Банан Бан Чана

Бывает дружишь с человеком с самого детства – в школе за одной партой сидишь, в один универ поступаешь и даже комнату в общежитии делишь – и не подозреваешь о том, какой он гнида болтун, до тех пор, пока дело не доходит до глупого спора во время студенческой попойки. Оказывается, Ким Сынмину не то что секрет нельзя доверить – на него впору вешать предупреждающую табличку с надписью в духе тех речей, что зачитывают копы в американских фильмах: «все, что вы скажете, может и будет использовано против вас...» Однажды Чонин рассказал своему бывшему другу, что ему до звона в яйцах бабочек в животе нравится продавец в ближайшем круглосуточном, и теперь расплачивается за это, шагая к тому самому магазину как на казнь, пока хищные взгляды всей пьяной компашки, толпящейся вокруг фонарного столба через дорогу, упираются ему в спину словно дуло ружья. Суть спора ясна и план четко обозначен: войти, опозориться позаигрывать со своим крашем и выйти. Если Ян каким-то чудом еще и умудрится стрельнуть у того номер телефона, то будут ему вечные слава и почет (бесплатные обеды в течение недели). Чонин выйти из этого спора победителем не надеется, предел его мечтаний – не схлопотать в рожу, если предмет его обожания вдруг окажется прожженным натуралом. Хотя даже в этом Чонин не уверен: избей его продавец, он будет до конца жизни вспоминать это как сексуальнейший из своих опытов, ибо, ну, вы видели его руки? Вот эти мужественные, увитые венами и очень сильные руки, которые поднимают тяжеленные мешки с рисом так, будто те ничего не весят? Чонин готов молиться на эти руки и молить, чтобы они коснулись его. Оглянувшись на подлых крыс приятелей в последний раз, Чонин зачем-то делает глубокий вдох как перед погружением в воду и толкает дверь магазина. Колокольчик над входом предательски оповещает о его прибытии, не давая ему ни малейшего шанса собраться с мыслями или подобрать слова. Продавец стоит за прилавком, весь из себя такой охуенный, сложенный словно греческий бог и притягательный как персонаж манхвы с рейтингом 19+. И взгляд у него такой серьезный и пронзительный, что, даже если бы Чонин успел подобрать слова, растерял бы их прямо сейчас. По скромному мнению Чонина, с таким взглядом нужно быть как минимум боссом мафии, а не пробивать пиво по акции. Чонин хотел бы быть похищенным такой мафией и натурой расплатиться с боссом за свои долги. Ян делает несколько нерешительных шагов вглубь магазинчика, для приличия осматривается, будто хочет что-то купить, но мысли его далеки от приличных: потому что, о боже, на кассире сегодня надета черная футболка, плотно облегающая крепкий мужской торс, и накинутая поверх форменная жилетка совсем не спасает ситуацию, наоборот заставляя воображение разыграться еще сильнее. Чонин хотел бы быть этим бейджиком с именем, приколотым к широкой мускулистой груди. — Вам чем-нибудь помочь? — заметив растерянность покупателя, кассир – Бан Чан – участливо интересуется. Он слегка подается вперед, упершись руками в прилавок перед собой, из-за чего на открытых предплечьях вздуваются вены, а мышцы под футболкой плавно перекатываются. Чонин это видит, каждую деталь. Внешне Чонин остается невозмутим, но внутри горит и кричит. Чтобы на месте кончить в трусы этого зрелища, пожалуй, недостаточно, но чтобы кончиться как личность – в самый раз. «Да, — думает Чонин, —трахнименявыебижесткосделайсвоейсучкойпожалуйстапапочка». Вслух он говорит другое: — А у вас есть бананы? Почему именно бананы – Чонин не знает. Может, потому что они толстые и длинные, прямо как член Чана (Чонин уверен, что член у него именно такой!), на который он так хочет сесть и скакать на нем, пока звездочки из глаз не посыпятся? А, может, дело в дурацкой рифме банан-Бан Чан? Ну забавно ведь, просто обхохочешься. — Нет, не думаю, — кассир качает головой, а Чонину кажется, что тот уже считает его беспросветным идиотом, ибо ну какие бананы – в этом крохотном магазинчике фруктов отродясь не было, только студенческое меню: быстрая еда, сладости и энергетики. Чонин еще даже не приступил к флирту, а уже хочет провалиться сквозь землю. Чонин знает, что эти придурки его товарищи все еще толпятся там, у фонаря, и наблюдают за всем через витрину – чувствует их взгляды и, кажется, даже иногда слышит дебильные смешки (ему чудится). Чтобы выполнить условия спора и доказать, что