Здравствуйте, я - Ведьма! Книга 4: Зов крови

С того злосчастного дня, когда я перешагнул черту и наплевал на все моральные устои, прошло пять дней. Элиота и Чару я больше не видел. Нет, они не прогнали меня. Даже, если бы они хотели, они бы не смогли избавиться от меня против моей воли: сила не на их стороне. Я изолировал себя добровольно. Первой моей мыслью, когда Чару погрузили на носилки и увезли в больницу, когда Элиот разрывался между желанием поехать с другом и долгом оставаться со мной, когда в его глазах читалась та растерянность, которой я никогда до этого не видел, первой моей мыслью было – бежать. И я почти решился на это. Выжидая, когда чужие покинут наш участок, я прощался со своими не родными-родными, но всё получилось иначе… Когда машина скорой помощи тронулась с места, стремительно уносясь в ночь, я направился к выбитым мною входным дверям и столкнулся в них с Элиотом. Его взгляд был каким-то потухшим, опустошенным, но он не выражал той злости, которую я заслуживал. Он просто посмотрел на меня как-то удивительно спокойно для такой ужасающей ситуации, поднял выбитую дверь и приставил к дверному проёму, прикрывая его, а потом сказал: - Ты не виноват. Твоя вина есть в том, что ты бросился на Чару, но мог ли ты это предотвратить, мог ли ты противиться животному желанию? Вряд ли. Я только прошу, чтобы ты извинился перед Чарой, чтобы ты навестил его в больнице, когда вернёшься в человеческий облик. Я знаю, что он тебя простит. Более того, он тебя не винит. Я точно знаю. Почему же я должен винить тебя, Роберт? Я не знаю, что ты чувствуешь сейчас, ты не можешь этого сказать, но я очень надеюсь, что ты сожалеешь о содеянном. Роберт, не смотри так на дверь. Если ты хочешь уйти – одумайся. Если ты считаешь, что мы от тебя отвернёмся из-за того, что ты выходишь из-под контроля, знай, это не так. Ты мог неверно истолковать страх, который всё же присутствовал в наших глазах, когда мы смотрели на тебя, но он – это то, что мы не можем контролировать. Роберт, сейчас ты – зверь. Мощный, хищный и сильный зверь, который легко может оборвать наши жизни, наш страх не должен заставлять тебя думать, что ты не такой. Ты – зверь, но ты зверь только сейчас. Но даже сейчас, находясь во власти Луны, ты сохраняешь то человеческое, что не позволяет тебе переступить роковую черту. Задумайся, Роберт. Мы жили вместе долгие тринадцать лет, мы боролись всё это время с твоей бедой и никогда не пытались избавиться от тебя. Если ты считаешь, что тебе нет места в этом доме и в наших сердцах, знай, ты ошибаешься. Но если, даже выслушав всё это, ты захочешь уйти, я не стану тебя держать. Я не могу знать, что твориться в твоей душе сейчас и ты не можешь это рассказать. Если ты считаешь, что где-то там тебе будет лучше, ты можешь попробовать. Это твоё право и твоя воля. Все те долгие тринадцать лет, что мы растили тебя, мы, а в особенности я, пытался уберечь тебя от всего, не замечая, что моя забота стала цепями для тебя. Я не заметил, как мы посадили тебя в клетку, а каждому нужна свобода. Каждому нужно право решать за самого себя. Прости меня, Роберт, я не понимал, что не всегда забота и опека идут во благо, я совсем забыл, каково это – быть опекаемым, когда душа просит воли и безумств, но, в своё время, я отвоевал своё право быть собой. Моя война едва не закончилась трагедией, но это не должно тебя разубеждать идти своей дорогой. Если хочешь, мы отпустим тебя. Как мы нам не было больно, страшно и, может быть, обидно, мы отпустим тебя, потому что это и есть главная задача родителей – отпустить детей, когда для них придёт время, чтобы уйти. Об одном тебя только прошу, если ты уйдёшь, дождись обращения в человека. Потому что, каким бы хорошим человеком ты не был, волчья кровь в активной фазе едва ли оставит тебе шансы на благоразумное поведение. И, видя вопрос в твоих глазах, я отвечаю – нет. Я не боюсь того, что ты разорвёшь кого-то из горожан. Как человеку мне было бы жаль их, но как родителю – мне плевать. Я боюсь того, что ты будешь жалеть о содеянном и корить себя. А ещё, Роберт, если ты уйдёшь сейчас, много шансов, что тебя поймают и заточат в одну из этих лабораторий, где учёные будут проводить свои эксперименты. Если это случится, конечно, мой долг и моё желание будут едины – прийти и отбить тебя у всех врагов, но… Но не лишу ли я тебя этим того самого права самому решать и самому творить свою жизнь? Если ты хочешь уйти, ты должен быть готов не только к хорошему, но и к плохому, ты должен принять для себя то, что, однажды, никто может не прийти к тебе на помощь. Я