The Death Cafe

1 Габриэле чистят зубы, снова смотрят с негодованием на дурацкую надпись на зеркале и тыкают в нее пальцем: you kidding me you fucking thing? Из шкафчика над раковиной ангел достает большой пластиковый пузырек с Angelic food supplements и стакан, выпивают одну пилюлю. На завтрак Габриэле делают себе большущий кофе в пустой кухне. Тут появилась такая же крутая машина, как и в их новом кабинете. Перед Габриэле лежит яйцевидный предмет в фольге. Вундерсюрприз. Яйцо из шоколада с пластиковой игрушкой внутри. Игрушка сделана ребенком семи лет в подгузниках на фабрике с непробиваемыми окнами. Шоколадное яйцо произвел недоедающий заключенный исправительного лагеря. Любимое детское лакомство, приносящее счастье миллионам детей, особенно бедным, неискушенным. У смертных всегда так. Несправедливость рядом с радостью, боль рядом с молочным шоколадом. Шоколад очень вкусный. В желтой гильзе сидит пластиковый, немного косоватый и весьма щекастый херувимчик. Людям было мало настоящих Небесных Сил, они еще придумали голопопых крылатых младенцев. Впрочем, возможно, это Амур без лука и стрел. Как будто нужен кто-то, кто помогает людям разбивать сердце: с этим они сами всегда прекрасно справлялись. Архангелы считали, что вареное неоплодотворенное куриное яйцо – это символ вечной жизни. Что и говорить, они в жизни не видели ни яйца, ни курицы. Архангелы же не управляли эвакуацией на Ковчег и в другие места… Однако благодаря фантазиям архангелов или додумавшись до этого сами, люди каждый год устраивают соревнования по битью яиц. Михаэле однажды сварили шесть яиц (унесенных с Ковчега) в луковой шелухе и устроили такие соревнования с Габриэле. Это был чуть ли не самый счастливый день в жизни ангела! Если и это было одной из причин, почему Габриэле в итоге оказались в Архиве, что ж, это стоило того. Тем более, и Архив оказался не навечно. 2 Габриэле с недопитым кофе идут прогуляться по саду. Похож ли он на Эдемский, которого Габриэле никогда не видели? Может быть, Михаэле сейчас там? Под громадным полуосыпавшимся дубом в золоте опавшей листвы стоит обшарпанная белая церквушка с большим крыльцом. Внутри пусто и темно, горят только лампады. Габриэле зажигает от лампады перед ликом Иисуса восковую свечу и обходит помещение. Иконы 18-го века, святые толстоваты, точнее, выглядят более мирскими и телесными по сравнению с древней иконой, где у них кости скул наружу и видны ребра. Так было принято при царе Алексее Михайловиче в России на планете Земля. Габриэле с изумлением находят себя на одной из икон. Смуглое существо с темными волосами, выдающимися икрами и тонким копьем. Что ж, иконописец ангела никогда не встречал. Тут были и Михаэле, и Габриэле чуть не прыснули от смеха, а потом погрустнели и покинули уютную церковку. Пора было за рабочий стол, да и кофе закончился. Следующий дневник принадлежал каким-то мирме по имени Ильме, которым хотелось во всем разобраться. 3 Я приняли из чьих-то светящихся рук красную пилюлю, и мой разум заполнился информацией о мире, в котором мне предстояло неопределенное время прожить. Точнее, о мире, который был здесь сымитирован для комфорта землян. Сильно ли похож их мир на наш сказать сложно, потому что мне не хватает данных. Похожи ли апельсин и мандарин, если рядом не лежат лимон, лайм, кокос и морковь? Как только я кое-как освоились в воздухе и на ногах, я принялись читать не только дневники, но и бумажные энциклопедии на втором этаже библиотеки. Боже мой, сколько же у них суши, а на суше – растительности и животных! Если говорить о мире земных людей, я бы сказали, наши понятия о воспитании, чести и разнице между разными слоями общества как будто происходят из их европейского 19-го века, в то время как в науке и технике мы ушли явно дальше 21-го. Очевидная разница: мы живем в воде, в то время как земные люди живут на суше и дышат кислородом из воздуха. Признаюсь, никакая пилюля не способна в одночасье научить тебя ходить по саду или подниматься по лестнице, если до сих пор ты только плавали. Но буду рассказывать по порядку. Все зачем-то пишут дневники. Может быть потому что, как я уже убедились, библиотека дневников на первом этаже содержит много полезной и любопытной информации. Что если мои записи помогут кому-нибудь? Не знаю, сколько инопланетян займет в будущем эту земную обитель, и окажется ли среди них кто-то с моей родной планеты, так что рассказ свой буду рассчитывать на земных людей. Что если ведение дневника поможетмне? Мы должны перейти дальше. Почему должны – я не знаю, так уж тут устроено.