Самое главное

Катя бежала по улице, словно пыталась спастись от самой себя, слезы – пеленой перед глазами, а в горле – комок невысказанной боли. Каждый вдох – как глоток раскаленной лавы, опаляющий легкие, оставляющий за собой лишь пепел. Мир вокруг – чужая, враждебная декорация, дома – серые, прохожие – тени, скользящие мимо, не замечая ее агонии. Она – песчинка, затерянная в урагане, одинокая и раздавленная величием и жестокостью этого мира. В парке, возле мудрого, старого дуба, Катя рухнула на скамейку и зарыдала, безудержно и горько, как ребенок, потерявший единственного близкого человека. Рыдания сотрясали ее тело, выплескивая наружу всю боль, весь страх, все отчаяние. Собрав воедино остатки мужества, она подняла голову и посмотрела в небо. Солнце, пробиваясь сквозь серые тучи, дарило слабый, но такой важный луч надежды. Дрожащими пальцами она набрала сообщение: «Сколько у меня есть времени на раздумья?» «Я во времени не ограничен. А вот ты?» – мгновенно пришел ответ, словно тень вопроса, повисшая над ее душой. «Я знаю, что манипулировать близкими – жестоко. Только есть ли у меня выбор?» Катя глубоко вздохнула, словно готовясь к нырку в ледяную воду, и побрела домой. В их с Даней дом. Ей нужно было успеть взять себя в руки перед его приходом, найти слова, чтобы рассказать ему правду, правду, которая неизбежно причинит ему боль. И Маринка… Маринки рядом не будет, чтобы поддержать, смягчить удар. Они никогда не ладили, предпочитая избегать друг друга. Дорога домой казалась бесконечной пыткой. Каждый шаг отдавался гулкой болью в висках, каждое воспоминание о Дане – острой иглой, пронзающей сердце. Она была привязана к нему невидимыми нитями любви и нежности, и именно эта привязанность сейчас рвала ее на части, терзала сомнениями, заставляла сомневаться в каждом слове, в каждом решении. Как сказать ему, что их мир, их уютный, надежный мир, построенный с таким трудом, рушится, как карточный домик от дуновения ветра? Как объяснить, что она поставлена перед выбором, который уничтожит их обоих, оставив лишь выжженную землю на месте их счастья? Войдя в дом, Катя ощутила давящее, всепоглощающее отсутствие Дани. Тишина душила, словно предвестница неминуемой бури. Она прошла в спальню, села на край кровати и обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, пробиравшую до костей. Предстоящий разговор с ним представлялся восхождением на Голгофу, путем, усеянным осколками надежд и обломками мечтаний. Она знала, что от этого разговора зависит их будущее, их счастье, их любовь. И она боялась. Боялась причинить ему невыносимую боль, боялась увидеть в его глазах разочарование, боялась потерять его навсегда, остаться одной в этом жестоком и несправедливом мире. Взгляд упал на фотографию на прикроватной тумбочке. Они с Даней, счастливые и беззаботные, запечатленные в их первый совместный отпуск. Его улыбка, такая искренняя и любящая, словно прожигала ее насквозь, напоминая о той чистоте и нежности, которая когда-то связывала их. Слезы снова навернулись на глаза, обжигая щеки, словно клеймо позора. Как можно предать такую любовь? Как можно разрушить такую веру? Но другой выбор, казалось, был еще более страшным, более губительным. Стук ключа в замке заставил ее вздрогнуть, словно от удара током. Даня. Она должна быть сильной. Ради него, ради себя, ради всех, кто пострадает от ее решения. Собрав всю свою волю в кулак, она вытерла слезы, глубоко вздохнула и вышла навстречу своему будущему, зная, что оно будет полно боли и отчаяния, но все еще надеясь, что вместе они смогут преодолеть все трудности, что их любовь выдержит это испытание. Катя вглядывалась в глаза Дани, пытаясь найти в них хоть искру понимания, хоть каплю сочувствия, но внутри все клокотало, как в жерле вулкана, готового извергнуть лаву отчаяния. Как же сильно хотелось выплеснуть на него все, что произошло за эти несколько часов, излить свою боль, свой страх, свою растерянность, но она знала – он не поймет. Разум молил сердце замолчать, умолял не лгать, не обманывать, но и правду