Проклятье Черной Луны

      Человеческая жизнь не меняется по мановению волшебной палочки — для этого требуется вмешательство слепого случая. Существование Кайлы уподобилось тягучему сну, где бредовый сюжет обрастал случайными персонажами, возникающими и тающими в воздухе ровно в тот миг, когда разгадка казалась ближе всего.         Страницы старинного дневника шелестели под её тонкими пальцами. Лупа выхватывала из тьмы веков убористый шрифт и пометки на полях, оставленные потомком колдуньи. Сосредоточенный, почти потемневший взгляд Кайлы цеплялся за каждую деталь, за каждую крупицу смысла в жизни давно усопшей ведьмы. Но её пророчества оказывались лишь туманными намёками, метафоричными фразами об увядании и возрождении. Сравнение жизни с семенами полыни — горькими и бесполезными — было не тем, что могло бы найти отклик в душе Эмберли.         В который раз она с раздражением захлопнула дневник, откинувшись на прохладную кожаную спинку сиденья «Шевроле». За лобовым стеклом простирался потемневший, подернутый свинцовой дымкой туч горизонт. Вдали о скалы с глухим рокотом разбивались ледяные волны. Начало весны в Форксе больше походило на затянувшийся финал осени, а все надежды на свежее дуновение ветра бесследно улетучивались, смешавшись с запахом гнилой листвы и мокрой древесной коры.         И всё же здесь, в уединении, ей дышалось легче, чем в стерильной тишине дома Каллена. Каждый шаг по его безупречным коридорам отзывался в сердце уколом вины: её присутствие изгнало оттуда его семью. Клан. Тех, кто был ему опорой долгие десятилетия.         Пальцы внезапно похолодели, и это ощущение хоть ненамного, но отрезвило. Кайла ловила себя на мысли, что живёт чужой жизнью, словно надела не свою кожу. Её мать мертва, подругу она не видела аж с Рождества, а Карлайл… Его забота, от которой временами тошнило, была пропитана чувством вины и несчастьем. Каллен тосковал по семье, и эта привязанность делала могущественного вампира уязвимым, а его незримая связь с потомком проклятой ведьмы превращала в одержимого. Он понимал, что она всего лишь хрупкий смертный, с которым ему нельзя быть; она же понимала, что им необходимо разобраться с этим чёртовым проклятием, чтобы разорвать мучительную тягу друг к другу. Девушка начинала верить, что всему виной лишь магия, иначе Каллен никогда бы не взглянул в её сторону и не изнывал бы от постоянных приступов жажды.         Всему виной была она. И её проклятый род.         Она прижала ледяные пальцы к векам, стараясь остановить надвигающийся приступ слез. Каждый раз, оказываясь на этом краю, Кайлу захлёстывала волна отчаяния, равная по силе потокам воды, что без устали бились о скалы далеко внизу.         Застегнув наспех пуговицы старенького пальто, она вышла из машины, громко захлопнув дверь. Ледяной ветер с залива яростным шквалом ударил в лицо, слепя глаза и безнадёжно путая волосы. Несколько глубоких, обжигающих грудь вдохов помогли взять себя в руки. Она сделала робкий шаг по направлению к обрыву и замерла. Казалось, стоит подойти ближе, и её ноги сами сорвутся вниз. В воображении тут же вспыхнула яркая, в деталях картина падения, удара о воду и острые камни, сковывая тело леденящим ужасом.         Хотя Карлайла не было уже два дня, Кайла знала, что он вернётся. Вампиру требовалось всё больше времени на охоту, чтобы выносить её запах, которым теперь был пропитан каждый сантиметр его дома.         Жажда. Именно она заставляла его глаза темнеть до цвета оникса, а движения — становиться резкими, порывистыми, едва сдерживаемыми.         Карлайл не мог жить как прежде. И виной всему была она. Глупые, наивные мысли о скором избавлении, о том, что она вот-вот найдёт выход и освободит его душу из лап проклятия, сменялись холодным, трезвым осознанием: а что потом? Уехать? Да. Подальше. Возможно, на другой конец страны и навсегда стереть из памяти всё это.         Начать… всё заново?         