Тамнет печали, насколько я понимаю. Тут, в этой переходной зоне, она, несомненно, есть. Хочу ли я жить без печали? Я бы прожили без гнева и омерзения, которые я все еще чувствую тут, пусть и по-другому, чем дома. Здесь я здоровы, хорошо сплю, без кошмаров, и не чувствую страха. 3 Итак, меня зовут Ильме, и я жили и умерли на планете Лю'ом. Не знаю, открыли ли ее земные астрономы. В энциклопедиях из библиотеки ничего про нее нет. Мы зовем ее словом, которое можно перевести как “мир”, “океан”. Лю'ом – попробую транслитерировать это название так. В отличие от Земли, 90% Лю'ом покрыто водой, и разумные расы являются водными существами. Единственное наземное животное, которое мы считаем умным, может сравниться в сообразительности разве что с земной собакой. Мировой океан же является домом для трех рас разумных существ. Мы родственные виды, однако же смешанные браки не давали бы фертильного потомства, если б даже были разрешены. Я являюсь представителем низшей расы Ий'и (да простит мне читатель неумелую транслитерацию!) Не то чтобы мы обладали менее развитым интеллектом, чем высшие две, просто им принадлежит большая часть ресурсов: деньги, положение в свете и при дворе Людей Лю'ом, библиотеки, исследовательские центры, земля дна и т.д. Впрочем, у представителей высших рас на это, естественно, свое мнение. Они считают, что у нас меньше мозг, хуже память и воображение, и мы мало способны к наукам. 4 Мы находимся в услужении у расы П-н'э, а они, в свою очередь, служат высшей расе Люди Лю'ом. Я служили своему господину, и много потерпели от него, а потом он меня убил. Когда я очнулись после смерти,я совершенно не хотели видеть и здесь, в этом переходном месте, привычный порядок вещей. Я приняли красную таблетку и оказались в земном домике с четырьмя башнями и осенним садом. У говорливой Любы много идей на счет того, что будеттам, но мы, остальные, воспринимаем ее слова со здоровой долей критики. Габриэле тоже хотелось бы знать, что там. Они никогда там не были. Они не видели бога. Сапожник без сапог. Люба, похоже, тоже покинула свой мир рано. По крайней мере, в ее словах я не вижу той мудрости, которая приходит к каждому мирме с возрастом. Люба поселилась во второй башенке в тот же день, что и я. Мы встретились на кухне на первом этаже, в которую я проковыляли, держась за стены и косяки. Люба религиозна. Таблетка помогает мне это понять, но мне все равно странно. Дело в том что у нас, мирме, религий нет. Мы живем по своду правил, составленных Людьми Лю'ом, но они не объясняют эти правило высшими смыслами. Просто у них власть и все. И мудрость, которой не обладают остальные наши расы, как они считают. 4 Я никогда не думали, что после смерти есть жизнь. Тело - материя, разум находится в мозге. Умирает мозг, умирает тело, умирает разум – и человека больше нет, и никогда не будет. Оказалось, это не так. Никаких здравых объяснений у меня нет. При этом Люба ожидала совершенно другого загробного существования, чем здесь. По ее словам, мы находимся в Чистилище – Пургаториуме (маленькая табличка с соответствующим словом и номером дома есть на входной двери), а такого не должно быть, потому что ее конфессия не учит, что после смерти есть Чистилище. Поэтому она склоняется к тому, что мы находимся на испытаниях – мытарствах. Когда мы пройдем испытания, мы перейдем дальше. А кто не пройдет их все, тот отправится в ад. В аду, мне думается, я уже была, мне не хочется туда назад. Но я делю все, что говорит Люба, на два и на три. Даже если считать, что люди с ее планеты больше знают о месте, где мы оказались, она ведь его не узнала и не знает даже, какое именно мытарство мы в данный момент проходим и как его пройти. Пока Люба болтает, я учусь готовить земную еду по поваренной книге (Люба отвлекается, чтобы сказать “вот это – сковородка” или “нет, сахар это в десерт, а сюда соль” и продолжает про Христа и кресты). Люба