сказать было невыносимо, это означало обречь их обоих на страдания. "Все хорошо" – эти слова застревали комом в горле, как осколок стекла. — Кать, все нормально? — его голос, такой родной и знакомый, вырвал ее из омута мрачных мыслей, заставив вернуться в жестокую реальность. "Нет, Дань, ничего не нормально. Твоей девушке поставили ультиматум, и она не знает, как поступить, разрываясь между долгом и любовью, между спасением брата и предательством тебя. Внутри все кричит от отчаяния, но я не могу тебе ничего сказать, потому что боюсь причинить тебе боль." — Да, все хорошо, — прошептала она, выдавливая из себя жалкое подобие улыбки, и опустилась на диван, пытаясь собрать воедино осколки своих разбитых надежд, осколки мыслей, разлетевшихся во все стороны. Даня, как всегда, не заметил фальши, не увидел за маской безразличия бушующий ураган эмоций. Он никогда не умел читать Катины мысли, не чувствовал ее душу так, как ей хотелось бы. Что же, сейчас это было даже на руку, давало ей хоть немного времени, чтобы подготовиться к неминуемому взрыву. — Дань… мне нужно с тобой поговорить, — произнесла Катя, чувствуя, как дрожит голос, выдавая ее с головой. Она не понимала, что творит, поддаваясь импульсу, но больше не могла держать это в себе, запирать свою боль в клетке молчания. Совесть терзала, словно стая голодных волков, не давая ей ни минуты покоя. Катя вздохнула и взяла в руки телефон, словно это был спасательный круг, брошенный в бушующее море отчаяния. Ей нужен был какой-то предмет, чтобы вертеть его в руках, успокаивая нервы, хоть немного отвлечься от надвигающейся катастрофы. — Кать, мы обязательно поговорим. Только скажи, что случилось? Ты меня пугаешь… — его голос был на удивление спокойным, мягким, полным беспокойства. Это было к лучшему, давало хоть слабую надежду на то, что он сможет ее понять, поддержать. Меньше шансов вызвать его гнев, его ярость, которые она так боялась. Он жестом пригласил ее сесть рядом. Катя, повинуясь, словно загипнотизированная, опустилась на диван. Ей никогда не было так страшно перед ним, она всегда чувствовала себя в его объятиях в безопасности, но сейчас эта безопасность казалась иллюзорной, хрупкой, как лед. Хотелось куда-то убежать, спрятаться, лишь бы избежать этого разговора, этой правды, которая разрушит их мир. — Я сегодня встречалась с Мишей, — выдохнула она, словно выпустила из груди птицу, и лицо Дани мгновенно изменилось, сначала оно загорелось злобным огоньком, в глазах вспыхнул недобрый блеск, отражающий ревность и подозрение, но потом злость исчезла так же внезапно, как и появилась, словно на него надели маску безразличия, скрывающую истинные чувства. Катя усмехнулась про себя, горько и иронично. Он снова играл в обиженного мальчика, готового наговорить гадостей, лишь бы задеть ее, причинить ей боль. Как же больно он делал своим холодом, своим отстранением. Он всегда отгораживался от нее стеной, когда разговор заходил в неприятную для него сторону, избегая конфронтации, прячась за маской равнодушия. — Зачем? — холодно бросил он, отвернувшись к окну, сложив руки в замок, словно защищаясь от удара. В одном этом слове звучала ненависть, ревность, подозрение. — Чтобы попросить его спасти Севу. Это единственный вариант. Врач сказал, что у нас не так много времени, каждый день может стать последним. Он оставил мне свою визитку. Я решила позвонить, и мы встретились, — каждое ее слово, казалось, причиняло ему физическую боль, словно она всаживала в него нож. Это было видно по каждому его движению, по каждому напряженному мускулу. — Поболтали? — саркастично поинтересовался Даня, не поворачиваясь к ней. — Да, он предложил свою помощь, — Катя запнулась, опустив голову, не в силах смотреть ему в глаза. Ей было стыдно это произносить, стыдно за то, что она скрыла от него правду, стыдно за то, что он не знает, какую цену Миша потребовал за спасение ее брата. Даня даже не догадывался, как далеко она готова зайти, чтобы спасти Севу. — И ты, конечно же, поспешила броситься к нему в объятия! — усмехнулся