Самое главное

Катя пришла домой и села напротив Дани, чашка недопитого латте дымилась на столе, словно последнее напоминание об их общем тепле. Даня сидел за компьютером и исправлял какие-то рабочие документы. Слова, которые она обдумывала по дороге домой, застревали комом в горле, душили, не давая вдохнуть полной грудью. Она смотрела в его добрые, открытые глаза, полные надежды и любви, и чувствовала, как сердце разрывается на части от осознания того, какую боль ей сейчас предстоит причинить. - Даня, мне так жаль, – прошептала она, голос дрожал, словно осенний лист на ветру. Он нахмурился, оторвался от документов, но ничего не сказал, ожидая продолжения. С каждым его молчаливым взглядом, Катя чувствовала, как вина сжимает ее тисками, обвивая все существо. Она глубоко вздохнула, собираясь с духом. - Мы… мы не можем продолжать. Я не могу стать твоей женой. - Голос прозвучал чужим, словно принадлежал кому-то другому, а не ей, Кате, которая мечтала об этой жизни с ним. В его глазах вспыхнуло недоумение, сменившееся болью. - Что? Что случилось, Кать? Я что-то сделал не так? - Он наклонился ближе, пытаясь поймать ее взгляд, будто надеясь найти в нем ответ, объяснение этому внезапному кошмару. Слезы потекли по щекам Кати неконтролируемым потоком. - Ты не сделал ничего плохого, Даня. Ты хороший. Проблема во мне. - Она замолчала, не зная, как объяснить ему то, что терзало ее душу несколько последних дней. - Я… я не могу быть честной с тобой, если останусь. И я не могу жить во лжи. Наступила тягостная тишина, нарушаемая лишь тихим плачем Кати. Даня откинулся на спинку, словно от удара в грудь, смотрел на нее, но, казалось, не видел. Его лицо было бледным, а в глазах плескалась растерянность и невыразимая печаль. - Я не понимаю, – прошептал он, его голос дрожал. - Что это значит? Что ты имеешь в виду? Катя всхлипнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони. - Я… я не могу тебе сказать. Это слишком сложно. Просто поверь мне, Даня, так будет лучше для нас обоих. Особенно для тебя. Он покачал головой, не веря своим ушам. - Лучше для меня? Катя, как это может быть лучше для меня? Я видел в тебе свою жизнь, свое будущее! Как ты можешь просто вот так все разрушить? Ее сердце сжалось от его слов. Она хотела обнять его, сказать, что ей тоже больно, но понимала, что не имеет права прикасаться к нему, не имеет права давать ложную надежду. - Я знаю, Даня. И мне очень жаль. Прости меня, пожалуйста. Я не достойна тебя. - Она встала из-за стола, собираясь уйти, но не могла оторвать взгляд от его разбитого лица. — Я хочу знать, почему ты уходишь. Я имею на это полное право! Скажи, это всё из-за твоего брата? — срывался с уст Дани, он вскочил на ноги, его голос звучал как гром среди ясного неба. На мгновение Катя съёжилась, стараясь продолжать играть свою роль, пряча бурю эмоций внутри. — Или, быть может, это из-за Воронцова? Кать, мы вместе преодолели столько преград, а теперь ты просто растаптываешь всё это под ногами! Не смей так поступать! Ты моя! Я не отпущу тебя! Он преодолел расстояние между ними, больно сжимая Катину руку. В его глазах вспыхнула злость, настоящая ненависть, и это было то, чего она боялась больше всего на свете. — Даня, мне больно, — ее разум выходил из-под контроля, эмоции предательски вырывались наружу, словно дикие звери. — Пожалуйста, успокойся, — уже молила она, прося его отпустить руку. Но Ланцов лишь сильнее сжимал её, причиняя невыносимую боль — и душевную, и физическую. — Или ты нашла мне замену? — грубо произнес он, толкая Катю назад. Инстинктивно она схватилась за то место, где когда-то находилась его рука, не в силах поверить, что он способен на такое. — Что ты несёшь? — Я ломал голову, почему ты так изменилась. Ты уже давно не та девушка, которую я полюбил. Но я не позволю тебе унизить меня. Я никогда не дам тебе этого сделать! — Может, я и не совершила ошибку, — шепотом произнесла Катя, вглядываясь в тёмные тени, не осознавая всей опасности