странная, но я предпочитаю ее Мюриэлю. Он мне напоминает наших Лю'ом. 6 Мюриэль появился через неделю после того как заселились мы с Любой и начали налаживать совместный быт. Я все тыкались по кухне в поисках терок и чайных ложек, а она рассказывала свои крейзи истории. Она называет меня “инопланетянин” и я не должны, оказывается, существовать, согласно ее религии. Что ж, а мне странно, что существуют верования. Он только ступил на порог, а уже было понятно, что он напыщенный нудный сноб. Мне стало неуютно. Я уже достаточно покопались в дневниках – у предшественников была теория, что люди собираются вместе в одном доме не случайно, а группками, в которых у жителей наибольший потенциал помочь друг другу – так устроен этот мир, они считали. По дневникам выходило, что люди собирались здесь порциями и исчезали один за другим, а то и всем скопом. Переходили дальше. Еще через три дня явилась Имби, и на этом набор в нашу группку как будто бы и закрылся: сколько башенок, столько жильцов. В доме были еще две пустые спальни, кухня, двухэтажная библиотека, два туалета, одна ванная, шикарная веранда и застекленный пыльный балкон на втором этаже, куда был ход из библиотеки. Дом не очень большой, так что мы все стараемся дать друг другу пространство. За исключением Мириэля, он в любом помещении занимает много места и курит, хотя Люба и Имби попросили его делать это только в саду, подальше от дома. У меня кружится голова от того, что он там курит, но у меня сразу было чувство, что просить его бесполезно. Чувствую я, Люба скоро будет с ним скандалить. Люба-таки младше меня. Мне в пересчете на людской век должно быть примерно тридцать или чуть больше, а ей всего 23. В таком возрасте, как мы, люди не должны умирать. 7 Люба очень говорлива и одержима своей религией, но в основном довольна мила, хотя о нее и голова кругом. Имби мне страшно нравится. Она умерла глубокой старушкой в кругу семьи, а здесь она бодрая тетя лет 60-ти, с седеющей шевелюрой и доброй улыбкой. Имби, собственно, и придумала the Death cafe. Она сказала сегодня за завтраком, когда я уплетали яичницу с луком и беконом, которую приготовила Имби, Люба мастерила себе громадный бутерброд, а Мюриэль дымил якобы в окно и оставлял кофейные круги на деревянном столе, что нам неплохо бы собираться раз в день и обсуждать что же нам делать, чтобы перейти дальше. Всем сразу понравилась идея и мы решили встретиться сегодня же за чаем, в 5 вечера. Люба вызвалась вести протокол, а я сказали про дневники, что мол, раз все тут как одержимые ведут дневники, вряд ли это просто терапия или попытка развлечь последующих жильцов описанием своей дневной рутины. Видимо, дневники тоже помогают. Люба закивала, Имби улыбнулась, но я видели по ним, что дневников они вести не будут. Имби тут кайфовала и сдержанно интересовалась – а чтотам? Кафе она придумала, подозреваю, чтоб лишний раз с нами поболтать и приготовить вкусный десерт. И просто не в природе Любы были какие-то там дневники, хотя она, возможно, и выберет себе красивую тетрадь и запишет туда пару предложений Тут Габриеле поняли, что не все, должно быть, ведут дневники. Сколько же душ прошло через дом с четырьмя башенками незамеченными? 8 Мюриэль дневник уже завел. Я пару раз видели эту красную кожаную увесистую тетрадь рядом с кофе и пепельницей. Крайне умные мысли хозяина нуждались в бумаге и ручке. Впрочем, писал он, конечно, гусиным пером, обмакивая его в чернильницу 18-го века. Дом подстроился под его вкусы так же как под мои и остальных. Вот и я тоже пошли в библиотеку и взяли из разнокалиберных тетрадей, стопками лежащих на старинном печатном станке, средней толщины тетрадку в лиловом переплете с желтой обложкой. На ней я записали свое имя и земной год, в который я умерли, а также наш, мирме, год. Теперь, после этого длинного предисловия, я поставлю дату и день недели, хотя я и не знаю, идет ли здесь время так же, как на нашей планете или на Земле. Я ориентируюсь на отрывной календарь в туалете, с которого каждую ночь пропадает по листку. Габриэле заканчивает рабочий день, ест, идет в душ. Внезапно видит на зеркале новую надпись: “Все то, что прямо от нее течет, Всецело вольно, ибо то свободно, Что новых сил не ощущает гнет”.