Даня и резко встал, направляясь на кухню, словно бежал от нее, от правды, от своих страхов. Катя вздрогнула от его слов, словно получив пощечину. В груди разгорелся пожар обиды и отчаяния, смешанных с горечью разочарования. Неужели он действительно думает, что она способна на такое? Неужели он совсем не знает ее, не верит в ее любовь, в ее преданность? Слезы подступили к глазам, но она сдержала их, не желая показывать ему свою слабость, свою боль. — Как ты можешь так говорить? — прошептала она, чувствуя, как предательски дрожит голос, выдавая ее с головой. — Ты хоть на секунду задумался о Севе? О том, что он умирает? Тебе совсем плевать на него? Мне плевать, что ты думаешь обо мне! Я готова на все, чтобы спасти брата! На все… даже на то, что причиняет мне боль. Она чувствовала, как Даня остановился на пороге кухни, замер, словно пораженный громом. Слышала его тяжелое, сбившееся дыхание. Он молчал, и это молчание давило на нее еще сильнее, чем его слова, чем его обвинения. Внутри нее боролись любовь и ненависть, надежда и отчаяние, вера и разочарование. Она любила его всем сердцем, но в то же время ненавидела за его эгоизм, за его неспособность понять ее боль, за его нежелание поверить ей. Не в силах больше продолжать этот мучительный разговор, Катя ушла в спальню и легла на кровать, чувствуя себя совершенно опустошенной, обессиленной. Сил не было даже на то, чтобы раздеться, подготовиться ко сну. Она не знала, сколько времени прошло, сколько слез было пролито. Может час, может два, прежде чем Даня вошел в комнату и лег рядом, не говоря ни слова. Вскоре она почувствовала его теплые руки, робко и неуверенно касающиеся ее талии, его голову, уткнувшуюся в ее волосы. Он начал зарываться носом в ее волосы, вдыхая ее запах, словно ища утешение, прощение. Очень хотелось оттолкнуть его, отстраниться, но она понимала, что это вызовет только лишнюю агрессию, спровоцирует новый взрыв. Катя закрыла глаза и решила терпеть, переждать эту бурю, надеясь, что она скоро закончится. Даня стал медленно, осторожно избавлять ее от одежды, словно боясь причинить ей боль. — Прости, — услышала она его тихий, полный раскаяния голос, почувствовала его поцелуи. — Я не должен был так говорить. Я просто… я боюсь. Боюсь, что потеряю тебя. Боюсь, что он… он снова войдет в твою жизнь и заберет тебя. Катя, я люблю тебя. Я просто хочу, чтобы ты была моей. Только моей. Катя лежала неподвижно, словно парализованная, чувствуя, как его прикосновения обжигают ее кожу, словно раскаленное железо, оставляя на ней невидимые ожоги. Это было не то тепло, которое она знала и любила, тепло, наполненное нежностью и заботой. Это было отчаянное, почти болезненное желание обладать, удержать, доказать свое право на нее. Она чувствовала себя куклой, безвольной и бесполезной в его руках, лишенной собственной воли, собственных желаний. Хотелось кричать, вырваться, убежать, спрятаться, но тело словно окаменело, скованное невидимыми цепями страха и отчаяния. Внутри бушевал ураган противоречивых чувств: гнев, обида, жалость к себе и, где-то глубоко, еще тлеющая искра любви, любви, которую он сам же и убивал своими словами, своими поступками. Слезы беззвучно текли по ее щекам, впитываясь в подушку, оставляя на ней мокрые пятна, словно следы ее боли. Она чувствовала себя преданной, униженной и опустошенной, словно ее душу вывернули наизнанку и растоптали. Неужели их любовь действительно ничего не стоит? Неужели его эгоизм настолько силен, что он готов растоптать ее чувства, ее гордость, ее достоинство ради собственного успокоения, ради избавления от собственных страхов? В этот момент она ненавидела его всем сердцем, ненавидела за его слабость, за его неспособность довериться ей, за его неуверенность. Но сквозь пелену ненависти пробивалась и жалость, жалость к нему, к его страхам, к его неуверенности, к его неспособности любить по-настоящему. Даня продолжал свои движения, словно не замечая ее безмолвного протеста, не видя ее слез, не чувствуя ее боли. Он был словно в трансе, одержимый лишь одним