не лох и не слабак, достаточно было бы невинной фразочки вроде «С моим телефоном что-то не так – в нем все еще нет твоего номера!», но Чонин никогда не искал легких путей. Завтра Чонин соберет все свои скромные сбережения и пожитки, поедет в аэропорт и купит билет до Бразилии, где проведет всю свою оставшуюся жизнь где-нибудь в джунглях, размышляя о том, что сказал и сделал, а сегодня он подается вперед, опираясь на прилавок, и по-блядски ухмыляется кассиру: — Вы уверены? Потому что я знаю, что один в штанах у вас точно есть. Чонин ждет, что кассир врежет ему, покрутит пальцем у виска, вызовет полицию или сразу дурку – что угодно, но не что тот лишь слегка приподнимет брови, окинет его взглядом и, господи помилуй, в некоторой задумчивости подопрет кончиком языка щеку изнутри. — Этот не продается, — Чан ухмыляется и обводит глазами торговый зал, убеждаясь, что других посетителей нет, прежде чем закончить фразу, — но ты можешь попробовать его бесплатно. Чонин выпадает в осадок. Просто Чонин не знает, что кассир давно заприметил студента в безразмерной клетчатой рубашке и с лохматыми волосами, каждый вечер приходящего в магазин и непозволительно долго бродящего между полок. Сперва Чан принимал того за вора, примеряющегося что-то стащить, но затем понял – по бегающему темному взгляду, по лихорадочному румянцу на щеках, по тому, как тот дернулся, когда он «случайно» задел его руку своей, передавая купленный кимбап – что украсть тот хочет только его сердце. И, честно, чем чаще Чан видел этого пацана, тем больше был не против такого расклада. Они смотрят друг другу в глаза и за считанные секунды между ними как будто устанавливается особая связь, позволяющая понять желания и намерения друг друга – наверное, это то, что называют искрой. Чан выходит из-за прилавка, запирает вход на ключ и вешает табличку «технический перерыв». Когда Чан кладет ладонь Чонину на поясницу, подталкивая его к неприметной двери подсобки, Чонин решает, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой, что это просто сон – очередной влажный; что он просто налакался отвратного дешевого виски, который притащил Сынмин, и валяется в счастливой отключке на диване. А если это сон, то делать можно что-угодно: именно поэтому Чонин, едва они оказываются в узком пространстве, набрасывается на кассира, тянет его на себя за лацканы этой уродливой рабочей жилетки, добровольно оказываясь зажатым между его сильным телом и стеллажом, и влажно целует в губы. Поцелуй выходит рваным, смазанным из-за неопытности и нетерпеливости Чонина, и быстро перемещается на шею, где он лижет и покусывает кожу как дикий голодный лисенок. С полки стеллажа что-то падает и катится по полу, но никто из парней не обращает на это внимания. Чан шумно втягивает носом воздух – ему нравится, когда его партнер хочет его так сильно, что теряет самообладание. Но Чану не нравится спешить – он любит любить медленно, с чувством, накаляя страсть до мучительного предела. Поэтому он хватает Чонина за зад и безапелляционно сжимает, заставляя замереть и поубавить пыл. — Тише, — отстраняется и серьезно заглядывает в глаза, — не нужно спешить. Задавая новые правила игры, Чан отпускает его и берет за подбородок, властно фиксируя голову. Целует снова – размеренно, тягуче, по очереди захватывая каждую губу, давая почувствовать мягкость собственных губ и сам вдоволь наслаждаясь сладостью чужого рта – кажется, недавно Чонин ел фруктовые мармеладки. Язык в поцелуй добавляет неспеша, показывая, что это он контролирует ситуацию. Во время поцелуя руки Чана не стоят на месте, уверенно исследуя тело Чонина – задница, бедра, талия, грудь, снова талия и снова задница – он щупает повсюду. Чужую рубашку не снимает и не расстегивает, только задирая достаточно высоко, чтобы открыть поджарый торс. Подушечками больших пальцев проводит по нежным соскам, заставляя их затвердеть. Это приятно – намного приятнее, чем Чонин себе представлял, дроча одинокими вечерами. Под опытными прикосновениями Чана ему становится жарко, его кожа нагревается и делается гиперчувствительной, покрываясь мурашками. Мозг Чонина перегружается сенсорными ощущениями и начинает мигать всеми аварийными лампочками аки приборная доска падающего самолета. Как тот самолет, Чонин падает в бездну похоти, а затем падает перед Чаном на колени и вцепляется дрожащими пальцами в пряжку