ни в коем случае не хочу тебя запугать, но я хочу, чтобы ты понимал это. Я не хочу, чтобы свободная жизнь, к которой ты так стремишься, стала для тебя чередой неприятных открытий. Роберт, мальчик мой, мы совсем не заметили, как ты вырос и в этом наша вина. Но мы сможем исправиться. И ты сможешь исправиться. Потому что в этом и есть то, что отличает настоящую семью от простой общности людей – умение прощать. Прощать даже то, что, казалось бы, невозможно простить. Роберт, мальчик, не кори себя за содеянное, но перед Чарой извинись. Я сам никогда не придавал значения словам, но однажды понял, что они бывают невероятно нужны. Знаешь, Роб, мы все знаем, что нас любят, мы чувствуем это сердцем, но иногда нам нужно это ещё и слышать. Я люблю тебя, и ты это знаешь. Я не должен, не обязан этого говорить, но я говорю, потому что ты должен быть в этом уверен. Роберт, это и есть самое главное – в любых обстоятельствах не переставать любить, не отворачиваться от человека. Я, к своему сожалению, не всегда мог и не всегда могу поступать так, но, хочется верить, что ты пойдёшь дальше меня и станешь лучше меня. Но я не хочу, чтобы мои слова довлели над тобой, просто услышь меня сейчас, а потом можешь забыть, потому что, какими бы светлыми и сильными не были мои желания, это – мои желания и ты не обязан их исполнять, переступая через себя. Это, пожалуй, ещё одна очень важная истина жизни. Никогда и никому не позволяй заглушать голос твоего собственного сердца, потому что оно куда мудрее нашего мозга. Так, почти четырнадцать лет назад, сказал мне Чара и, знаешь, он оказался прав. Я никогда не говорил ему об этом, а сейчас задумался: почему? Знаешь, Роберт, я ведь далеко не святой, но сейчас, именно в этом момент и применительно именно к этому случаю, мне захотелось признать свою неправоту. Пожалуй, как только Чару можно будет навестить, я скажу ему об этом. Да, пожалуй… И пусть это будет третьей истиной жизни – никогда не поздно признавать свои ошибки. А теперь, Роберт, выбирай свой путь, но я советую тебе подкрепиться, а потом подняться наверх и хорошенько вздремнуть. Эти слова Элиота изменили всё. Он говорил так долго, так правильно и так… необходимо, что моё звериное сердце растаяло и расчувствовалось, я просто не смог уйти от тех, кто является моей семьёй. Не смог. Но я постарался максимально оградить Элиота от себя, чтобы не навредить ему. Все три дня полнолуния я провёл, запершись на чердаке. Вопреки моему скулёжу и отворачиванию, забиванию в углы, Элиот регулярно приносил большие и вкусные куски мяса, заботясь обо мне и не давая голодать. Благо, хоть ем я в «фазе зверя» и много, но нечасто, что позволяло Элиоту посещать Чару и привозить добрые новости. У Чары оказался, как я и предполагал, перелом шеи: 2 и 3 шейных позвонков. К моему великому счастью, переломы прошли без смещения и сжатия спинного мозга и нервов, что говорило о том, что прогнозы более, чем благоприятные. Конечно, старшему предстоит провести три недели в стационаре больницы, потому что с позвоночником не шутят, но то, что у него не предвидеться никаких осложнений не могло не радовать и не вселять надежду. А потом началась фаза обратного перехода… Возвращение к человеческому облику всегда проходило для меня легче, чем обращение зверем. Возможно, это происходило потому, что изначальный материал – активный оборотень, куда сильнее и выносливее хлипкого юноши. Возможно, это происходило потому, что кровь во мне не нагревалась, а наоборот остывала, а кости не расходились, а сужались, что не влекло за собой таких множественных переломов. Вариантов было много, но, что бы не было причиной, меня радовал этот факт. Неприятное в фазе обращения в человека было то, что меня всё время знобило из-за остывающей крови, а ещё шерсть… она слазила с меня клоками, рассыпаясь по всему чердаку не очень привлекательным ковром. Но всё это ни в какие сравнения не шло с агонией и пожаром в позвоночнике, которые сопровождали меня в «дни обращения зверем». К тому же, завтра ночью всё должно закончиться. Завтра будет неомения, которая всегда несёт облегчение и служит началом трёх недель спокойствия и нормальной жизни в человеческой коже. Осталось подождать совсем чуть-чуть… Переворачиваюсь на спину и провожу уже гладкими и привычно влажными ладошками по голым бокам, под которыми прощупываются рёбра. Грудная клетка уже приобрела привычный объём, сжавшись до человеческих размеров, все остальные кости так же вернулись к человеческой норме, оставив волчью мощь до следующего месяца. Всё что осталось во мне от зверя на