желанием – доказать свое право на нее, доказать, что она принадлежит только ему. Катя чувствовала, как ее тело реагирует на его прикосновения, против воли отзываясь на ласку. Это было мерзко, отвратительно, унизительно. Она чувствовала себя грязной, оскверненной, использованной. Внутри нее что-то сломалось, надломилось, оставив зияющую пустоту, которую ничем нельзя заполнить. Когда все закончилось, Даня замер, тяжело дыша, уткнувшись лицом в ее плечо, словно ища защиту, прощение. Он молчал, и это молчание было еще более мучительным, чем его слова, чем его обвинения. Катя чувствовала его вину, его раскаяние, но это уже ничего не меняло, не могло вернуть то, что было потеряно. Она отстранилась от него, не говоря ни слова, и отвернулась к стене, закрыв глаза, словно пытаясь отгородиться от него, от его прикосновений. Она больше не могла видеть его, не могла чувствовать его прикосновения, не могла слышать его голос. Ей нужно было время, чтобы прийти в себя, чтобы осознать, что произошло, чтобы решить, что делать дальше. Тишина в комнате давила, словно тяжелый камень, придавливая к земле, лишая возможности дышать. Катя лежала неподвижно, не зная, сможет ли когда-нибудь простить его, сможет ли забыть эту ночь, сможет ли снова доверять ему. Она знала только одно: что-то умерло между ними этой ночью, что-то светлое и чистое, что-то, что она так бережно хранила в своем сердце, что-то, что было самым ценным в ее жизни. И теперь на его месте осталась лишь пустота и горький привкус разочарования, привкус предательства. Солнце робко пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы, окрашивая комнату в тревожные, болезненные тона, словно подчеркивая ее разбитость, ее опустошенность. Даня лежал, отвернувшись к стене, словно пытаясь спрятаться от ее взгляда, от ее боли, от своей вины. Каждая клеточка его тела помнила вчерашний взрыв, каждое слово, брошенное в запале, каждое прикосновение, наполненное страстью и отчаянием. Тишина давила, словно бетонная плита, не давая дышать, не давая думать, тишина, пропитанная болью и обидой, раскаянием и страхом. Он ощущал спиной леденящее дыхание Кати, его рваный ритм выдавал бессонную, полную отчаяния ночь. Сердце болезненно сжималось в тиски вины и запоздалого раскаяния, но гордость, эта проклятая, безжалостная гордость, держала губы на замке, не позволяя вымолвить ни единого слова прощения, ни единого слова любви. Катя лежала, скованная неподвижностью, устремив в потолок пустой, невидящий взгляд. Вчерашняя ссора, словно осколки разбитого зеркала, кровоточила в душе, оставляя зияющие раны. Она помнила каждое слово, каждое болезненное действие, и, хотя разум твердил о взаимной вине, жгучая горечь отравляла каждый вдох, каждое мгновение. Впереди маячила поездка в больницу к брату, и мысль о лицемерной игре в счастливую пару причиняла невыносимую, почти физическую боль. Ей до безумия хотелось просто уткнуться в его плечо, разрыдаться, выплакать всю свою боль и обиду, но между ними выросла стена – непробиваемая, ледяная, сложенная из обид и невысказанных слов. Сборы проходили в давящей, гнетущей тишине, пропитанной отчаянием. Даня, избегая ее взгляда, собирал вещи, двигаясь словно бездушный автомат. Он всем своим существом ощущал ее боль, ее сокрушающее отчаяние, но не находил нужных слов, не знал, как исцелить эту кровоточащую рану, нанесенную им же самим. Каждый его жест был пронизан виной, каждое движение – безмолвным, молящим извинением. Катя исподлобья, украдкой, наблюдала за ним, отчаянно пытаясь разгадать, что творится в его израненной душе. Видела ли она искреннее раскаяние в его глазах? Или это всего лишь фальшивая игра, жалкая попытка скрыть истинные чувства? Леденящий душу страх сковывал ее сердце. Она до ужаса боялась потерять его, боялась, что вчерашняя ссора станет началом безвозвратного конца их любви. Но гордость, словно коварная змея, безжалостно обвивалась вокруг ее горла, не позволяя признать свою слабость, не давая сделать первый, такой необходимый шаг к долгожданному примирению. – Я отказалась от его помощи, – сорвалось с ее губ, обращенное скорее в холодную пустоту, чем к Дане. В больнице все вокруг казалось нереальным, приглушенным, словно увиденным сквозь толщу мутного стекла. Белые, безжизненные стены, едкий запах лекарств, измученные лица, искаженные тревогой и отчаянием. Слова врача, словно приговор, прозвучали оглушительно: ночью Севе стало значительно хуже. Известие об ухудшении состояния брата ударило, как обухом по голове, раздробив на мелкие осколки все прежние обиды и ссоры, обнажив лишь одну, всепоглощающую, невыносимую боль. Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног, оставляя ее в зыбкой, пугающей пустоте. Она бросилась к брату, не видя и не замечая ничего вокруг, ведомая лишь отчаянным желанием быть рядом с ним. Даня, словно тень, следовал за ней, чувствуя, как ее отчаяние, словно ледяная волна, захлестывает и его. Он видел, как она дрожит всем телом, как в ее глазах плещется животный ужас. Он отчаянно хотел обнять ее, защитить от этой невыносимой боли, но понимал, что сейчас ей необходимо побыть наедине со своим горем, дать волю своим чувствам. – Даниил, Екатерина. Вашему брату сегодня ночью стало хуже… Мы не знаем, какой приступ станет последним… Спасибо большое за приборы и лекарства, которые вы прислали, они этой ночью очень помогли. Но это не панацея… – грустно, с искренним сочувствием проговорил врач. Даня с отчаянием посмотрел на Катю. – Мы делаем всё возможное, чтобы достать деньги. Но пока не получается… – Всё же поторопитесь… Сейчас это очень важно и нужно. – Подождите, а кто лекарство-то привёз? Вы не могли ничего перепутать? Может, это не для Севы? – с неприятным, настойчивым подозрением начал выяснение Даня. – Привёз мужчина вчера вечером, сказал, что это от Екатерины Тихомировой. Катя застыла на месте, словно пораженная невидимым разрядом. Слова врача эхом отдавались в ее голове, разбивая на осколки остатки надежды. "Мужчина… от Екатерины Тихомировой…" Она с ужасом перевела взгляд на Даню, в его глазах плескалось недоумение, смешанное с обжигающим подозрением. В груди у нее болезненно сжалось, предчувствуя неминуемую катастрофу. Она прекрасно знала, кто это мог быть… И самое страшное – Даня тоже это понимал, видел ее насквозь. Сердце бешено колотилось, заглушая все остальные звуки, превращаясь в оглушительный набат. Она чувствовала, как внутри поднимается волна паники, готовая захлестнуть ее с головой. Внезапно телефон оповестил о новом сообщении. Дрожащими пальцами девушка достала свой мобильный и прочитала сообщение от контакта, подписанного лаконичным и холодным именем: «Миша». «Надеюсь, мой сюрприз понравился тебе больше моего предложения!» Повернув голову назад, девушка с ужасом поняла, что Даня тоже прочитал это роковое сообщение. Катя молчала, не в силах вымолвить ни слова. В горле стоял ком, не давая дышать, а в голове роились обрывки воспоминаний, мучительные уколы совести и животный страх разоблачения. Она знала, что любое слово сейчас может стать роковым, что любое объяснение прозвучит как лживое оправдание. Как объяснить Дане этот предательский подарок от человека, которого она когда-то любила, а теперь ненавидела всей душой? Как рассказать о той связи, которая, казалось, давно похоронена глубоко в прошлом, но вдруг воскресла, чтобы окончательно добить их израненные отношения? Даня смотрел на нее в упор, прожигая испепеляющим взглядом, полным разочарования и боли. В его глазах больше не было ни нежности, ни сочувствия – только ледяная ярость и невысказанный, мучительный вопрос: "Как ты могла так поступить со мной?" Она видела, как он борется с собой, отчаянно пытаясь найти рациональное объяснение происходящему, ухватиться за соломинку надежды, что это какая-то чудовищная ошибка, нелепая случайность. Но в глубине души он уже все знал. Знал, что она его предала, растоптала их любовь. Внезапно Катя почувствовала, как слабеют ноги, предательски подкашиваясь. Она оперлась о холодную стену, чтобы не упасть, не разлететься на осколки. В голове болезненно