Очередной порыв ветра донёс странный, но приятный запах сандала и дождя, а по её спине пробежали мурашки, словно кто-то провёл по коже острыми, мелкими иголками. Развернувшись, Кайла замерла, внимательно осматривая силуэт молодого мужчины с ног до головы. Что-то в его чертах казалось смутно знакомым, будто отголоском из чужих воспоминаний.         — Здравствуй, Кайла, — его голос был подобен музыке, а цвет глаз выдавал в нём происхождение без слов. Бледная, идеальная кожа казалась высеченной из мрамора. — Мы не были знакомы лично. Я — Эдвард.         Губы девушки беззвучно дрогнули, пытаясь выговорить привычное приветствие, но взгляд оставался прикованным к незнакомцу.         — Нет, я не собираюсь причинять тебе вред, — бегло произнёс он, словно подхватив её невысказанную мысль.         Хотя нет. Он не просто угадал. Он её прочёл. Из рассказов Карлайла она знала, что многие из его семьи обладали уникальным даром. Эдвард не был исключением, и теперь весь её хаотичный, испуганный поток сознания был для него открытой книгой.         Его пальцы легким движением приоткрыли водительскую дверь, а во взгляде читалась молчаливая просьба вернуться внутрь. Без лишних слов, почти машинально, Кайла послушно устроилась за рулём. В считанные секунды пассажирская дверь захлопнулась, и на соседнем сиденье возник приёмный сын Карлайла.         — Решил, что это должно вернуться к своей хозяйке, — на его раскрытой ладони, холодной и идеальной, лежал тот самый кулон, который Карлайл с яростью вышвырнул в окно машины.         — От него одни беды, — сдержанно выдохнула она, но всё же взяла камень, сжимая его в кулаке так, что края впились в кожу. — Зачем ты здесь? Вряд ли только из-за безделушки.         — Будет звучать банально, если я скажу, что беспокоюсь за Карлайла? — его голос был спокоен и словно обволакивал, убаюкивая бдительность.         — У тебя есть все основания, Эдвард. Он страдает от постоянной жажды, почти не появляется в больнице и всё время проводит, запершись в кабинете, или на охоте. Не думай, что я та наивная дурочка, что не понимает: ему нужна его семья. Ваш уход сделал его уязвимым.         Вампир молчал, вслушиваясь в какофонию её мыслей, выискивая в них фальшь. Похоже, не найдя подвоха, он снова повернул к ней свой пронзительный взгляд.         — Вы оба страдаете, — констатировал он, и в его словах прозвучала невысказанная жалость.         — Я — человек, Эдвард. Страдание — наша естественная среда обитания. Но вам стоит вернуться к нему, — её руки бессильно легли на руль, поглаживая кожу. — Я знаю, что остаюсь причиной, по которой вы не можете этого сделать. Но это ненадолго. Я скоро найду ответы и…         — Уедешь?         — Уеду.         — Можешь не лгать мне, хорошо? — это прозвучало почти как мольба. — Ты думала о «другой» жизни. О той, что он мог бы тебе дать.         Да, она думала. Тайно, по ночам, она позволяла себе рисовать эти картины. Но она никогда не посмела бы попросить его об этом. И на то были причины.         — Если бы Карлайл превратил меня… в подобную вам, он навеки взвалил бы на себя груз ответственности и вины. Было бы эгоистично, взять и отнять у него всё, что у него есть, — она обернулась к вампиру, и на её губах промелькнула усталая, печальная улыбка. — Вас. Вы — его семья, его клан. И это нерушимо, Эдвард. Какие бы чувства мы ни испытывали друг к другу, я не посмею отнять у него смысл его вечности. Всё должно вернуться на круги своя… И вы должны вернуться.         Пальцы вновь сжали потрёпанный дневник ведьмы, нервно проводя по рассыпающемуся корешку.         — Думаешь, когда ты уедешь, всё волшебным образом встанет на свои места?         — Что жизнь смертной против вечности? — её риторический вопрос повис в воздухе, окрашенный горькой улыбкой. — Мне жаль, что я стала причиной разлада в вашей семье.         Эдвард смотрел вперёд, его брови были слегка сдвинуты в глубокой задумчивости, а пальцы смиренно лежали на коленях.         — Мы — больше, чем просто семья, Кайла. Твои мысли смертного не могут объять те связи, что сплетают наши жизни воедино. Карлайл знает, что делает. Именно поэтому мы доверяли ему и будем доверять, — его бледные пальцы слегка сжали ткань брюк. — Твоё появление не разрушило нашу семью. Мы тоже ищем ответы. Просто… воздержись от необдуманных поступков. Доведи начатое до конца. И это проклятье точно не в этом кулоне.         Кайла проследила за его взглядом, упёршимся в дневник. Когда же она подняла глаза, машина была пуста. Всё произошедшее можно было бы счесть игрой воспалённого сознания, если бы не приоткрытая пассажирская дверь и холодный кулон, что она по-прежнему сжимала в своей ладони. ​