момента. Ланцов был способен на всё ради своей цели. Новая волна переживаний накрывала её, и тревога Дани лишь усиливала этот душевный шторм, заставляя сдерживать еле уловимый всхлип. Неужели всё должно было так закончиться? Внутри неё закипало странное чувство — она не была в безопасности. Мысли мчались к человеку, который мог бы ее защитить. Не так давно этим человеком был Даня, но теперь страх начинал подступать к её сердцу. Она сделала ещё шаг назад, сжимая губы и не веря его словам. Каждый звук, что произносил он, обжигал, как кислота, и её тело словно отказывалось подчиняться. Остановившись, она пыталась унять эту жгучую боль, проникающую в самое сердце. Подняв голову, Катя встретила взгляд Данин. Его глаза сверкали огнём, полные ярости. Он сжимал кулак так сильно, что казалось, в нём заключена вся тяжесть мира. В этот миг Катя поняла — всё гораздо хуже, чем она могла представить. Некоторое время он оставался неподвижным, его взгляду была свойственна враждебность, как у хищника, готового к атаке. А она, изо всех сил пытаясь вырвать руку из его твердой хватки, чувствовала, как мир вокруг них погружается в хаос. — Ты любишь меня? — резко спросил он, не позволяя ей вырваться из его объятий. В голове Кати царил хаос: она не понимала, к чему это всё ведёт. Она лишь неуверенно кивнула, ожидая его решительных шагов. — Тогда ты должна немедленно сказать это вслух. И отказаться от своей безумной идеи. Кому ты будешь нужна лет через пять? Сиротинушка, у которой за плечами только школа! Мы могли бы построить прекрасную жизнь вместе. А без меня ты не справишься... — Нет! — её голос задрожал, как будто в нём боролись страх и отчаяние. — Нет! Нет! Нет! — выкрикнула она, вырываясь из его захвата. — Что ты хочешь сделать? Ударить? Так бей! Или снова изнасилуешь? — её слова были наполнены болью и гневом, отражая всю глубину её отчаяния и желание освободиться от этого кошмара. Он стоял, ошеломлённый её реакцией, как будто резко выключили свет в комнате. К его горлу подступила застывшая тишина, с каждой секундой становившаяся всё более гнетущей. Он не ожидал, что её слова, полные ненависти и боли, ранят его сильнее, чем любой физический удар. Вместо того чтобы крепче сжать её, он отпустил, как будто от её гнева можно было обжечься. В его сердце начали закрадываться сомнения, которые он так не хотел испытывать. - Катя, – он схватил ее за руку, его хватка была слабой, молящей.  - Пожалуйста, не уходи. Дай мне шанс понять. Дай мне шанс все исправить. Завтра мы поедем в ЗАГС, назначим точную дату свадьбы. С огромным усилием Катя высвободила свою руку из его хватки. - Прощай, Даня, – прошептала она и, не оборачиваясь, быстрым шагом вышла из дома, оставив его одного в окружении обломков их разбитой мечты. На улице она остановилась и, прислонившись к стене дома, разрыдалась в голос. Ее мучила совесть, терзала вина, но она знала, что поступила правильно. Ей было необходимо разорвать эту порочную связь, чтобы спасти брата, чтобы дать Дане шанс на настоящее счастье, которое она ему, к сожалению, дать не могла. Она надеялась, что со временем он поймет ее решение и простит. Но сейчас, в этот момент, она чувствовала лишь невыносимую боль и пустоту. *** Нет ничего страшнее тех чудовищ, что выползают из темных закоулков души, где разум – податливая глина, готовая принять облик любой муки: от мимолетной тени разочарования до всепоглощающего отчаяния, способного выжечь сердце дотла, превратить жизнь в пепел, посеять семена лютой ненависти к себе. Именно это и произошло с Катей. Она выронила из рук нити собственной судьбы, запуталась в липкой, удушающей паутине лжи и непростительной глупости. Ах, если бы она могла заглянуть в этот кошмар, предвидеть этот немыслимый финал… Если бы знала, куда приведет ее эта предательская тропа… Когда-то, в наивном детстве, Катя, словно хрупкий подснежник, лелеяла мечту о счастье, видела себя принцессой в сияющей диадеме, стоящей у алтаря рядом со своим принцем. Идеальный