Грациозная лилия

      Жар распалял его изнутри. Обжигал внутренности и казалось бы, саму душу. Джон сжал зубы, недовольно хмурясь. Он ощущал, как дрожь пробежала по телу, сковывая его движения, как дыхание становилось всё тяжелее. Черт возьми. Он захрипел, сжимая кулаки, впиваясь ногтями в нежную бледную кожу.       Он ненавидел это, всеми фибрами своей души ненавидел такие дни...       Он ненавидел свой второй пол так неистово, так до умопомрачения яростно.       Потому что как вышло так, что он— Джон Дейви Харрис, чёртова Омега? Ничтожная, слабая омега по мнению большинства патриархальных существ. Он всегда ненавидел эти стереотипы, ненавидел ту слабость, что он всякий раз ощущал во время течек. То ужасное желание блевать от сальных, похотливых взглядов и чужих напористых прикосновений.       Да как они смели прикасаться к нему? Они недостойные были ни то, что его тела, но и взгляда! Мерзкие создания, думающие лишь своими инстинктами, привыкшие жить старыми устоями... Да и как иначе, если эти устои и гласили, что они здесь главные, что они - глава семьи, но не всегда добропорядочная половинка. Он видел этот пример ещё в детстве. Когда отец пропадал на работе—это были счастливые спокойные дни. Но стоило ему прийти... Ходили по струнке все. Он будет помнить вечно, то с какой жаждой власти и удовлетворением отец гонял мать на кухню, как наблюдал за ней пока она убиралась, как частенько мог вульгарно хлопнуть её по заднице...порой весьма больно и грубо, Джон видел это в затаившихся слезах в чужих глазах... И как был недоволен, стоило ей высказать своё слово.. .. И он помнил те презренные взгляды, стоило ему попытаться защитить матушку. Встать на её сторону. ... В те моменты дом замирал, замирали, казалось бы, и часы. В те моменты отец краснел от ярости и громко кричал:"Да что бы мне указывала омега! Знай своё место, сын. " Но он никогда не бил... Не удавалось. Потому что матушка слёзно вставала на колени прося за него прощение... И Джон следовал её примеру, боясь, что ей может прилететь ещё больше.        Так не всегда... И так не везде. Но Джон вырос в такой семье... Им с Сашей просто не повезло... И его матушке тоже просто не повезло.       И Джон не мог позволить себе такого. Ни тогда когда по молодости испытал унижение, испытал эту отвратительную правду всех омег—быть позади альфы. Быть под его покровительством и быть его вещью, точно обычной драгоценностью, которая только на вид драгоценна. О ней отзываются, как о самом превосходном изделии, а потому закрывают в бархатную коробочку, прикрываясь заботой перед её потерей.       Ооо, он до сих пор помнил тот самый первый раз, когда он устраивался в компанию. Он помнил как этот старик-директор оценивающе осмотрел его резюме, после этот оценивающий взгляд перешёл и на его тело... Столь сального и омерзительного взгляда он не ощущал ещё никогда. Даже в университете никто не позволял себе такого... Если и позволяли —лишь в тёмных мрачных местах, полных людей и запаха алкоголя. Ему довелось побывать однажды, и в таком месте. Тот раз тоже не увенчался ничем хорошим:он разбил бутылку о чужую голову. —У вас хорошее резюме, молодой человек. Но я не думаю, что заслуженное. Но вы красив, не спорю, и только ради этого можно закрыть глаза на явную фальшь. Уж, думаю все мы знаем, как бы время не шло, как бы вы— омеги не кичились своей независимостью, это неправда. И никогда ей не станет.       Тогда ярость вспыхнула в его груди. Этот чёртов старик... Живущий лишь прошлыми устоями и взглядами, думающий, что альфа —главенство.       Тогда он не контролировал себя, поступил опрометчиво, верно. Слишком поспешно. Но то искажённое от боли и страха лицо, когда он не сдержавшись воткнул ручку в чужую руку, что так назойливо пыталась схватить за его руку, он не забудет никогда. Он не забудет никогда и то мрачное удовольствие своего превосходства, власти. —Боюсь... Это Вы и ваша компания не подходите мне. Думаю, я слишком поспешил с выводами, —и быстро убрался вон, пока этот мерзавец не сообразил нажать на тревожную кнопку.       Но плохо было не всегда. Нет. Были понимающие люди. Люди, которых не волнует твой второй пол. Их волнует лишь твоя исполнительность, и таких людей Джон не мог не ценить. А потому, он был действительно счастлив, когда спустя долгие поиски ему удается устроиться в другое место, в место где ценили его знания и умения, уважали его за его труд.       Но течки всё ещё были его самой ненавистной проблемой. Даже на последующие года. Даже в то время, когда к омегам стали относиться намного лучше. Даже тогда когда их стали считать равными.       Но ведь недаром он был учёным правда?       Он был гениальным, упертым человеком. А ещё более сильным мироходцем. А потому совершенно не удивительно, что он смог придумать подавитель перекрывающий абсолютно любой запах. ... Пусть он был и не совсем безопасный для здоровья. Да и кого это волнует? Он же мироходец. Его тело и иммунитет были крепче чем у остальных людей. А то, что он не мог иметь детей или временами подвергался заболеваниям, как раз таки из-за того, что препарат влиял на его иммунную систему. Это ничего. С этим он мог смириться. А что-то его не могло не радовать. Он мог бы смириться с чем угодно, если бы это не затрагивало его мозговую активность и опорно двигательные функции. Он смог бы стерпеть даже вечную боль, только бы она не мешала работе. Но главным было всегда — не ощущать ни свой отвратительный запах, ни эту слабость, ни то тошнотворное ощущение.       И вот теперь... Будучи в отдаление от мира и людей. Лишь с полчищем тварей вокруг. И не имея при себе ни одного подавителя, он ощущал жгучее отвращение к данной ситуации.       Черт возьми, уже как сотни лет его течка не появлялась. Не было и намёка на её начало. Это было столь давно, что, признаться честно, он забыл, что на самом деле значит быть омегой. Он мог лишь видеть последствие чужих течек, мог слышать жалобные стоны и мерзкие жалкие лица. Но не помнить и не ощущать этого. Так почему же сейчас, его чувства обостряются, почему же сейчас все инстинкты кричат о тошнотворной истоме и этой мерзкой слабости, постепенно сковывающей его тело?       Он ведь вытравил эту заразу давным давно, уничтожил свой организм, подвергая его мутациям и испытаниям, только бы прекратить муки. Он не мог быть больше омегой, разве что её жалким напоминанием. Всего лишь прошлым.       Он зло скривился, кусая до крови губы.       А ведь стоило продумать такой вариант, стоило подумать, что течку может спровоцировать.... Спровоцировать что?       Он вздрогнул, когда ощутил на своем плече крепкую хватку. И кожу в этом месте будто током ударило. Джон тут же развернулся, сбрасывая руку копии и растягивая губы в ядовитой фальшивой улыбке. —Красотка, что такое?       А Лололошка стоял рядом, хмурый и настороженный. Оглядывал его с ног до головы и кажется... Принюхивался?       Джон заскрипел зубами от досады. —Джон.... Ты... —но он не договорил, Дейви тут же подскочил к нему ближе, хватая за руку и ведя куда-то к замку. —О, нет-нет, дорогуша, у нас слишком много дел. Ну что ты. Поговорим потом. Да и небось ты в очередной раз желаешь сказать, какую-то глупость! Не позорься!       Он надеялся, что они не поговорят об этом никогда.