***

 

      Камень жёг руку, словно вобрав в себя весь морозный воздух побережья. Обратная дорога в дом Каллена промелькнула в сплошном пятне: серое небо, мокрый асфальт и навязчивый, предательский образ бледного лица Эдварда, его слова, что висели в тишине машины тяжёлым грузом.         Дом встретил её гробовой тишиной. Он всегда был тихим, но сейчас эта тишина была иной: густой, звенящей, настороженной, будто стены затаили дыхание в ожидании хозяина.         Кайла не включала свет в прихожей. Она стояла, прислонившись лбом к прохладному стеклу панорамного окна, и смотрела, как сумерки окончательно поглощают лес. В руке она всё ещё сжимала тот чёртов камень, и мысли путались, набегая друг на друга колючими, беспокойными волнами.         Он скоро вернётся.         Это знание било током по нервам. Сначала теплилась слабая надежда, потом — сковывающий страх, и поверх всего растекалось стыдливое, липкое чувство вины за тот голод, что ему приходилось утолять из-за неё. Из-за этого проклятья, повлиявшего на их связь.         И тогда она почувствовала движение воздуха за окном, резкое и быстрое, как падение хищной птицы с неба прямо среди всколыхнувшихся деревьев. Тишина снаружи стала напряжённой, наполненной. Сердце Кайлы бешено заколотилось, ударяя по рёбрам, посылая кровь быстрее бежать по венам. Она замерла, стараясь не дышать, вся превратившись в слух. Впрочем, вампиру не составило бы труда уловить её сердцебиение за сотни миль.         Он был здесь.         Дверь открылась беззвучно, пропустив внутрь порыв ледяного, свежего ветра, пахнущего хвоей, ночью и чем-то диким, металлическим. Кровью. Запах был слабым, почти призрачным, но её желудок предательски сжался.         Карлайл стоял спиной к ней, его плащ был тёмным и мокрым от туманного воздуха, а на воротнике и рукавах расплывались остатки крови животных. Он двигался с неестественной, сдерживаемой резкостью, его плечи были напряжены под тканью пиджака. Он не обернулся, не посмотрел на неё, словно ещё не до конца отошел от охоты. Вместо этого он сделал шаг в сторону коридора, ведущего вглубь дома.         Но его нога на мгновение замерла в воздухе. Вся его фигура, вся его мощь существования, заставившая застыть саму пустоту вокруг, вдруг дрогнула.         Карлайл обернулся непривычно медленно         И Кайла увидела его глаза.         Медовый цвет менялся на темный, почти угольный, вновь светлея и обращаясь в янтарный. И всё же это были глаза голодного зверя, застигнутого врасплох у своей добычи.         Он смотрел на неё. Смотрел так, будто видел впервые. Видел не её лицо, не её душу, а горячую, пульсирующую жизнь, что билась в её жилах, кричала о себе ароматом, который раз за разом сводил его с ума.         Его взгляд был физическим прикосновением. Он ощущался на коже, словно забытое воспоминание, будоража память и заставляя сердце биться быстрее. Попытки успокоится, проваливались с треском.         Кайла видела, как сжались его челюсти, как напряглись мышцы на скулах. Он не двигался, застыв в этом прерванном шаге, и вся его сущность будто разрывалась на части: древний, безупречный контроль и слепая, всепоглощающая жажда, что она в нём будила.         — Кайла, — его голос был низким, хриплым шёпотом. — Думал, ты уже спишь. Мне… Мне нужно в душ.         Он не смотрел на неё, когда говорил это. Его взгляд был прикован к полу у ног Кайлы, будто он силился сжечь его силой одной только ненависти к самому себе за ту жажду, что она в нём вызывала.         — Хорошо. Я буду ждать, — только и смогла выдавить она, медленно ступая в сторону кухни.         Нужно было сделать чай или чем-то занять свои руки, но пальцы несколько минут просто сжимали пустую кружку.         И в этот миг она поняла, что Эдвард был прав. Ничто уже не сможет стать прежним. Проклятие было не в кулоне и не в её крови. Оно было в невозможности оторваться, в этой мучительной, самоубийственной тяге, что связала их обоих. Будь у неё чуть больше самосохранения, то ей стоило бы бежать отсюда, как только он отправился на охоту. Но она не могла, не хотела его покидать…         Гостиная погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь мягким светом одной лампы. Кайла сидела, сжавшись в углу массивного дивана, пальцы обвитые вокруг чашки с чаем, согревались. Пар поднимался слабыми, прозрачными спиралями, пытаясь согреть воздух, что всё ещё звенел от недавно случившегося напряжения.         Он появился в дверном проёме беззвучно, как и всегда. Влажные пряди волос были идеально уложены, тёмный свитер подчёркивал бледность его кожи, а поза дышала привычной, отточенной веками учтивостью. Но Кайла научилась видеть дальше этой безупречной маски. В едва уловимой жёсткости линии его плеч, в той глубине, куда отступил золотой блеск его глаз, читалась цена, заплаченная за обретённое равновесие. Охота остужала его, но надолго ли?         Он не сел, а прислонился к косяку, сохраняя дистанцию, словно боясь нарушить хрупкое перемирие, установившееся между ними.         — Так почему ты не спишь? — его голос был низким, бархатным, но в нём прозвучала усталость, будто каждое слово давалось ему с усилием.         — Я не могла уснуть, — она ответила чуть срывающимся шёпотом и сделала глоток чая, чтобы смочить внезапно пересохшее горло. Отставив свой напиток на стол, девушка сделала шумный вдох и тихий выдох.         Тишина повисла между ними, густая и многозначительная. Кайла чувствовала, как по её спине бегут мурашки от его присутствия. Её тело, её каждая клетка осознавала его близость с животной остротой. Это то, что чувствуют, когда рядом хищник.          И в то же время то самое — стыдливое желание. Ей до боли хотелось пересечь комнату, прижаться к прохладной груди через ткань его свитера, вдохнуть успокаивающий запах. Но она сидела, пригвождённая стыдом и какой-то порочной, сладкой агонией этого желания. Ей в красках вспоминался тот момент в самолете, те ощущения, что владели ей от его близости.         — Я почти закончила читать дневник. Как и ты, я мало, что понимаю, — начала она, пытаясь вернуть разговор в безопасное, интеллектуальное русло. — Там, ближе к концу, есть одно место… Кажется, я поняла метафору с «семенем, что должно умереть в почве, чтобы дать всход». Это не про физическую смерть, это про…         — На тебе запах Эдварда, — мягко, но неумолимо перебил он.         Она вздрогнула, обернувшись к нему. Его тон был лишён ревности или гнева. В нём звучало лишь испытывающее изумление, почти научный интерес, смешанный с лёгкой тревогой.         — Он был здесь? Зачем? — Карлайл оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд, и вся комната будто накренилась вслед за ним. Его взгляд стал пристальным, изучающим. — Он не должен был… Всё в порядке? Он что-то сказал?         — Нет! Нет, всё хорошо, — она поспешно встала на ноги. Её ладони стали влажными от волнения. — Он просто… вернул кое-что. То, что ты выбросил. И выразил свою… озабоченность.         Достав из кармана тот кулон, Кайла опустила его на столешницу, как бы показывая, что не желает повторения прошлой истории с внезапным поселенцем. Но Карлайла, кажется, волновало совсем другое.         Она отвела взгляд, не в силах выдержать пронзительность его глаз.  В этой янтарной бездне можно утонуть, обнажить не только душу, но и все свои тайны. Кайла же не хотела говорить о том, о чём они говорили с Эдвардом. Не хотела выносить на свет свои страхи и его жертвенность.         — Кайла, — он произнёс её имя так, будто это было заклинание, способное вернуть её к себе. — Пожалуйста. Он пришёл не просто так. Что происходит?         — Ничего, о чём стоило бы говорить, — она прошептала, сжимая пальцами свитер. — Гораздо важнее то, что происходит с тобой. Каждый раз, когда ты возвращаешься с охоты. Я вижу это. Вижу, чего тебе это стоит. Мне так жаль, Карлайл. Мне так бесконечно жаль, что моё присутствие причиняет тебе такую боль. Эта… жажда.          Каллен стоял всего в нескольких шагах, и в его позе читалась такая борьба, такое напряжение, что её собственное сердце сжалось от ответной боли. Её жалость вряд ли могла остудить его животный жар.         — Она становится только сильнее, — тихо призналась Кайла, и в её голосе прозвучал стыдливый ужас. — С каждым днём. Я чувствую это по тому, как ты смотришь на меня. Это ведь она? Или что-то иное, что ты так усиленно пытаешься скрыть от меня?         Карлайл медленно, будто против своей воли, покачал головой, отрицая не её слова, а саму невозможность ситуации.         — Нет, — его голос сорвался на хриплый шёпопот. — Это не только жажда. Это… потребность. Как гравитация. Тянущая меня к тебе даже тогда, когда каждая частица моего существа кричит об опасности моей близости с тобой. О хрупкости твоего существования против моей силы.         Каллен сделал ещё один шаг, и теперь они были совсем близко. Прохлада, исходившая от него, обожгла её кожу.         — Ты спрашиваешь, что я чувствую? — он говорил почти беззвучно, и каждое слово было исповедью. — Я чувствую, как твоё сердце бьётся в такт моему безмолвию. Слышу песню твоей крови, и это самая прекрасная и самая ужасающая музыка, что я когда-либо слышал. Ты говоришь «жажда»… Это слово слишком мало, слишком примитивно для того, что ты во мне пробуждаешь. Словно я на одном из кругов Ада Данте.         Он не протянул к ней рук, не притронулся. Но в пространстве между ними зарядилась такая мощная сила влечения, что у Кайлы перехватило дыхание. Она поняла, что он не просто хочет её крови. Он хочет её присутствия, её сущности, её тепла. Он нуждается в ней. И в этом признании была и ужасающая опасность, и пьянящая, запретная близость.         Думал ли Данте, описывая свои скитания по кругам Ада, что подобная пытка может разверзнуться на земле — не между грешником и демоном, а между человеком и вампиром? В этой манящей, губительной тяге, что против самой их природы и всех его закоренелых убеждений. И хоть Кайла дала себе клятву освободить его душу не только от оков проклятья, но и от самой себя, этот пленительный мужчина притягивал её с силой, перед которой меркла любая вековая магия.         Её пальцы, будто против её воли, коснулись его груди. Голос застрял где-то в глубине грудной клетки, сорвавшись с губ лишь сдавленным, тяжёлым дыханием. Во рту пересохло, а кожу начало покалывать, будто от близости к источнику невыносимого холода и жара одновременно.         — Если это круг Ада, то какой? — выдохнула она, и шёпот прозвучал оглушительно в звенящей тишине. — На какую глубину я тебя затянула?         В ответ слышалось лишь её прерывистое дыхание, пока ледяные пальцы не прикоснулись к её щеке. Он с почти невыносимой нежностью провёл по коже, скользнул к подбородку и мягко приподнял его, заставляя встретиться с его взглядом.         — Ты не вела меня в Ад, Кайла. Я обитал в его преддверии долгие столетия. Но таких, как ты, — чистой, безгрешной, — там нет и не может быть, — его голос был тихим, но каждое слово оставляло отпечаток.         Смотреть на его безупречное, словно из мрамора высеченное лицо, слышать этот обволакивающий, бархатный голос, оказалось самой изощрённой пыткой. И не было сил оторваться.         — Твоя жизнь… твоя вечность была упорядоченной. Счастливой. Пока не появилась я. Не будь этого проклятия…         — Мы не знаем, что было бы, — мягко, но твёрдо пресёк он её. — Но если бы Высшим силам было угодно иначе, они не позволили бы девушке, упавшей с велосипеда, оказаться именно в моей больнице. Но ты пришла… И всё перевернулось. Боюсь, это я делаю тебя несчастной. Я… я монстр, Кайла. А монстры, в конечном счёте, убивают.         