мужчина, с глазами, полными бездонной любви, облаченный в белоснежный костюм. Разве не об этом мечтают все девочки в нежном возрасте пяти лет? Но детские грезы развеялись, словно утренний туман, безжалостная реальность обрушилась на нее всей своей чудовищной тяжестью, и теперь ей предстояло жить с этим невыносимым бременем. Истерический смех, вырывающийся из самой глубины истерзанной души, терзал ее, заставляя отчаянно желать разорвать клетку ребер, лишь бы выпустить эту пытку наружу. Ночами будил леденящий душу холод безысходности и мучительный кашель, выворачивающий душу наизнанку. Болезнь ли это, или эхо нестерпимой боли, она не знала. Сердце сжималось от первобытного ужаса при осознании собственной ничтожности, превратившей ее в безвольную пешку в жестокой, безжалостной игре судьбы. Всем было глубоко безразлично ее отчаяние, ее тихий, но отчаянный крик. Она не несла прямой вины за этот кошмар, но и бессильна была что-либо изменить. И тогда единственным спасением оставалось лишь зарыться в подушку, тонуть в бездонном море слез и молить о скорейшем забвении, прежде чем безумие окончательно поглотит ее, растворит в своем мраке. Она предстала перед любимым человеком в чудовищном, отвратительном обличии – безжалостной твари, хладнокровно разрывающей чужие чувства на лоскуты. Предала светлое доверие Дани, променяв его на… Брата? или Этого напыщенного, самодовольного индюка, прогнившего от гордыни и эгоизма? На свою жизнь, обреченную на вечное, нескончаемое несчастье? Обменяла все, абсолютно все, но на что? На зияющую пустоту, разъедающую изнутри, на осознание непоправимой, чудовищной ошибки, отравляющей каждый вздох, каждое мгновение ее существования? Должно быть, существовали и другие пути, другие решения, но избран был наихудший, самый мучительный, самый предательский. Даже спустя три долгих, мучительных дня Катя не могла постичь, что ею двигало в тот роковой миг, когда она совершила это непоправимое. Скорее всего, это было безумие, временное затмение, вызванное всепоглощающим отчаянием, ведь ни о какой логике и речи быть не могло. Ею двигал лишь животный, всепоглощающий страх за брата, чье здоровье угасало на глазах, а она была бессильна что-либо предпринять. Катя чувствовала, как разум ускользает от нее, неумолимо погружая в пучину мрака, в бездну отчаяния! С того самого момента, как Даня, с разбитым сердцем, наспех собрав вещи в дорожную сумку, с грохотом покинул дом и прислал ей сообщение, что больше туда не вернётся, она вернулась домой и больше не переступала порог. Еда казалась безвкусной, словно кусок резины, ноутбук пылился в темном углу, телефон был отброшен прочь, как ядовитая змея. Лишь голос врача изредка пробивался сквозь пелену отчаяния. Иногда робко звонила Маринка, словно опасаясь найти лишь безжизненную оболочку, жалкое подобие человека. А тот, чья поддержка была сейчас нужна как воздух, как спасительный глоток воды в пустыне, молчал, предал, вычеркнул из своей жизни, словно она была всего лишь досадной ошибкой. Несколько раз пальцы тянулись к телефону, желая набрать номер Дани, услышать его голос, но Катя буквально ловила себя за руку, выбивала аппарат из ладони, сворачивалась в клубок, чтобы не закричать, не разразиться рыданиями, захлебываясь в невыносимой боли. Четыре дня заточения протекли как в кошмарном бреду, и вот, словно вестник из иного мира, явился курьер с безликим, толстым конвертом. Бросив на него взгляд, полный тоски и раздражения, она приняла коричневый пергамент дрожащей рукой, судорожно придерживая накинутый на плечи пончо, словно пытаясь спрятаться от всего мира. Её измученное состояние, эта шаткая грань между жизнью и тенью, не ускользнула от внимательного взгляда курьера. Легкий наклон головы, робкий вопрос, полный искреннего участия: - С вами всё в порядке? - Лишь тогда Катя увидела в отражении его глаз собственное лицо – маску зомби с провалами теней под глазами, бледной, как полотно, кожей и искусанными в кровь губами. С трудом