***

      Скинтонит—опасный материал. Токсичный и ядовитый даже для мироходцев. Но это единственная его надежда обрести ясность разума и душевное спокойствие. Потому что если за запах, который исчез уже давным давно, он не переживал, его железы травмированы слишком сильно, то за ощущения —да.       Эти ощущения... Желания, сводили его с ума. Заставляли закипать кровь в жилах, а что больше заставляли гнев пылать по - новому. Напоминать ему о первых годах жизни, о первых мучительных десятилетиях.       Скинтонит—вред. Но это всё ещё слишком хороший подавитель, не только сил, но и сущности.       Да, он слегка ослабнет после этого. Да, возможно предстоит испытать боль. Но боль— это ничто против внутреннего омерзения.       Джон хмыкает, проглатывая чёрную вязкую жидкость. Раствор тут же обжигает горло, заставляя на какое-то мгновение задыхаться и закашляться сухо и громко. Глаза предательски зажгло от накатывающих слез. Он глубоко вздыхает, вытирая щеки и делает ещё один большой глоток.       Совсем скоро — то, уморительно никчемное чувство начало спадать, точно Джон скидывает старую тяжёлую шкуру. Теперь вместо дрожи в коленках и зуда под кожей, он ощущает блаженную боль, острую, да режущую, но такую приятную, по сравнению с остальными чувствами.       Эта боль жжёт, колет под кожей и вновь заставляет закашляться. Ещё более громко, сильно, надрывая глотку.       Он сплевывает сгусток крови куда-то на свой лабораторный стол. Смотрит на него какие-то пару мгновений не читаемым взглядом прежде чем потянуться за тряпкой.       Глотку всё ещё жжёт, но это ничего. Пусть от боли он уже давно отвык, но ощущать её всё ещё легче. Привычнее что ли.       В этот же миг распахивается дверь. Громко ударяясь о каменную стену. —Ты в порядке? —двойник стоит запыхавшийся, всё ещё хмурый. Джон мимолётно смотрит на его напряжённую, готовую к бою фигуру и безразлично машет рукой. —Всё хорошо, красотка. Не стоило переживать. Ступай отдыхать. Завтра у нас тяжёлый день, —хрипит он, ощущая как горло начинает драть от боли при каждом вдохе и слове. Он вновь закашлялся, успевая подставить руку, скрывая крупные капли крови, стекающие по подбородку. Что ж, ему бы тоже отдохнуть сейчас. У них ведь правда завтра тяжёлый день. Столько нужно сделать!       Он ухмыляется, второй рукой затирая кровавое пятно на столе. Было бы логичнее сейчас использовать магию, но лучше обойтись без этого... Ближайшие пару часов, пока лекарство наконец не растворится полностью в теле. А сейчас это причинит лишь больше боли. А Джон хоть и сильный, но не мазохист.       Он блаженно прикрывает глаза, представляя вновь спокойные дни, когда эта зараза более его не будет беспокоить. Хм, это даже смешно. Что его большая проблема, это вторичность пола, а не какой-то паразит. Он хрипло хихикает от этой мысли и тут же резко выдыхает, ощущая как его двойник быстро разворачивает его к себе... В один момент.       Оу. А ведь он даже забыл, что красотка стояла совсем рядом.       Джон непонимающе смотрит на двойника, приподняв брови и ухмыляясь. —Оу, милашка, неужели ты соскучился по мне? Это очень лестно. Но знаешь, думаю, сейчас не время. Я собирался отдохнуть, что советую сделать и тебе.       Лололошка хмурится сильнее, сжимает его плечи в своих руках так же сильно. А после вдруг хватает его за руки и выводит из импровизированной лаборатории, ведя в соседнюю дверь... В его спальню.       Джон же закатывает глаза, но идёт следом. Хотя не то чтобы в данный момент он хотя бы мог сбежать. В любой другой—да. Но не сейчас. Перемещаться по этому миру, наглотавшись скинтонита —отвратная мысль.       Его усаживают на старую кровать и отходят. Джон с любопытством наблюдает, как копия роется в сундуке, вытаскивает какие-то предметы и травы. Прежде чем повернуться к нему. —Где болит?       Джон приподнимает брови, закидывая ногу на ногу: —О, тебе не стоит переживать. Скоро всё пройдёт.       А после вновь кашляет, вновь выплевывая кровавый сгусток в ладонь. Вот же...       Лицо Лололошки становится совсем холодным, непроницаемым. Вот надо же. Погляди на него и не скажешь, что он тоже омега. И ведь даже не стесняется этого. Да возможно и не стесняется, потому что его запах не такой явный. Почти незаметный. Быть может не стесняется, потому что мучений ему не пришлось перенести таких же что ему. Быть может... Потому он и не омега? Такое возможно? Джон сомневается. Он больше склонен верить тому, что ему нечего стесняться, потому что копия не помнит всего. С какой-то стороны даже завидно. Но это лишь с какой-то стороны. —Джон, —хрипит Лололошка... Да что там хрипит, чуть ли не рычит утробно и опасно.       Но Джон лишь глаза закатывает. На него это не подействует. Не боится он ни чёртовых Альф, ни тем более злых никчемных двойников. Всегда по жизни сам справлялся и менять свою позицию не собирается. —О, не надо, красотка. Не начинай. Это просто побочное влияние лекарства. Скоро всё пройдёт. А потому, давай не будем отнимать ни у меня, ни у тебя, драгоценные минуты на отдых. Ты так не думаешь? Я, знаешь ли, всё ещё хочу выполнить намеченные планы.       Лололошка не отступает, ещё больше напрягается, да сжимает губы в тонкую линию. Ого, какой страшный, надо же. —Джон, —вновь шипит он, да кулаки сжимает... Кажется ещё сильнее. Те вон аж, побелели.       Ой, ну вот правда. Страшно-страшно, ну вот даже поджилки у Джона затряслись.       Он хмыкает, презрительно щуря глаза и поднимается медленно, точно змея. В один шаг оказывается рядом, наклоняется близко почти нос к носу, и шипит ненавистно, опасно, вкладывая в каждое своё слово весь гнев и отвращение: —Дорогуша. Я не советую тебе помыкать мной. Если я говорю, что всё хорошо. Значит это так. И не стоит строить из себя невесть кого. Командный тон со мной не работает, —а после, насмешливо улыбается, мимолётно проводя кончиками пальцев по чужой холодной скуле, да так мимолётно, что почти не касаясь кожи. А после уходит, тихо прикрывая дверь.       Он может сам со всем разобраться. Давно не маленький. Не подросток, жмущийся к сестре и плачущий ей в плечо от своего бессилия и отвращения к людям. Он больше не студент, терпящий угнетения, косые настороженные взгляды и гнусный шепот за спиной. Он больше не тот юнец, не познавший своих сил и могущества, не раскрывший своей гениальности в полной мере и не ставший этим наглым невозможным, отвратительным существом как сейчас.... По крайней мере так теперь говорят. И Джон не против, ему нравится думать о себе точно также. Прокручивать в голове эти эпитеты и синонимы, новые прозвища и описания, ему нравится тот ядовитый вкус и едкость, которая ощущается от этих слов. Потому что именно это так подходит ему. А не какое-то жалкое и безбожно стереотипное —омега.

