерзкий возраст, если, конечно, шестнадцать не тебе… Старший блаженно улыбается, видно, забыв за воспоминаниями о том, что хотел сказать ещё что-то. Я же тихо недоумеваю: шестнадцать – это круто? Вы серьёзно? Я что-то не понимаю или крутость ещё не началась? А когда начнётся? Или я какой-то не такой? - Так, о чём я? – спрашивает Элиот, возвращаясь ко мне. – Ах, точно! – снова обнимает меня рукой за плечи, игнорируя моё недовольство. – Ты такой колючий, потому что тебе шестнадцать, в пять лет ты не протестовал против отношений родители-ребёнок, так что не так сейчас? - Когда мне было пять, вам было по девятнадцать, такие возраста очень отличаются, конечно, вы казались мне взрослыми. - А тридцать и шестнадцать, по-твоему, так похожи? - Не похожи. – соглашаюсь я. – Но есть сходство в том, что вы – взрослые и я тоже уже не ребёнок. - Я тебя умоляю! – смеётся Элиот. – Ты перестанешь быть ребёнком, тогда… - Никогда. – заканчивает за друга Чара.- Потому что дети, родные они или нет, копируют тех, кто их воспитал, а Элиот в свои тридцать ещё даже не пахнет взрослостью. - Бедный-бедный Роберт, - нараспев говорит Элиот, - что же тебя ждёт с такими-то родителями? – спрашивает, смотря мне в глаза. – Один папа – вечный ребёнок, другой – эльф-зануда. Ой, полуэльф-зануда. - Элиот, ты так мечтаешь о том, чтобы Роберт пошёл в суд и выиграл дело о лишении нас родительских прав? – спрашивает Чара. - Элиот, Чара, - опуская сумку на асфальт и обнимаю их, - я никогда не пойду на такое, просто потому, что я вас люблю. Не важно – родные вы мне или нет, важно то, что вы меня воспитали, вы подарили мне свою любовь, пусть, порою, весьма странную, вы стали моей семьёй и это главное. Конечно, - горло слегка сжимается, словно само тело на даёт мне сказать, - я бы хотел познакомиться со своей настоящей семьёй, найти их, но даже найди я их, я вас не забуду. - Да и какой суд нас лишит прав? – говорит Элиот. – Пара слов и любой судья станет к нам благосклонен. – он подмигивает нам. – А насчёт родителей – забудь. – обнимает меня за плечи. – Вы не встретитесь. - Почему? - Потому что наш родной мир закрыт. И потому, что тебе это не нужно. - Почему ты так думаешь? – говорю спокойно, за много раз я уже привык к подобным темам и к тому, что не нужно быть чрезмерно эмоциональным. – Может быть, они тоже меня ищут… - Поверь мне, Роберт, это не так. Они не ищут тебя. – внутри что-то колит от обиды. - Не говори так. – высвобождаюсь из объятий. – Ты же не знаешь их. – резко замолкаю и смотрю на Элиота. – Или знаешь? Вы знали их? - Нет, - отрицательно качает головой Элиот, - Роберт, мы не знали их. И едва ли бы это имело смысл… - Почему вы не попытались вернуть меня семье, когда нашли? – кажется, я завожу разговор слишком далеко. - Роберт. – Элиот кладёт мне ладонь на плечо. – Роберт? - Что? - Посмотри на меня. – вздыхаю и поднимаю глаза. - Мы нашли тебя недалеко от школы, ты был ранен. - взгляд невольно падает на правое запястье, где под рукавом был скрыт шрам. – И ты был один. – старший внимательно смотрит мне в глаза, удивительно серьёзным взглядом. – Вокруг тебя не было никого. - А поблизости? Вы искали? – зачем я всё это спрашиваю. - Никого. – отвечает Элиот. Удивительно видеть его таким серьёзным и сосредоточенным. Никаких чертят в глазах, никакой ухмылки и колкости в речах. Элиот понимал, насколько мне важна эта тема. Насколько мне важно знать о том, что они сделали всё возможное, что они не просто забрали меня с улицы. Что они не отобрали меня у моей семьи. - Роберт, - говорит Чара, подходя и кладя руку мне на плечо, - поверь, мы бы не стали отнимать тебя у твоей семьи. Если бы там была… Если бы там были твори родители, они бы точно забрали тебя, они бы были рядом и не бросили. Просто, Роберт, это страшно, но попробуй понять – шла война, и твои родители, они могли… - Чара замолкает, не в силах сказать страшных слов. - Они могли погибнуть. – заканчиваю я за него. – Не нужно меня так беречь, я уже достаточно взрослый, чтобы выдержать многое… - кладу свою ладонь поверх Чариной. - Роберт, поверь, сделать себе больно ты всегда успеешь. – говорит Элиот. – И мы всегда успеем это сделать. Роб, просто, не нужно ворошить прошлое, не нужно. Мы не хотим, чтобы тебе было больно, всю твою жизнь мы пытались и продолжаем пытаться уберечь тебя от боли, от зла. - Я знаю, Элиот. – благодарно улыбаюсь. – Чара, я знаю это и я благодарен вам за вашу любовь, за вашу заботу. Но… Но, может быть, не нужно защищать меня от всего на свете? Иногда, мне должно быть больно, иначе я ничему не научусь. - Роб, - вздыхает Элиот, - мы и так не можем тебя защитить от той боли, что несёт тебе обращение, позволь нам беречь тебя от всего остального. Не много ли боли будет для тебя, малыш? - Элиот… - тяну я. - Что, Роберт? Просто, пойми, что мы не хотим твоих слёз. - И поэтому вы не позволяете мне узнать правду? - Ты знаешь правду.