его ремня. Смотрит вверх так отчаянно, что Чан остается доволен: вот теперь-то он точно на пределе. — Так не терпится взять в рот мой член? — спрашивает Чан, кладя ладонь на голову Чонина и пропуская жестковатые волосы между пальцев, как давно – может, с месяц – хотел сделать. От возбуждения его голос звучит ниже, чем раньше, отзываясь у Яна приятной дрожью где-то под ребрами. — Да, — просто и до абсурдного невинно отвечает Чонин, возясь с пряжкой и ширинкой. А что еще ему сказать, если он мечтал об этом члене денно и нощно на протяжении долгих шести месяцев?! — Хорошая шлюшка, — Чан усмехается, удивленный честностью и польщенный пылкостью младшего. Конец его реплики тонет в довольном «мм», потому что Чонин справляется с его джинсами и обхватывает теплой ладошкой полувставший член. У Чонина опыта с чужими членами кот наплакал – так, разок взаимно передернул какому-то парню на вечеринке, чьего имени даже не помнит, а еще дважды видел голого Сынмина после душа (довольно неприятное зрелище на его вкус). И лучшее, что он, по его мнению, может сделать в этой ситуации это, ну, помолиться. «Ну, с богом» — думает он и, не уточняя, с каким именно, из какого пантеона, на пробу облизывает кончик. Вкус Чонину нравится, как и нежность кожи, и мысль о том, что он стоит на коленях и облизывает член едва знакомого мужчины, заставляет сомневаться в здравости собственного рассудка будоражит его. Рот у Чонина влажный и горячий. Пускай не умелый, но жадный и услужливый. Когда замученные поцелуями красные губы смыкаются вокруг головки, Чан одобрительно стонет – настолько это охуенно. Чонину нравится чувствовать тяжесть члена на языке и как он твердеет; нравится обводить языком вены и теребить уздечку; нравится ласкать основание ладонью; нравится посасывать головку и нравится брать глубже, чтобы она упиралась в горло; и даже в том, как ноет собственный член в шортах, изнывающий от недостатка стимуляции, он находит мазохистское удовольствие. Но лучше всего – хриплые стоны Чана и то, как поджимается его живот и напрягается пресс, очерчивая рельеф – это особый вид эстетики и отныне личный сорт наркотика для Чонина. Если когда-нибудь представится возможность, Чонин обязательно оближет и его – проведет мокрую дорожку вниз от солнечного сплетения, поцелует каждый кубик и оставит маленький игривый засос в самом низу, где вены ведут к паху. — Зубы, — шипит Чан, когда Чонин, замечтавшись, случайно задевает зубами уздечку. Ян бросает наверх извиняющийся взгляд из-под ресниц и сразу же исправляется, начиная сосать аккуратнее и в два раза усерднее, больше не сдерживая довольного мычания и пошлых причмокиваний – послушный. Чан любит послушных. Чану с Чонином охренительно приятно и он это удовольствие хочет растянуть, а потому, чувствуя приближающийся оргазм, мягко отстраняется. Когда он вынимает член изо рта младшего, от конца к его блядским распухшим губам тянется тонкая ниточка слюны. — Почему?... — Чонин непонимающе, но по-лисьи дерзко смотрит вверх, утирая слюну тыльной стороной ладони. Хмурится как ребенок, у которого отобрали конфету. Чан не отвечает и берет Чонина за плечи, поднимая на ноги. — Бля, да ты весь течешь, — Чан жарко шепчет ему в губы, когда накрывает ладонью его член сквозь ткань шорт и чувствует влажное пятно – прямо там, где головка упирается в ширинку. Чонин на замечание краснеет, заливаясь румянцем до кончиков ушей, и это самое прелестное, что Чан когда-либо видел. Сердце екает и Чан понимает: это не просто интрижка – Чонин в его жизни надолго. Чан раздевает Чонина – своего Чонина – быстро и проворно, стаскивая шорты вместе с боксерами с тигриным принтом одним движением. Рубашку он оставляет: уж очень ему нравится, как она висит на стройном торсе и как ее края стыдливо прикрывают пах, придавая некой эротичности (кажется, у Чана новый фетиш). Чонин ойкает, когда Чан хватает его за талию и легко (так же легко, как мешки с рисом!) поднимает и усаживает на какие-то ящики, стоящие друг на друге у стены. Чан не дает младшему закрыться, требовательно разводя его коленки в стороны. — Тск, только посмотри на себя, — говорит Чан, не отрывая взгляда от налитого кровью члена Чонина, пунцового и блестящего смазкой. Он проводит тылом кисти по внутренней поверхности его бедра, замечая как мошонка поджимается в ожидании прикосновения. Чонин может казаться дерзким, но