***

      Он ловит настороженные пристальные взгляды. С того момента прошло достаточно времени, этот просчёт должен был забыться. Но как жаль, что его несносная копия была так добра... Так сострадательна, что волновалась о нем. О человеке, который ему самому был неприятен. Ну что за прелесть. Джон бы похлопал этому сюжетному повороту, назвав героя конченным идиотом. И пожалуй, что-то в этом такое было... До ужаса идиотское.       Потому что как бы Лололошка не говорил, что он уже не тот, Джон видит лучше. И он видит, что тот так и остался сострадательным размазней, лишь обрёл более уверенную оболочку, более крепкий фасад, нежели то, что было раньше. —Красотка, переставай на меня так смотреть. Дыру прожжёшь. —Насмешливо напевал он, отрубая голову очередной твари.       Лололошка на мгновение отводил взгляд, только для того, что бы через какое - то время начать наблюдать за ним вновь.       Но ладно взгляды. А эта неожиданная и отвратительная забота, которая упала на него?       Чего стоит, что иной раз ему не дают повеселиться, отводя в сторону и приказывая не двигаться, пока Лололошка сам расчищал дорогу от монстров. Ну что за чушь? Словно бы он сам не справился. И если поначалу это было весело, кричать слова поддержки или насмехаться над неумелыми и всё ещё порой неказистыми движениями копии, то после просто надоело стоять в стороне. —Зачем ты полез? —Сердито спрашивал Лололошка, когда Джону всё же надоедало смотреть издалека на эти жалкие потуги. —Я сказал тебе оставаться в безопасности.       Мироходец тут же холодно улыбался, презрительно щуря глаза. —Я, кажется тебе говорил, Красотка. Что ни ты, ни кто либо в этих чёртовых вселенных не вправе мне указывать? Тогда повторюсь, раз у тебя такая никчёмная память. Не указывай мне. Да и тем более ты столь слаб, что на твою драку смешно смотреть. Да ты же о каждой вшивой собаке переживаешь! Сострадание—хоть и делает тебя человечным, но вместе с тем оно делает тебя слабым.       Но Лололошка никогда не отвечал на его колкие слова, лишь выпрямлялся, смотрел в глаза и сжимал меч крепче. А, верно в тот самый момент его двойник жаждал перерезать ему глотку. Верно в тот момент он жалел о том, что отправился с ним в это приключение.       Но Джон никогда не заставлял и рядом с собой никого не держал. Да, быть может навязывал, интригуя, но всегда оставлял выбор. Пусть одному ему справится было бы сложнее, но это не значит же что невозможно? —Если хочешь уходить, уходи, —безразлично говорил он, разворачиваясь на каблуках и шагая вперёд.       Но Лололошка никогда не уходил. Всё так же тенью следовал за ним.       И всё так же наблюдал издалека. Но на это Джон уже не обращал внимания. Так же как привык не обращать внимание на идиотов и тупиц вокруг.

      Копия наблюдала за ним. Всегда что-то пыталась разгадать или узнать. Верно. Но теперь эта череда пристальных почти мучительных взглядов преследовала его везде и всюду. Джон старался не обращать на это внимание, да и зачем? Ему незачем смотреть на кого-то, кто не достоин его взгляда... Так было всегда и так будет дальше.       Но глаза время от времени встречались с тёмными, почти что чёрными. Время от времени он и сам ловил себя на мысли, что наблюдает за двойником. Да и как иначе? Он же не хочет что бы тот попусту помер, оставляя его одного в этом новом страшном мире? Да и кто ему будет материалы приносить? Между прочим тратить на это время ему очень не хотелось, а потому гонять за ними Лололошку было спасением.       Но да... Джон приглядывал за своей нерадивой копией. И видимо не зря. —Осторожнее, красотка, —насмешливо говорил он, подхватывая под локоть Ло, что только благодаря его рефлексам не упал в мрачную пропасть.       Когда копия решительно кивнула, он отпустил её руку, мимолётно проходясь взглядом по сосредоточенному и задумчивому лицу. И ему было совершенно не интересно о чем тот мог вообще думать. Явно ни о чем умном.       И Джон точно не признается, что может беспокоиться за этого оболтуса ни в коей мере. Он делает всё это, просто что бы ему было проще.