выдавив подобие жалкой улыбки, она пробормотала нечто невнятное и поспешно захлопнула дверь, отгородившись от сочувствия, которое ранило больнее ледяного холода, воцарившегося на улице. Устало прикрыв глаза, она сильнее закуталась, ища хоть какое-то подобие утешения, кроху тепла. Добравшись до дивана, Катя принялась вскрывать конверт, не имея ни малейшего представления о его отправителе, хотя… в глубине души она уже знала ответ, предчувствовала неминуемое. Содержимое вызвало приступ истерического смеха, сквозь который пробивались рыдания, словно плотина прорвалась под напором бушующего горя. На первой странице красовалась витиеватая надпись, но взгляд цеплялся лишь за одно слово, словно клеймом выжженное на самом сердце: «Брак». Очередной всхлип вырвался из груди, словно крик отчаяния. Только сейчас, словно сквозь пелену, до неё доходила вся трагическая серьезность происходящего. Пробежав глазами первые страницы договора, который ей предстояло подписать, Катя почувствовала, как задыхается в этих проклятых четырех стенах, словно они сжимаются, грозя раздавить ее. Распахнув окно, она жадно вдохнула ледяной воздух, словно пытаясь унять дрожь, охватившую всё тело, вырваться из этого кошмара. Она не находила себе места, терзаемая мыслями о том, что всё могло сложиться иначе, если бы она не позволила страху парализовать её волю, сломать ее дух. Даня… Даня был готов поддержать её, стать её опорой, её щитом, ее верным рыцарем. Но она струсила, предала не только его, но и саму себя, свою любовь, свою мечту о счастье. Чтобы выжить в этом безжалостном, жестоком мире, нужно лишь одно – не позволять себе привязываться ни к кому, не открывать свое сердце. Иначе не избежать этой удушающей, невыносимой боли, которая выпьет все до дна, не оставив ничего, кроме пустоты и отчаяния. Никого нельзя допускать слишком близко к сердцу, иначе оно будет разорвано на части. Катя поклялась себе: она станет женой Воронцова, но никогда, ни за что на свете не позволит ему причинить себе боль, не позволит ему коснуться ее души. Ему нужна лишь красивая марионетка с титулом «жена», а ей – безопасность для брата, его жизнь и благополучие. Остается только молить небеса, чтобы чувства к Дане угасли, развеялись, словно дым, и не терзали ее душу до конца дней, не отравляли ее существование. Катя криво усмехнулась, чувствуя себя отвратительной предательницей. Выходит, она играла в любовь, обманывала и манипулировала. Растоптала чужое любящее сердце, которое когда-то билось только ради нее, сжигаемое пламенем страсти и безграничной любви к ней. Чтобы хоть как-то укрыться от терзающих душу мыслей, Катя дрожащей рукой набрала номер врача Севы. — Здравствуйте… могу ли я увидеть брата? — Голос звучал словно хриплый шепот, в котором едва теплилась жизнь. Услышав долгожданное "да", она, не теряя ни секунды, побежала в ванную. Зеркало безжалостно отразило исхудавшее лицо с огромными, фиолетовыми провалами под глазами, серый оттенок кожи и взгляд, полный невыносимой муки. Теперь Катя поняла, почему курьер шарахнулся от нее, как от привидения. Самой стало жутко от того, до чего она себя довела. И это, казалось, лишь предвестие бури, ведь нервы уже звенели, натянутые до предела. С дрожью в руках достала косметичку и вывалила все содержимое на столик. "Нужен шпатель", – пронеслось в голове, – "чтобы хоть как-то скрыть это лицо, истерзанное слезами". Неимоверными усилиями, потратив целую вечность, она попыталась наложить макияж, но даже под слоем косметики сквозь нее проступала бездна отчаяния. Глаза предательски выдавали бушующие внутри нее мысли. Вызвав такси, Катя подошла к шкафу. Глубокий вздох сорвался с губ, когда она провела рукой по висящей одежде. Необъяснимое, дикое желание разнести все вдребезги, выплеснуть всю боль, обуяло ее. Но, собрав остатки сил, она лишь взяла с полки первую попавшуюся одежду, словно пытаясь спрятаться за привычной маской. На улице висела зябкая сырость. В больнице ее встретил врач. Его