запульсировало, перед глазами поплыли темные пятна. Ей казалось, что она задыхается, что в этом стерильном, пропитанном болью больничном воздухе нет места для нее, для ее лжи и предательства. Она закрыла глаза, тщетно пытаясь унять дрожь, но ее тело выдавало ее с головой, как предательский свидетель. – Даня… я… – прошептала она, но голос сорвался, утонув в безмолвии. Она снова открыла глаза и увидела, как Даня отворачивается. Этот молчаливый жест был страшнее и больнее любых слов. Он уходил, оставляя ее наедине со своей болью, своим страхом и своим невыносимым чувством вины. Вытерев слёзы, Катя с трудом заставила себя идти в палату. В палате Сева лежал бледный и измученный, подключенный к множеству мерцающих аппаратов. Катя села рядом с ним, осторожно взяла его холодную, безжизненную руку в свои. Слезы безудержно катились по ее щекам, обжигая кожу. – Ну, как ты, раненный? – Катя отчаянно пыталась придать своему голосу легкости и беззаботности, но ничего не получалось. Голос дрожал, выдавая ее отчаяние. Сева слабо улыбнулся в ответ, и это жалкое подобие улыбки пронзило Катю острее ножа, обнажив всю глубину его страданий. Сколько же невысказанной боли скрывалось за этой болезненной бледностью, за этой измученной, едва заметной улыбкой! Ей до безумия хотелось забрать всю его боль себе, лишь бы он не мучился так. – Жив пока… Только я домой прошусь, а меня не хотят отпускать… – прошептал он едва слышно, сквозь тихий, полный горечи смех, и этот тихий ответ отозвался оглушительным громом в ее душе. Жив… Слава Богу, жив! Она сжала его руку крепче, словно боясь, что он ускользнет, растает в этой гнетущей больничной тишине, оставив ее одну в этом мире, полном боли и отчаяния. Катя наклонилась к нему, стараясь уловить каждое его слабое дыхание, каждое едва заметное движение. – Я здесь, Сева. Я рядом. Всё обязательно будет хорошо! Мы обязательно поедем домой, только позже. Когда ты поправишься, – шептала она, словно повторяла заученную молитву, вкладывая в каждое слово всю свою любовь и надежду. Она чувствовала, как его слабая рука пытается сжать ее в ответ, и это едва ощутимое касание стало для нее самым сильным проявлением любви и жизни, единственной нитью, связывающей ее с этим миром. – Конечно, будет. Только где же твой жених? – Катя вздрогнула от неожиданного вопроса Севы. В горле пересохло, и она почувствовала острую необходимость что-то ответить, но слова застревали, как кость поперек горла, не давая ей говорить правду. "Даня… где же Даня?" Вопрос повис в сгустившемся воздухе, обжигая ее своей правдивостью. Как объяснить брату отсутствие человека, который должен быть рядом в эту трудную минуту, поддерживать и помогать? Как рассказать о том, что между ними произошло, когда сама до конца не понимала, что натворила, как допустила такое? – Он… он скоро придет, Сева. У него дела, понимаешь? Но он очень переживает за тебя, – прошептала она, чувствуя, как лживые слова жгут ей язык, словно раскаленное железо. Ей хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть разочарования в глазах брата, не обманывать его. Но Сева, казалось, не заметил ее замешательства, был слишком слаб и утомлен. Он просто слабо улыбнулся и закрыл глаза, утомленный болезнью и лекарствами, погружаясь в забытье. Через несколько долгих, мучительных часов, выйдя из больницы, Катя увидела Даню. Он стоял в стороне и напряженно звонил кому-то. Благодаря слишком громкому динамику, Кате не составило труда невольно услышать обрывки разговора, каждое слово разило ее, как удар хлыста. – Роман Викторович, надеюсь, я вас не отвлекаю? – Даня продолжал говорить не очень громко, своим обычным голосом, но в нем чувствовалась сдерживаемая ярость. В трубке повисло молчание, но Роман быстро сориентировался. – Даниил? – послышался удивленный голос с другого конца трубки, – не думал, что вы осмелитесь позвонить. С нашей последней встречи в кафе вместе с вашей невестой, я уже потерял надежду на связь, – его фраза была больше похожа на саркастическую насмешку. – Я хотел бы узнать немного про того