Её пальцы, будто движимые собственной волей, скользнули по напряжённым плечам, ощутив под тканью свитера стальную твердость мускулов. Она обвила его шею, и кожа под её ладонями казалась, как отполированный мрамор, таящий в себе вампирскую силу.         — Я прочел в дневнике, что всё остановит лишь одна смерть… Моя, Кайла. Пока я жив, все женщины в вашем роду обречены.         — Как обречён и ты, — горько отозвалась она, прижимаясь лбом к его груди. — Если бы не встретил меня, то встретил бы мою дочь. Или внучку… Рано или поздно это случилось бы, Карлайл. Но в этот раз я не позволю тебе остаться в Аду. Данте в Рай вела любовь к Беатриче, так пусть же тебя к спасению приведёт моя…         Кайла осеклась, застыв в ужасе. Взгляд вампира изменился, в медовых глазах вспыхнул огонь осознания от сказанных девушкой слов.         Карлайл услышал. Услышал то, что она не произнесла вслух, но что читалось между строк.         Она резко оторвала руки, отпрянув назад, будто обожжённая им. Шаг назад, ещё один, она уже ищет взглядом выход, оправдание, любую ложь, чтобы замаскировать эту роковую, вырвавшуюся наружу истину. Как она могла быть столь безумна, чтобы обнажить перед ним самое сокровенное своего человеческого сердца?         Отступление Кайлы было резко прервано.         Его рука молнией метнулась вперёд, и ледяные пальцы со стальной, но почти болезненной хваткой обвили её запястье, не давая уйти. Не сила, а сам факт этого прикосновения, считывался как разрушение их дистанции, вынуждая ее застыть на месте. В его глазах бушевала: отчаяние, ярость на самого себя, и та самая потребность, о которой он не говорил.         — Нет, — его голос прозвучал низко  и хрипло, почти как рычание. — Ты не произнесёшь это и не убежишь. Не надейся.         Побег бы явно ей помог, но Кайла понимала, что в этой ситуации она пытается убежать не от него, а от самой себя.         Каллен резко притянул её к себе. В жесте чувствовалась грубость, скрытая за страхом. Её тело на мгновение остро ощутило прохладу его кожи сквозь ткань свитера, всю его силу, о которой он говорил. Нечеловеческую мощь. Хотя казалось, чтобы ее остановить ему хватало только взгляда.         Затем его губы обрушились на её.         Этот поцелуй не был приторно-нежным, как раньше. В нем читалась отчаянная, яростная попытка опровергнуть её слова, стереть дистанцию, доказать что-то самому себе.         Холодные губы сжимали ее, принося легкую боль и предательское удовольствие. Кайла отвечала ему с неменьшей страстью, хоть и думала, что он сдерживается. Его руки крепко обхватывали ее тело, сжимая сквозь ткань, оттягивая свитер, проникая под него пальцами. Горячая кожа покрывалась мурашками от его прохлады, а ноги совершенно не хотели стоять ровно.         От губ по телу расходилась сладкая истома, опускаясь на уровень живота и вынуждая тело желать большего. Пальцы цеплялись за его одежду, впиваясь в стальную кожу, пока губы чертили дорожку к ее шее, прижимаясь к пульсирующей точке под кожей.         Если бы сейчас он вонзил в нее клыки, она бы даже не сопротивлялась. Если бы он желал испить ее крови без остатка, она бы не противилась. Только бы утонуть и почувствовать его. Пусть и в последний раз.         Он был её Адом и её Раем, воплощённым в одном мгновении.         — Почему? — прошептал он в ее шею почти с отчаянием. — Почему ты не можешь меня остановить, Кайла?         Ее горячий выдох коснулся его щеки, а язык прошелся по раскрасневшимся губам.         — Потому что ты — это тот, кого я желаю, Карлайл. Тебя мучает жажда, меня тоже… И ты для меня, как глоток воды.         Подняв голову, он соприкоснуться своим лбом с ее, пронзая взглядом.         — Я тяну тебя за собой прямо в адскую бездну.         Голова девушки медленно, почти с вызовом склонилась набок, а её губы зависли в паре сантиметров от его, чтобы издать обжигающе горячий, безрассудный шёпот:         — Так будь же милостив, мой палач. Дай мне сгореть.