***

      Когда он заметил, что неосознанно начал строить себе гнездо, Джона передёрнуло от отвращения.       Когда он заметил, что пытается перетащить в свою постель в сонном измерении как можно больше тёплых и удобных вещей, он был готов взвыть от отчаяния.       Потому что подавитель должен был перекрыть не только томительную жажду чего-то ему несвойственного, но и все остальные инстинкты. А потому, он с раздражением понимает, даже не так, вспоминает почему не появлялся в сонном измерении, ни в своём, ни у двойника. Потому что, то ощущение безопасности и тепла, то ощущение спокойствия и умиротворения, что дарило оно, лишь распаляло его душевный огонь сильнее. Желания обострялись, становились такими тошнотворно яркими и приторными, что ему становилось плохо лишь от одной этой мысли.       Да, поэтому он ютится на старых пыльных кроватях или ночует где попало: на твёрдых иной раз непригодных ко сну поверхностях, только бы в бок вписалось что-то острое, только бы отрезвляло его затуманенный разум и жажду тепла и уюта.       Тепло и уют должны быть базовыми человеческими потребностями, но не так...       Он фыркает, наблюдая, как копия всё так же следует за ним, ютится на неудобных поверхностях и постелях, но не уходит к себе. Если только Джон не пошлёт его за каким-то необходимым материалом. Частенько они ночуют вместе и если Джон старательно отодвигается от чужого ледяного тела, то двойник напротив, липнет ближе, хватает поперёк живота и утыкается в шею дыша глубоко... Лололошка собственно говоря, любил припадать к его шее, любил утыкаться в неё кончиком носа, всё так же глубоко вдыхая. А Джон лишь ерзал недовольно, пихал нерадивого локтем, а иной раз гнал прочь. Тогда Лололошка недовольно сопел, но слушался, только для того чтобы сползти на пол. —Вот же идиот, —и Джон вздыхал постоянно, скидывая на грязный пол хотя бы одеяло и одну из подушек.       Но иногда это присутствие раздражало. Нагнетало своей прилипчивостью. —Ступай к себе, —выдыхает Джон, разминая затекшие руки. Спать сидя - всё таки ужасная вещь.       Хотя не то чтобы он вообще смог поспать сегодня из-за обычной пресловутой бессонницы, которая в последнее время стала частым его гостем. В такие моменты было даже жаль, что они перерубили всех близ расположенных монстров... Да и не то чтобы ему позволили сорваться посреди ночи неизвестно куда... По крайней мере точно не одному. Ишь черт, уцепился за него клещем, теперь везде хвостиком ходит. И чего это он? А все началось после того как копия наконец нашла его. Да и уходил - то он, самодовольно думая, что более его не найдут. Он сам явится, когда двойник ему понадобится. Да вот не учёл он, что двойник его не так прост, потому что ведь нашёл, а теперь и вовсе не отпускает. И если сперва Джон усмехнулся, смотря на полное гневом и раздражения лицо, то теперь в особенности после... Неизвестно чего, это стало тоже немного раздражать. Хотя, да, он может признаться, что вдвоем дела шли куда быстрее. Хоть от этого был какой-то плюс.       Двойник тут же поднимает голову и цедит:        —Если ты тоже отправишься отдыхать в нормальное место, —да голос его странно сердитый...взволнованный даже. Надо же. А после, добавляет уже тише и не то чтобы слишком правдоподобно, —мне твой труп не нужен здесь. Как я буду выбираться отсюда?       Джон лишь плечами пожимает: —Дорогуша, я никогда не обещал тебе того, что мы сможем выбраться. Что вообще будем живы к концу этого приключения. Поэтому не вижу смысла в твоих жалких претензиях.       Лололошка хмурится, вновь поджимает губы и стискивает руки в кулаки, то и дело сейчас набросится, чтобы дурь из него выбить. Джон почти ожидает этого.       Но Лололошка кивает, в последний раз смотрит на него каким-то нечитаемым взглядом, прежде чем исчезнуть в фиолетовых искрах.       Джон же хмыкает, смотря на свой пыльный костюм и тут же щёлкает пальцами. Быть чистым намного лучше. Он поднимается с лежанки, ощущая, что и ноги у него затекли.       Весь оставшийся день он занимается своими делами и под вечер плетется в уже ставшую своей комнату в старом замке. И тут же замирает, когда видит кучу свернутых одеял и подушек по краям. ... Этих подушек точно не могло быть ранее!       По его телу пробегает дрожь. В груди вспыхивает гнев и всё то же омерзение от напоминания о том, кто он на самом деле. Напоминания того, как бы не бежал от природы, как бы не строил из себя великого Джона Дейви Харриса, за которого обычные люди душу готовы были отдать, сделать всё, лишь бы взгляд его поймать, прикоснуться к его коже, да ощутить его грубость рук, но никогда не губ. В губы Джон не целовал, не ощущал желания целовать в них. Но прикасался грубо, властно, утверждаясь за этот счёт, точно говоря себе, что всё в прошлом.       Он вновь смотрит на пленительные мягкие подушки, яркие, пушистые и сглатывает. А ведь правда хочется уткнуться в мягкий кокон, правда хочется завернуться в мягкий плед и наконец уснуть спокойным безмятежным сном. Ощутить тепло гнезда, его ощущение защиты и безопасности.       Но вместо этого он делает шаг назад, всё ещё поражённый и обескураженный.       После ещё один.       И ещё...       Пока не бежит в комнату неподалеку. Пока не распахивает дверь настежь и не смотрит на спокойное лицо Лололошки, что перебирал вещи в сундуке.       Двойник медленно поворачивает голову, даже не испугавшись его резкого появления. И смотря в эти тёмные безликие глаза... Гнев окутывает Джона лишь сильнее. Да как он смеет строить из себя....! Как он смеет насмехаться над ним и его чертовой природой! Напоминать о болезненном омерзительном прошлом! —Ты...! —шипит змеёй Джон.       Но Лололошка лишь усмехается, без страха подходя ближе. Хотя ему стоило бы бояться. Стоило бы стоять на месте, боясь даже вздохнуть...как делали иной раз его подчинённые, завидев, что он не в духе. Потому что шаг этот для Джона послужил спусковым крючком, чтобы наброситься на бестолочь эту невыносимую. Прижать к стене неподалёку, да за грудки взять, смотря прямо в спокойное лицо искажённое всё той же ухмылкой. —Кем ты себя возомнил! Чего же ты мне глаза мозолишь своим лицом? Выводить меня из себя нравится?       Лололошка обхватывает его руки, крепкой хваткой. Так что не вырваться даже. Джон резко вздыхает через нос, дёргается от холодного обжигающего прикосновения и зло скалится. —Может и нравится мне тебя раздражать? Что ты с этим сделаешь? —Да говорит так насмешливо уверенно, что он теряется. —Может мне нравится бесить тебя своей заботой, просто потому что ты сам позаботиться о себе не можешь?! Потому что ты мира вокруг не видишь за своими исследованиями... И себя самого!       Это как хлесткий удар. —Ты считаешь меня слабым? —Каждое слово сквозило холодом. Но Лололошка всё также не реагировал на это, лишь хмурился сильнее и сжимал его руки. Но ответить он ничего не успевает, как его отталкивают потоком магии, как Джон уходит, скрываясь за дверью, оставляя после себя лишь след жаркого прикосновения и шлейф лёгкого почти незаметного запаха лилий. Цветов, что в мире этом не существовало. Но сам Джон этого не мог знать, зато знал двойник, пригвозжденный к месту собственной яростью и ощущениями.       Он стоит у постели какое-то время, безразлично глядя на манящее тёплое гнездо. Сейчас бы ощутить спокойствие, тепло. Сейчас бы придаться воспоминаниям, когда Саша строила подобные гнезда для него, как обнимала сама вечерами и читала глупые сказки на ночь. Сказки Джон никогда не любил, но любил мягкий ласковый голос сестры. Он баюкал его, приносил уверенность, а ещё больше надежды того, что завтра обязательно будет лучше, что и его жизнь будет такой же глупой и счастливой как в сказках.       Он вздыхает, прежде чем подлететь и яростно не скинуть всё на пол. И только после этого он может спокойно сесть на холодную пустую постель.       Вскоре он засыпает, свернувшись калачиком где-то на самом краю.       Только для того что бы проснуться в теплом и уютном гнезде.       И Джон не хочет признаваться, что спал он сегодня действительно хорошо. Лучше чем все остальные дни.