лицо выражало такую же усталость, как и ее собственное, и это заставило сердце болезненно сжаться. В голову, словно назойливые мухи, снова полезли тревожные мысли. Но, раз он разрешил увидеться с Севой, значит, есть надежда… Белые стены больницы давили со всех сторон, словно она оказалась в ловушке. Катя с детства боялась людей в белых халатах. Неподдельный, животный страх охватывал ее, когда они произносили: "Не волнуйтесь, все будет хорошо". — Скажите… что-то случилось? — Ничего серьезного, — прозвучал его немного невнятный ответ, привлекая ее внимание еще сильнее. Сердце бешено заколотилось, а шаг невольно участился. — Вы не упоминали, что передали ответственность за оплату операции другому человеку. Когда мне позвонили и сообщили, что оплату произведет близкий Вам человек, я ожидал, что это будет Даниил…. — Прошу, не касайтесь этой темы. Я и без Вас знаю, как это выглядит со стороны. Но оправдываться я не намерена. Деньги поступили? Отлично. Выполняй свою работу. Остальное это моё личное дело. Ее слова резанули, словно осколки стекла. В них не осталось и следа от прежней наивности, той хрупкой невинности, что так трогала душу. То, что когда-то казалось спасением, обернулось лишь горькой иллюзией. Прежде Катя бы извинилась, заискивающе заглядывая в глаза, но теперь… Теперь она развернулась, словно сломленная кукла, и вошла в палату Севы. Тишина здесь была почти осязаемой, нарушаемая лишь монотонным писком кардиомонитора. — Сева, — прошептала Катя, шагнув вперед. — Сестренка, привет! Где ты пропадаешь? Я уже начал волноваться. — Прости меня, пожалуйста… — голос дрожал, словно осенний лист на ветру, выдавая бурю, бушевавшую внутри. Катя опустилась рядом с ним на стул, осторожно взяв его ладонь в свою. Как же сильно ей хотелось прижаться к нему, выплакаться, рассказать обо всем, что терзало ее сердце! Но она не могла. Не имела права обременять его своими проблемами. Слезы предательски покатились по щекам, обжигая кожу. — Катька, что случилось? Кто тебя обидел? — он внимательно оглядел ее, и в его глазах мелькнула тревога. — Что произошло? Я всего пять дней тебя не видел, а ты… исхудала, словно тень! — Это не важно, главное, что с тобой все хорошо, — выдавила она натянутую улыбку, стараясь скрыть боль. Еще долго Катя сидела, не в силах поднять голову, а Сева, не отрываясь, смотрел на нее, ожидая объяснений. Не выдержав этого взгляда, Катя опустилась на корточки, стараясь отвлечься. И тут ее взгляд упал на столик, где стояла стопка Севиных любимых комиксов. Какое-то недоброе предчувствие кольнуло сердце. Резко поднявшись, Катя шагнула к ним. — Кто их прислал? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Это не важно. Операция оплачена, скоро я поправлюсь, и все будет как прежде, — попытался он успокоить ее, но слова его прозвучали фальшиво. — Тебе даже не интересно, где я взяла такие деньги? — Катя видела, как он вздрогнул. Сева отвел взгляд, словно пойманный с поличным, и опустил глаза. Горькая усмешка тронула губы Кати. Теперь она знала, кто прислал эти комиксы. Рухнули последние надежды, что это был Даня. Воронцов позаботился обо всем. Даже Севе успел промыть мозги. — Он приходил сюда? — Кать, — виновато прошептал Сева. Катя отвернулась, чтобы он не увидел ее слез. Неужели Воронцов контролировал каждый ее шаг? Преследователь. Маньяк. И как она могла так влипнуть? — Что он тебе сказал? — Катя уперлась руками в подоконник, пытаясь унять дрожь. Она знала, что он не ответит. — И что ты теперь о нем думаешь? — Твой Михаил… нормальный человек, целеустремленный, серьезный. Он сказал, что вы давно знакомы и он решил нам помочь. Еще он говорил о твоей ссоре с Даней. Это правда? Все так и было? Или… он тебя заставлял? — Нет. Не заставлял, — равнодушно проговорила Катя, давясь слезами. — Просто… я поняла, что больше не люблю Даню. Может, и никогда не любила. Это была просто привычка. Произнести эти слова оказалось не так уж и сложно. Даже… привычно? Катя повернулась к брату и встретила его полный сочувствия взгляд. — Кать, я не могу принять такую жертву. Нам не нужна его помощь. Да, мне Даня никогда не нравился, но ты не должна идти против себя. Если ты не хочешь… не надо. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Ты ничего ему не должна, — с тревогой говорил Сева, но Катя лишь отчаянно мотала головой. Он ничего не понимал. — Уже должна, — сухо ответила она. — Если ты сама не хочешь быть ему обязанной – разорви все договоренности, пока не стало слишком поздно. Я не хочу, чтобы ты собой жертвовала. Катя подошла к окну, всматриваясь в унылый, серый пейзаж. Дождь усилился, барабаня по стеклу в унисон с отчаянием, рвущим ее душу на части. Она чувствовала себя пешкой в чужой игре, марионеткой, которой дергают за ниточки. Гнев клокотал внутри, смешиваясь с обидой и горьким осознанием собственной беспомощности. Как она могла позволить Воронцову настолько глубоко проникнуть в ее жизнь, что теперь он распоряжался даже судьбой ее брата? Сердце разрывалось от боли за Севу. Он отчаянно пытался поверить в ее ложь, в ее показное безразличие к Дане. Катя заставила себя улыбнуться, повернувшись к брату. Она хотела еще что-то сказать, но ее прервал раздражающий звук звонка из кармана. Катя поморщилась, уже готовая сбросить вызов назойливому абоненту. Но, взглянув на экран, застыла в ужасе. Сердце бешено заколотилось, по телу пробежали мурашки. Даня. Она не могла ответить, но и сбросить звонок не хватало смелости. Сева смотрел на нее вопросительно, пока Катя боролась с собой. В итоге, она выключила вибрацию и отложила телефон. Она не была готова с ним разговаривать. – Не волнуйся, Сева. Все хорошо. Я делаю то, что хочу. Просто поверь мне. Она подошла к нему и крепко обняла, стараясь передать всю свою любовь и поддержку. В этот момент Катя чувствовала себя абсолютно опустошенной, словно из нее выкачали все жизненные силы. Но она знала, что должна быть сильной ради Севы, ради их будущего. Когда пришло время уходить, Катя не могла заставить себя отпустить его руку. В ее глазах стояли слезы, которые она отчаянно пыталась сдержать. Сева слабо улыбнулся, погладив ее по щеке. – Все будет хорошо, Кать. Я знаю, ты справишься. Я верю в тебя. Катя улыбнулась в ответ, и вдруг с невероятной остротой осознала, что теперь ей все равно, что будет с ней. Она смогла бы пережить многое, но только не потерю Севы. Ей было уже плевать, как она посмотрит в глаза Дане, как сможет взять за руку Воронцова и прожить с ним пять долгих лет. В тех бумагах была четко сформулирована мысль — они должны прожить в браке минимум пять лет. До истечения срока развод возможен только если его захотят оба. Таков был главный пункт договора. Выскользнув из больничных стен, Катя замерла у светофора, вглядываясь в окружающий мир. Длинная вереница исторических зданий, гордость города, казалась чужой. Та же улица, бурлящая толпой, те же уютные кафе, манящие туристов… Когда-то ее сердце замирало от восторга перед этой архитектурой. Сейчас же душная волна подступала к горлу, заставляя мир плыть перед глазами. Глубокий вдох – и ничего. Улица, когда-то нашептывавшая сказки, теперь казалась безжизненной декорацией. Слабая улыбка тронула губы, вызванная воспоминаниями, но они не отзывались теплом. Словно кто-то выкрал все краски, оставив лишь серый холст. Вдруг Катя осознала: она устала. Устала от этого города, от этих лиц, от непосильной ноши ответственности. Хотелось сорваться с места, исчезнуть. Погруженная в пучину мыслей, она и не заметила, как ноги принесли ее к офису Дани. Бессознательное стремление привело сюда, словно намекая: разговор неизбежен. Ведь как же сильно она тосковала по нему! Но заледеневшая совесть сковывала каждый шаг, а разъедающее чувство вины лишало дара речи. Она топталась на месте, нервно теребя край шарфа, словно пытаясь ухватиться за ускользающую нить надежды. Минута тянулась вечностью, и вот Катя уже решительно направлялась ко входу в здание. В голове лихорадочно