тело его чертовски нежное и чувствительное, и это прелестно. Чан оборачивает грубую ладонь вокруг пульсирующего члена Чонина, крепко поглаживая его от основания до вершины. Ян запрокидывает голову назад (стукается затылком об стену и даже не замечает этого), обнажая уязвимое горло, когда удовольствие пронзает его тело. Чан принимает это за приглашение. Он наклоняется ниже, чтобы уткнуться носом в его шею и проложить дорожку поцелуев вниз к груди, снова задирая рубашку. Высунув язык, он влажно облизывает один из сосков Чонина, дразня и посасывая, в то время как его рука продолжает издевательски медленно двигаться вверх-вниз по длине. Чонин задыхается, но Чан не дает ему сделать нормальный вдох, выпрямляясь и затыкая ему рот своим. Чан не целует – он терзает и без того алые губы Чонина, вылизывает его рот и ловит какой-то особый извращенный кайф, теперь чувствуя свой вкус, а не сладость мармелада. Все это – особенно недостаточно быстрые движения руки – ощущается как пытка, которой, впрочем, Чонин не против подвергаться вечность. Чонин хнычет о пощаде и облегчении, цепляясь за жилетку старшего и неловко пытаясь толкаться бедрами навстречу его шершавой ладони. Чонину кажется, что Чан не сможет сделать эту пытку еще более невыносимой, но Чан делает: Чан хватает Чонина за неугомонные бедра и дергает на себя – так, что теперь их члены соприкасаются. Чан трется своим большим (именно таким, как Чонин представлял!) членом о меньший член Чонина, вырывая из того еще более отчаянный всхлип, а затем обхватывает оба одной ладонью и начинает дрочить их вместе, плотно прижав друг к другу. Чан разрывает поцелуй, слегка отстраняясь, потому что хочет видеть Чонина в этот момент, и вид его не подводит – прекрасный нуждающийся и хнычащий беспорядок. Он упирается свободной рукой в стену за плечом Чонина и тяжело дышит, с его губ срываются низкие рычащие выдохи в унисон с чониновыми – более звонкими. Чонин обвивает длинные ноги вокруг пояса Чана, пытаясь стать еще ближе. Ему сносит крышу: тереться вот так незащищенной плотью о плоть кажется чем-то слишком развратным и запредельно интимным. Он еще никогда не был настолько близок с кем-то. Чонин кончает позорно быстро, содрогаясь и обильно заливая спермой руку и член Чана. Чан дрочить не перестает, выжимая из него последние капли и размазывая их по собственному стволу – настолько грязно и откровенно, что Ян подкатывает глаза от удовольствия. Обмякшее после оргазма тело Чонина не сопротивляется, когда Чан стаскивает его с ящиков и разворачивает, теперь укладывая на них грудью. Чан хочет трахнуть Чонина – сильно, даже грубо, чтобы тот сорвал голос, крича его имя, и напрочь забыл свое собственное. Чан вынужден сдерживаться, потому что сейчас не время и не место, но это не значит, что он не может хотя бы немного насладиться этой сладкой задницей. Чан сжимает упругие половинки и по-хозяйски разводит, открывая себе вид на сжатое кольцо мышц. Не удержавшись, проводит по нему большим пальцем, заставляя Чонина вздрогнуть еще раз. Ухмыляясь его реакции, Чан кладет свой член между его ягодиц; щедро смазанный чужой спермой, он легко скользит взад-вперед, каждый раз с нажимом проезжаясь головкой по дырочке. Чан наконец отпускает себя – он двигается быстро и резко, беззастенчиво шлепаясь яйцами о промежность младшего; каждое движение сопровождается звоном болтающейся пряжки ремня. Минута – и он с рыком кончает, до синяков вцепившись в его бедра. — Ты ведь даже имени моего не спросил, — как-то обиженно бормочет Чонин, чувствуя, как горячая сперма стекает по его заднице. — Чонин, — отвечает Чан, наклоняясь и неожиданно нежно чмокая его в загривок. — Я помню, ты заходил с каким-то худым пацаном подлого вида и он называл тебя так. — Подлого вида – точно подмечено, — соглашается Чонин, задумчиво проводя кончиком языка по нижней губе. Невольно начинает улыбаться. Из-за подлого Сынмина, не умеющего хранить секреты, Чонин оказался здесь, в этой пыльной подсобке, его трахнули в рот, а еще вся задница теперь липкая от спермы (чужой и своей собственной). Но не то чтобы Чонин против – пожалуй, он даже благодарен Киму. И все же ему не терпится рассказать другу все в мельчайших подробностях, чтобы увидеть, как того, зануду и ханжу, будет корежить. И да, кажется Чонин заслужил бесплатные обеды не на неделю, а на целый чертов месяц вперед.