данный момент это – слегка заостренные зубы с намёком на клыки, чуть удлинённые ногти, которые привычно нужно будет остричь после неомении, и, конечно, остатки шерсти. Всё моё тело уже было привычно гладким, покрытым тонкой кожей, и только вдоль позвоночника всё ещё тянулась тонкая полоса мягкой шёрстки, которая прикрывала чувствительные пики позвонков и скрывала обострённые нервные окончания от внешнего воздействия. «Наверное, стоит надеть на себя что-нибудь», - проносится в моей голове мысль, когда моя рука опускается чуть ниже живота. Щёки тут же заливаются румянцем, и я сажусь, подтягивая колени к груди и прикрывая свою наготу. Никогда нет, а я стесняюсь, это говорит о том, что я уже совсем человек... Исподлобья оглядываю сумрачное помещение чердака и осторожно встаю. Непривычно слабые ноги подкашиваются, грозясь уронить моё тело на твёрдость пола. Хватаюсь рукой за шкаф и таким образом, держась за подручные предметы, добираюсь до люка. Трясущимися пальцами отпираю люк и высовываю голову, тихо зовя: - Элиот? – почти шепчу. – Элиот? В ответ мне звучала лишь тишина и далёкие звуки с кухни, которые обычно сопровождают приготовление пищи. Приятные запахи чего-то мучного и сладкого так же прозрачно намекали на то, что Элиот творит на кухне. Мне же лучше… Осторожно спускаюсь по лестнице и выхожу в коридор. Даже немного пригибаюсь, чтобы быть незаметнее. Не знаю, почему, но мне дико стыдно предстать обнажённым перед кем бы то ни было и перед Элиотом в том числе. Добравшись до своей комнаты, я аккуратно открываю дверь и проскальзываю внутрь, ища выключатель. Щелчок и комната наполняется светом. Неопределенно улыбаюсь родным стенам и подхожу к шкафу, где хватаю первое, что попадается мне под руки – тёмно-болотные шаровары. Надеваю на себя вещь, бросая недовольный взгляд на своё растрепанное отражение. Что ж, можно возвращаться на чердак… - Тук-тук. – слышу я звук со стороны окна. – Тук-тук. – словно кто-то стучит в стекло. – Тук-тук. Оборачиваюсь через плечо, бросая удивленный взгляд в сторону тёмного прямоугольника окна. - Тук-тук! – звук становится настойчивее и, мне кажется, что я вижу за стеклом какое-то движение… - Тук-тук! Преодолев недоумение и некую долю страха, я делаю пару шагов в сторону окна, фокусирую взгляд на чём-то на карнизе за стеклом. - Ворона? – удивленно произношу я, рассмотрев источник шума. - Кар! – как-то возмущёно каркает птица и продолжает своё дело. – Тук-тук! Тук-тук! – только и звучит в тишине комнаты, словно пернатое хочет, чтобы его впустили. - Х… Хорошо… - неуверенно говорю я, тяня руку к ручке окна. – Сейчас. - Кар! – вновь возмущённо восклицает птица, срываясь с карниза и сливаясь своей чернотой с чернотой ночи. Удивлённо смотрю в ночь, осмысливая произошедшее, и натыкаюсь на затемнённое отражение комнаты в оконном стекле. Вздрагиваю, потому что на воде тёмного дверного проёма стоит Элиот. - Элиот! – взвизгиваю я, резко оборачиваясь и ударяясь о подоконник. – Как ты тихо подошёл… - Извини. – искренне говорит старший. – Я не хотел тебя напугать. Я шёл к тебе на чердак и увидел, что здесь горит свет… - Ты хотел мне что-то сказать? - Да. – кивает, поправляя фартук. – Ужин готов. Тебе сюда принести или ты спустишься на кухню? - Если ты не против, я бы предпочёл поужинать на чердаке… Он мне так полюбился. - В своё время мы с Чарой тоже любили чердаки… - мечтательно шепчет Элиот. - Что? – переспрашиваю. - А? Ничего, это я сам с собой. Тогда, иди на чердак, а еду я сейчас принесу. - Спасибо. – искренне благодарю я, улыбаясь. – Мне очень приятна твоя забота. - Это наш не отменный и самый приятный долг – заботиться о ближних. – подмигивает мне Элиот в своей обычной манере. - Когда уже я о вас позабочусь? – спрашиваю я, обнимая себя за озябшие плечи. - Вот завтра и начнёшь. – ухмыляется Элиот. – Завтра тебе будет уже совсем хорошо, так что, ты поедешь к Чаре, а то я совсем устал всё тащить на себе. - Я согласен. – киваю. - И оденься, Роберт, а то стоишь и дрожишь, как осинка, смотреть на тебя жалко. - Ты же знаешь, я всегда мёрзну в фазе обращения в человека. – отвечаю я, садясь на край кровати и растирая свои плечи. - Я то знаю, но если укутаться в пару одеял, то будет теплее. Я не прав, скажешь? - Прав, Элиот, ты всегда прав. – улыбаюсь я. - Тогда утепляйся и бегом к столу, точнее, к чердаку, а то всё остынет. - А что у нас на ужин? - Пирог с печенью на основное и кексы с клюквой и вишней на десерт. - Звучит потрясающе… - заворожено отвечаю я, предвкушая трапезу, и от мыслей желудок начинает урчать, а рот заполняется слюной.