***

      Он сдавленно захрипел, завалившись на грязную землю... Прямо посреди арены полной чудовищ. Дрожь бежала по телу холодными липкими мурашками, а вместе с тем и жар. Он неосознанно сжался, обхватывая себя руками и прорычал сквозь стиснутые зубы.       Черт возьми. Не могла она вернуться. Не могла... Не после стольких лет. Не после чертового лекарства из скинтонита... И не здесь, в окружении чудовищ. Он растерянно поднял голову, пытаясь разглядеть что-либо ещё, но перед глаза всё было слишком мутно, в ушах звенело.       Джон тяжело дышал. Ему в этот миг так хотелось убить себя. Приложить к своей кожи спасительное лезвие, да резануть со всей силы. Только бы боль могла вновь вернуть его обратно... В его стабильное состояние. Он всегда презирал самоповреждения, думая, что это слабость, неспособность противостоять жалкой жизни. Но теперь именно это казалось ему спасением. Именно это могло привести его в чувства.       К глотке подкатила невыносимо горькая тошнота. А изо рта вырвался сдавленный истеричный смешок. Он сдохнет как какая-то собака... Вот прямо здесь... Будучи растерзанным монстрами, их гнилыми мерзкими руками, напоминающие руки тех презренных альф. И все потому что он слишком слаб. Потому что перед глазами пляшут пятна, а твари подходят всё ближе. Он ощущает их шаги. Он ощущает как дрожит земля. Как в спазме сводит его живот, как сдавливает глотку от запахов гнили и земли...запахов разложения, гибели.       Мир вокруг замедляется, сужается до одной точки—его разгоряченных чувств. И в этот же миг он находит лекарство. Сжимает склянку с чёрной жидкостью дрожащими взмокшими руками. Сейчас и сам он напоминал горящий пламенеющий уголь.       Скоро всё будет хорошо. Скоро всё вернётся на круги своя. Он улыбается этой прекрасной мысли. Совершенно не замечая как некто движется в его сторону, перерубая головы монстров вот-вот уже тянущие к нему руки.       Он не замечает этого, потому что в голове больше нет ничего, кроме этой зыбкой единственной мысли: боль всегда помогает и сейчас поможет. Даже если он ненавидит боль всей своей душой.       Джон глубоко вдыхает, подносит склянку к губам.... Но не судьба ему сделать глоток, потому что чужая крепкая рука перехватывает его руку, сжимает запястье сильно, удивительно стойко. —Не трожь меня, ублюдок, —рычит Джон, пытаясь вырвать руку. Пытаясь наклониться к лекарству что бы заглотить так. Но бутыль тут же с силой откидывают в сторону. Он только и успевает услышать звон стекла... То как скинтонитовая эмульсия бурлит и тут же затихает.... И вместе с тем затихает и его сердце... Его единственная надежда. Всё внутри холодеет.       Он поднимает наполовину невидящий взгляд. Сжимает до побеления руки и раздирает губы в жёсткой безумной ухмылке, почти даже не контролируя себя от ненавистных чувств, что сейчас бурлят в его нутре. —Ублюдок, —хрипит, пытаясь подняться. Но руки слабеют, не держат тело. Это тело охватывает новый приступ удушающего жара, что волной его омывает, заставляя повалиться на землю.       И повалился бы если бы не крепкие руки двойника так легко подхватывающие его. —Я не позволю тебе травить себя, —и голос у двойника стальной, уверенный, что Джону смеяться во всю глотку хочется. Потому что ни черта не напугать его. Но он лишь зло сопит, скалясь.       Попытки выбраться не увенчались успехом, его лишь крепче прижимают к себе... Точно действительно омегу держат на руках... Точно он слабый ни на что негодный... Слабый кусок мяса, как всегда говорил о нём отец. Это воспоминание бьёт куда-то под ключицу, болезненно ноя. Отец любил хвататься за его плечо, сжимать больно, что бы руку потом было тяжело поднять. Он любил смотреть на него свысока, с презрением. И он любил его ненавидеть. Но ненависть эта всегда была обоюдной.       Что происходит дальше он не помнит, слишком был погружён в борьбу с самим собой и со своими инстинктами.       Приходит в себя уже на чём-то мягком, пленительно теплом. Эта мягкость окутывает его тело повсюду. И только спустя длительный миг Джон наконец понимает—гнездо... Но не его гнездо. Вещи не его, среди которых он узнаёт: черно-голубой шарф и свой собственный, лежащие рядом друг с другом. Да и комната иная: небольшая, но опрятная, с множеством сундуков, но всё ещё с удивительно большой и мягкой постелью... Вид из окна иной: вместо привычного алого неба, здесь простирается фиолетовое... И даже запах... Запах которого раньше он не ощущал. Запах мягкий, хвойный, свежий и в тоже время отчего-то напоминающий тепло печи. Он неосознанно вдыхает его, расслабляясь под его чарующим влиянием. Джон смутно замечает, что и сам переодет в чистую одежду.       Мироходец ерзает, недовольно и растерянно стонет, ощущая как запал жара вновь возвращается... Да даже не так, всегда присутствовал внутри. Лишь теперь раскаляется ещё сильнее, дышать не даёт, особенно теперь будучи окружённым чужим запахом. Он пытается подняться на дрожащих руках, скинуть с себя плед... Да так хотелось скинуть не только плед, но и одежду. Что бы не мешалась, что бы не была такой тошнотворно тяжёлой и невыносимо удушающей.... А после, может быть, и кожу... Чтоб под ней не роились червями эти чувства и ощущения.       Он мимолётно думает о том, что раньше именно поэтому ненавидел течки. Потому что разум слишком туманный, потому что собственный запах слишком сильный и душный, кажется слишком нежным неподходящим ему и его натуре. Пахни он реактивами было бы лучше, пахни он порохом и табаком— тоже ничего. Но не тот зловонный аромат, что обычно наполнял его комнату, делая ее клеткой. Он ненавидел течки, потому что большинство альф смотрят на тебя как на кусок мяса.       