мужчину, что был с тобой. Михаил Воронцов, кажется, – Катя буквально чувствовала, как Даня закипает от ярости, как его переполняют ревность и обида. В тот момент Катя начала проклинать все, что произошло за последние сутки. Девушка отчаянно жалела обо всем сказанном жениху, просила его мысленно остановиться, не начинать скандалить, не предпринимать никаких опрометчивых действий, но он, словно обезумев, решил дать волю своим эмоциям. – Воронцов? – протянул Роман, в его голосе послышались отчетливые нотки настороженности. – Зачем тебе это, Даниил? Не думаю, что тебе стоит соваться в это дело. Катя затаила дыхание, чувствуя, как ледяной ужас сковывает ее тело. Она чувствовала, как напряжение сгущается в воздухе, становясь почти осязаемым, как будто вокруг них образовался невидимый кокон из страха и мрачных предчувствий. Сердце бешено колотилось в груди, моля, чтобы Даня одумался, остановился, чтобы не копал глубже в эту опасную, темную яму. Она знала, что за этим Воронцовым скрывается что-то темное, зловещее, что-то, что может безвозвратно разрушить их хрупкий, израненный мир. – Мне нужно знать, – глухо произнес Даня, его голос был полон решимости, но Катя слышала в нем и отголоски затаенного страха, тревогу за будущее. – Это важно. Роман надолго замолчал, словно взвешивая все «за» и «против», оценивая возможные последствия. Она молила про себя, чтобы он не говорил ничего, чтобы просто повесил трубку и оставил их в блаженном неведении. Но она знала, что это бесполезно, несбыточно. Даня уже принял бесповоротное решение, и его ничто не остановит, он пойдет до конца. Она просто хотела защитить его, уберечь от надвигающейся опасности, но понимала, что в этот раз это выше ее сил, она бессильна. Беспомощность сдавливала ей горло, не давая произнести ни слова, оставалось только ждать и молиться о чуде. – Ладно, – наконец, после мучительной паузы сказал Роман, его голос звучал устало и обреченно. – Но запомни, Даниил, я тебя предупреждал. Ты играешь с огнем, сам того не понимая. Михаил Воронцов – мультимиллионер, владелец собственной, процветающей корпорации. Последний год его бизнес уверенно пошёл в гору, принося баснословную прибыль. А сейчас он собирается переходить на совершенно новый уровень. Недавно, в узком кругу, говорилось, что у него на горизонте маячит выгодный контракт, и чтобы получить этот контракт – ему необходимо срочно жениться. Михаил – человек целеустремлённый, спокойный, расчётливый и обстоятельный. Он всегда добивается того, чего хочет, любыми способами, не останавливаясь ни перед чем. Так что скоро увидим его избранницу, да и на свадьбе погуляем… – сквозь помехи донесся издевательский смех Романа. -  Хватит! – выдохнул Даня, словно из него выпустили весь воздух, и с глухим стуком ударил кулаком по капоту. Связь оборвалась. Катя вздрогнула. Слова Романа ворвались в ее душу ледяной бурей, опаляя и сковывая сердце невыносимым холодом. Хотелось закричать, взмолиться о тишине, но крик застрял в горле, превратившись в жалкий, беззвучный стон. Уверенность в голосе Романа резала слух. Словно он знал коварный расклад Воронцова. Но Катя чувствовала, нутром понимала: Миша не стал бы делиться своими планами. Планами… о ней! Ярость медленно закипала в ее венах. Он был настолько самоуверен, что заранее знал ее ответ! Нет, и еще раз, чертово нет! Она не позволит распоряжаться ее судьбой, как пешкой в грязной игре. Тишина стала оглушительной. Только прерывистое дыхание Дани нарушало ее. Катя не знала, что сказать, какие слова подобрать, чтобы хоть немного облегчить его страдания. Любое слово казалось фальшивым и неуместным. Ей оставалось лишь ждать, когда буря в его душе немного утихнет, и тогда она сможет осторожно прикоснуться к его раненому сердцу. Она тихонько взяла его руку в свою. Его пальцы были холодными и напряженными. Катя крепко сжала его ладонь, передавая ему всю свою любовь и поддержку. - Мы справимся, Даня, без посторонней помощи… - прошептала она, нежно обнимая. - Мы обязательно справимся. Я люблю тебя…. И всегда буду  с тобой.