Сейчас у него нет запаха, сейчас он и на омегу не должен смахивать, потому что тело его больше не может быть по-омежьи хрупким, стройным и жилистым—да, но не хрупким, потому что и выносить ребёнка он тоже не может больше... К счастью. Одна мысль о возможной беременности приводила его в ужас. И отвращение роилось в груди всё сильнее, достигая своего пика. Отвращение к миру, к природе и к самому себе.       Он всегда терпеть не мог разговоры родителей за столом.... О его будущем. Тогда время было иное, консервативное. И взгляды людей были лишь чётко направленными на один единственный сценарий. Лишь Саша, его милая сестра понимала его. Лишь она могла успокоить его разгоряченную душу, унять его горючие слезы от обиды и гнева, придать уверенности в завтрашнем дне. Но когда Саши не стало, он остался один... В окружение голодных одинаковых взглядов и одинаковых умов... И с собственной ненавистью к себе. Эту ненависть было сложно искоренить, заменяя на самоуверенность и презрение. Пристальные взгляды родителей никогда тоже не помогали. Отец говорил о том, что ему пора остепениться, матушка лишь грустно вздыхала согласно кивая.       Джон вздрагивает, ощущая лёгкое прикосновение к плечу, но несмотря на эту лёгкость оно было слишком горячим, обжигающим его кожу огнем.       После он вздрогнул в очередной раз, когда вторая рука коснулась его скулы, поднимая голову вверх, заставляя смотреть в чёрные омуты. В которых обычно не разглядеть эмоций, ничего кроме холода и лёгкого интереса. Сейчас же эти глаза казались ещё более глубокими, по странному пленительными. —Убрал руки, —хрипит он, отстраняясь, —не смей меня трогать.       Но касания продолжаются, всё такие же лёгкие, ненавязчивые... Невинные. Чужая рука заползает ему в волосы, мягко массируя кожу головы. Но Джона не проведешь. Несмотря на смесь желаний и ощущений он может мыслить.... Пытается делать это, боясь допустить к себе ближе, боясь не совладать с собой.       А потому, бьёт наотмашь, пытается вскочить на дрожащие ноги и убраться прочь, поддаваясь ещё одним позорным инстинктам. Вторым по значимости. Да так бы оно и случилось если бы не пара рук резко хватающие его за живот и прижимающие к мягкой постели. Джон брыкается, вновь бьет локтем в чужое плечо, но хватка не расслабляется лишь крепче становится. Точно бы и двойник остервенело пытается удержать его.       Это даже звучит смешно. —Джон, прекращай. Дай мне помочь тебе, —хрипит на ухо Лололошка, мимолётно мажа губами по чувствительной коже, поглаживает руками живот и ползёт выше, пока не достигает груди.       Джон громко выдыхает, выгибаясь. Чертово тело, не будь оно столь чувствительным... —Н-нет, у-уберись, —а ведь раньше... Уже значительно позже, это он был тем кто доминировал. Он был тем, кто заставлял других сходить с ума от жестких, лишенных всяких чувств ласк. Он игрался с партнерами, но не более. Потому то даже тогда прикасался только он, грубо сжимал чужую нежную кожу, чтобы оставались метки его рук. Но никогда не позволял оставлять метки на себе, и всё так же никогда не позволял себя целовать. И теперь спустя столько лет Джон не мог представить себя в таком отвратительном положении.       Капля пота медленно стекла по его виску. И он вновь задышал чаще, ощутив мягкое прикосновение к шее... Прикосновение было всё таким же... Невинным, аккуратным.... чересчур медленным. —Ну же. Позволь мне... Позволь мне помочь, —жаркое дыхание куда-то в скулу.       И ему действительно хочется сдаться, поддаться этим осторожным прикосновениям.... Не вызывающие омерзения, как все прочие. Лишь головокружительную расслабленность. Ему хочется отпустить свой разум, не думать больше ни о чем. Но какая-то упертость не даёт ему сделать это. Не даёт отпустить всю ситуацию, не даёт омерзению убраться прочь. Сейчас бы ухмыльнуться, похлопать глазками и самому грубо поцеловать чужую шею, впиться в нее зубами, причиняя боль. Сейчас бы звонко смеяться, язвить и искушать этого паршивца. Но не лежать под ним, не слушать его шепот. Не думать мимолётно о том, почему, черт возьми, запах его двойника проявился только сейчас. Почему Лололошка обнюхивает с жадностью его шею, проводит холодным носом по ложбинке, точно надышаться не может. —Ты меня с ума сводишь, дьявол, —сперва он даже не понимает, что слова эти жаркие принадлежат никому иному как его двойнику. Двойнику, что следовал за ним всегда с каменным лицом, что терпеть его не мог и не то что бы Джону вообще было до него хоть какое-то дело. —Весь такой из себя идеальный, безумный... Весь такой открытый. Порой и думаешь, что всё уже знаешь о тебе, да как бы не так, —и целуют мягко в губы. И Джон почему-то позволяет целовать себя.       Сперва это всего-лишь нежный детский поцелуй-прикосновение. После Лололошка чуть прикусывает его губу оттягивая, да по телу своими всё ещё удивительно холодными руками шарится, поглаживая бока, заставляя Джона охнуть от холода. Этим тут же пользуются, проникают в рот языком, проводят им по зубам, небу, пока не переплетаются с его языком в медленном тягучем поцелуе. Но всё ещё жарком, каком-то неожиданно долгом и в тоже время страстном. Точно поцелуем этим двойник пытается выразить все скрытые чувства, которых не может быть у самого Джона. Всё показать, как на ладони. Без лжи и приукрас, без секретов и недомолвок, точно всего себя раскрывает перед ним. Обнажает, заставляя смотреть в бездну.       И это всё ещё смешно.       Джон голову откидывает назад, сладко мычит в чужой рот и ерзает на кровати, тело предательски дрожит, член налитый от возбуждения, болезненно упирается в штаны, а мысли медленно текут, всё такие же вязкие, туманные. И с каждым таким поцелуем, прикосновением и просто жарким дыханием на ухо, все мысли улетучиваются, тают. В мыслях этих больше нет ни омерзения, ни сопротивления. Лишь блаженная нежность и постепенно возвращающийся азарт от ситуации, почти что возвращающийся контроль если не над своим телом, то над разумом. Если, конечно, можно считать контролем всего-лишь обычный интерес.       Он ухмыляется в поцелуй, обхватывая руками шею Лололошки, притягивая его ближе. Чуть ли не ощущая, как громко бьётся чужое сердце.       Когда они наконец отстраняются с пошлым причмокиванием, он выдыхает: —А ты у нас, красотка, тоже полон сюрпризов. Ещё более самовлюблённый чем я только мог представить.       Ему отвечают той же неожиданной ухмылкой. Ему отвечают глаза, блестящие азартом и ещё каким-то непонятным ему чувством. —Сложно устоять перед таким невыносимым, совершенно отвратительным двойником.       Джон вскидывает брови, собирается быстро ответить, но его вновь прерывают поцелуем.       Вот же гаденыш. Ну ничего, он потом отыграется за всё. Недаром же гений. Всю эту уверенность выбьет из его глупой недавно осознавшей себя головы.       Когда они остаются без одежды, Джон не знает. Зато знает: что тело его дрожит ещё сильнее, горит точно лавой налитое; что под кожей его вновь вспыхивает зуд, всё ещё ненавистный и презренный, но точно бы уже не настолько сильно. Потому что азарт от чужих неожиданных действий выбивает из его головы все другие мысли. Потому что хочется знать на что способна эта бестолочь, хочется видеть на его всегда спокойном лице новые эмоции. Эмоции, которые он уверен не показывал ещё никому. Хочется видеть, как огнём адским горят чёрные бездонные глаза, да ощущать нежные, но всё более резкие и нетерпеливые прикосновения.       А ещё больше, хочется видеть чужую гибель. Хочется знать, что именно причиной этой гибели станет он сам.       Он сдавленно стонет, ощущая, как всё ещё убийственно холодные пальцы медленно проникают в него. Так же медленно шевелятся, растягивая анус, как нежно проводят по стеночкам, как надавливают на них, играясь. Но единственное, что могло волновать Джона на этот момент—какого чёрта температура его тела всё ещё такая низкая? Какого черта и сам двойник выглядит всё таким же почти спокойным, если бы не блестящие лихорадочным возбуждением глаза. Ну ничего, Джон обязательно узнаёт обо всём... Позже, когда сможет мыслить все еще более ясно, а не так, отрывисто.       Он стонет громче, почти позорно громко, наполняя комнату этим звуком, когда пальцы задевают комочек нервов.       Лололошка же ухмыляется, припадает к его шее поцелуями, посасывая и покусывая кожу, спускаясь медленно ниже, облизывая затвердевшие соски, лаская их жарким языком широкими мокрыми жестами. Так безобразно мокро слюнявит его грудь. —Чертила, —выдыхает Джон, выгибаясь, когда вместо пальцев в него входит головка члена. Да ахает ещё громче, откидываясь назад и прикрывая глаза от жарких неожиданно приятных чувств. Ощущать в себе что-то больше чем тонкие длинные пальцы, было...странно. Ощущать всё это было странно, особенно тогда, когда после последней течки прошли столетия. И теперь каждое касание— жидкий огонь, каждое движение— сладостная боль, каждый поцелуй—ожог.       Руки двойника подхватывают его под бёдра, заставляя обнять себя ногами. Он входит медленно, осторожно так томительно, что голова идёт кругом от нежности этой неожиданной, почти даже забытой. И ощущать его полностью, было еще более странно и неожиданно. Слишком наполненным Джон себя чувствовал.       Их тела сплетаются друг с другом, соприкасаются кожей, трутся. Его руки обхватывают чужие, сплетаясь пальцами, заключая в замок. А губы всё ещё терзают его губы, уже более уверенно и долго... Должно быть они уже опухли от столь длительных поцелуев.       В воздухе витает запах хвои, обволакивает пространство, всё ещё нежно и ласково. Только вот запах всё становится гуще, головокружительнее, отчего слюна во рту скапливается, от чего жарко становится ещё сильнее... Хотя, казалось бы, куда ещё? Но этот запах напоминает ему... Что-то слишком родное, что-то забытое.       И в этом запахе Джон ощущает ещё одну примесь. Сперва еле уловимую, почти незаметную. Пока он вновь не вдыхает глубоко через нос.... Что бы наконец понять... Это его запах... Его запах, которого не должно было быть.       Мироходец удивлённо вздыхает смотря на спокойное, лишь чуть раскрасневшееся и взмокшее лицо напротив. Он ещё более удивлённо вздыхает, понимая как хорошо сочетаются эти запахи. Точно лес дремучий, полный красивых белоснежных лилий.       Насмешка природы или божественное наказание?       И ему хочется смеяться вновь.              Одним резким движением Лололошка переворачивает их в другое положение. Так что бы Джон был сверху, чтобы чужой член надавливал на простату ещё более болезненно, что бы заполнял его нутро полностью и так до одури глубоко. —Оу, лапушочек. Ещё не насмотрелся на меня?       И тут же громко вздыхает, ощущая как член упирается в простату. И по телу вновь бежит дрожь. Он не думает больше о том, как он перешел от стремлений сбежать от нежелательных ласк, к тому что бы наслаждаться процессом..что бы играться так же как и с другими. Хотя когда еще он сможет испытать эти ощущения, будучи вытраханным собственной копией? Это звучало так пленительно - нарцистично, что попросту не могло его не привлечь.       Джон усмехается в очередной раз, облизывая опухшие губы, смотрит хищно, скалясь почти привычно язвительно. Склоняется ниже, жесткой хваткой обхватывая подбородок двойника, заставляя смотреть в глаза. —Ну, тогда смотри. Смотри и запоминай насколько я прекрасен, запоминай чего ты никогда больше не сможешь получить и что потеряешь, —в его голосе звенит уверенность, привычная самовлюбленность и величие. В его глазах блестит отголосок прошлого гнева теперь более заволоченный пеленой превосходства. И если бы Джон пригляделся в глаза напротив, то смог бы увидеть чужое удовлетворение от его уверенности, гордость даже.       Раз его двойник решил начать игру... То он не против продолжить. Не против сделать так, что бы его копия могла думать только о нем и ни о ком больше. Ведь какого это после знать, что они никогда не встретятся вновь? Какого мечтать о ком-то кто больше не одарит тебя даже мимолётным взглядом?       И эти мысли настолько великолепны насколько болезненны. Но всё ещё лучше чем прошлое омерзение.       Джон целует грубо, больно прикусывает чужую губу и быстро двигается на члене, выбивая из тела снизу хрипы. Он постанывает, прикусывая губу до крови, почти закатывает глаза от волны наслаждения и сладостной неги, что ползет с головы до пят. —Как же ты меня всё это время с ума сводил своим запахом, —хрипит двойник. Отчего Джон замирает от неожиданности. Кажется, впервые в жизни удивление проскальзывает на его лице. Когда именно он ощутил запах? Тогда ли...когда так настойчиво пытался понюхать его? Тогда ли когда таскался за ним хвостиком? И шутка становится ещё более смешной. Они омеги... Они, черт возьми, один человек! Джону не в новинку восхвалять себя и любить нового себя насколько это возможно, но шутка настолько забавная, что ему хочется лишь восхищаться этим поворотом судьбы.       Насколько извращённая может быть вселенная тогда? Хороший повод подумать на досуге.       Задумавшись он не замечает, как руки исполосованные шрамами ложатся на бёдра, крепко сжимают и начинают насаживать его вновь на всё ещё стоящий член, двигаясь быстро, все так же попадая по простате, выбивая из него стоны, добиваясь того, что на глазах застывают маленькие капли слез, которые тут же целуют, не давая им скатиться ниже щеки.       Интересно сколько уже прошло времени?       Но и эта мысль ускользает от него при новом толчке.       Лололошка прижимает его к груди, мягко целует в подбородок и шепчет ошалело, лихорадочно: —Искуситель. Мой искуситель.       Джон на это ничего не отвечает. Вдыхает лишь смесь запахов и пота, ощущая как мышцы постепенно становятся всё мягче. Ощущая, как ранее невозможно тяжёлый узел в животе распускается, точно бабочки из коконов вылупляются, тут же порхая внутри и щекоча своими тонкими нежными голубыми крыльями.       Очередной укус приходится в плечо, почти рядом с шеей. Там где должна стоять метка. Этой метки никогда у него не было, никто не смел и он не позволял сам. Но теперь вот она, горит и ноет, жжется огнем.       Очередной поцелуй —в кисть руки. Все такое же нежное, но уже долгое прикосновение.       Да и где только его не целовали за сегодня? Зацеловали каждый сантиметр лица, шеи и плеч, обцеловали грудь и даже бедра со ступнями, медленными, долгими поцелуями-метками. Словно пытались вбить в его кожу каждый поцелуй, ощущение чужих шершавых губ и их жар. Точно пытались оставить множество печатей принадлежности. Но Джон никому не принадлежал, даже после всего этого не мог никому принадлежать. Так думал он мимолетно и вскользь, прежде чем вновь обратить внимание на ощущения.       Их тела всё ещё одинаковые, их лица всё ещё одинаковые.... И даже вторичный пол одинаковый. Но почему Джон ощущает себя таким крохотным, таким нужным и любимым в этот момент? Любовь никогда не была его приоритетом, ни в прошлом, ни настоящем. Но почему-то ощущать ее было удивительно приятно...ощущать ее от себя же было несоизмеримо великолепно гордо. А он любит лелеять свою гордость.       Он не знал и думать о подобном не желал. Об этом подумать он сможет после. На трезвую голову.       Сколько раз он кончил —Джон тоже не знал, знал лишь, что его член все так же изнывал от боли. Знал, что Лололошка кончил много. Вязкая белесая сперма наполняла его нутро, пошло хлюпала и выплескивалась наружу, стекая по бедрам. —Ах, —громкие уже давно не сдержанные стоны наполняли комнату, эти стоны смешивались с хлюпаньем, шлепками и грязными причмокиваниями.       И в самом конце сил уже не остаётся ни на что. Лишь только улечься в кровать, будучи слишком измотанным.       Лололошка измотан не меньше, Джон знает это. Но у него всё ещё находятся силы, что бы подхватить его на руки, добраться до ванны, вымывая их. И Джон не думает, позволяет прикасаться рукам двойника к себе. Вымывать всю грязь, нежно скользить по спине, бокам и нутру.       У него не остаётся сил, слишком измотанный долгим подавлением и ненавистью, слишком измотанный всем произошедшим. Хотелось закрыть глаза и уснуть в мягкой теплой постели, окруженным подушками.       Зато у Лололошки силы остаются, их крупицы, потому что он осторожно закутывает его в тёплое одеяло, усаживая в кресло. А сам скидывает всё грязное бельё. И Джон лишь благодарно кивает, потому что от мысли того, что пришлось бы спать на.. Этом... Его передергивало от омерзения. Всё-таки сложно быть чистюлей.       Когда постель наконец заправлена, его вновь поднимают. —Дорогуша, ты в курсе, что я могу сам дойти? —лениво говорит он, смотря из-под полуприкрытых глаз.       Лололошка хмыкает, нежно целует его в лоб и наконец кладёт на мягкую постель, а после и сам ложится, прижимаясь к его спине и оплетая руками, точно лианами. —Конечно. Ты у нас сильный омега. Такой же как и я.       Эта фраза его удовлетворяет. И Джон проваливается в глубокий спокойный сон, ощущая горячие поглаживания уже давно не ледяных рук по спине, ощущая последний короткий поцелуй в шею и то как чужой нос утыкается ему в макушку, глубоко вдыхая.       Джон засыпает, не видя снов. Засыпает, с ощущениями безопасности и тепла.