проносились обрывки маршрута к его кабинету. Мысленно проложив путь, она выдохнула. В воображении уже возникла строгая женщина на ресепшене, требующая объяснений. Катя знала, что внутренне не готова к этому разговору, но нужно было положить конец этой невыносимой муке, этой грызущей тоске. Убедиться, что он презирает ее. Чтобы ничто больше не держало. — Екатерина Тихомирова? Этот вопрос заставил ее остановиться, словно поразил громом. Вот и новая преграда. Голос прозвучал позади. У Кати не хватило сил обернуться. Она застыла, в отчаянной надежде, что это всего лишь плод ее воспаленного воображения. Но тяжелые, уверенные шаги по асфальту развеяли иллюзии. — Да, вы что-то хотели? — спросила Катя, повернувшись лицом к говорящему. Мороз продрал кожу от его подчеркнутой официальности. Перед ней стоял высокий мужчина лет сорока, с крепким телосложением, облаченный в черный костюм. За его спиной возвышался огромный черный автомобиль. — Меня зовут Алексей, я личный водитель Михаила Сергеевича в этом городе. Слова обрушились на Катю, словно ледяной душ. Имя прозвучало как приговор. — И что вам надо? — выдохнула она, чувствуя, как в груди поднимается волна паники. — Михаил Сергеевич ожидал, что вы придете к этому зданию. Мой приказ – не позволить вам посетить этот офис и доставить вас обратно домой, — отрезал он, сохраняя безупречную осанку. Катя вновь нервно закрутила шарф в руках, проклиная эту привычку. — Мне нужно поговорить с одним человеком. Это важно. — Никак нет, Екатерина. Моя задача – обеспечить вашу безопасность и доставить вас в целости и сохранности. Михаил Сергеевич беспокоится о вас и не допустит, чтобы вы подвергали себя риску. Катя почувствовала, как к горлу подступает ком обиды и разочарования. Все ее планы, надежды, все, ради чего она преодолела этот путь, рушились в одно мгновение. Неужели она настолько слаба, что даже не может самостоятельно принять решение, увидеться с тем, с кем так жаждала поговорить? Ярость вспыхнула внутри, но тут же угасла, сменившись отчаянием. Она так устала от этой вечной опеки, от этой золотой клетки, в которой ее держали из лучших побуждений. — Вы не понимаете, это очень важно для меня, — прошептала Катя, пытаясь сдержать слезы, готовые вот-вот хлынуть из глаз. — Я должна это сделать, это моя жизнь, моя возможность… Алексей оставался невозмутим, словно высеченный из камня. В его глазах не было ни капли сочувствия, только холодная, безупречная преданность своему хозяину. Он был лишь исполнителем, слепо следующим инструкциям. Безысходность сдавила сердце ледяными тисками. — Простите, Екатерина, но я не могу нарушить приказ, — ответил Алексей, оставаясь непоколебимым. — Позвольте проводить вас в машину. — Вы не имеете права мне указывать, — прошептала она, голос дрожал от переполняющих эмоций. — Это моя жизнь, и я сама буду решать, что мне делать. Пожалуйста, — взмолилась Катя, — поймите, это очень важно для меня. Мне необходимо увидеться с этим человеком. Я обещаю, это займет всего несколько минут. Просто дайте мне шанс. Может быть, в глубине души этого холодного человека таится хоть капля сочувствия? Может быть, он способен понять боль и отчаяние? Катя смотрела на него с надеждой, моля о милосердии, которое, казалось, навсегда покинуло её жизнь. Алексей молчал, и это молчание давило сильнее любых упреков. Казалось, время остановилось, пока Катя ждала его ответа. В горле пересохло, а в груди поселился ледяной ком, предвестник нового приступа паники. Неужели все напрасно? Неужели Воронцов настолько всесилен, что способен контролировать каждый вдох, каждое решение? Катя собрала остатки воли в кулак и сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Вблизи Алексей казался еще более неприступным, его лицо – маской безразличия, за которой, может быть, все же скрывалось что-то человеческое. "Почему он так жесток? Неужели он не понимает, что творит?" - отчаянно проносилось в голове. Хотелось докричаться до него, заставить почувствовать хотя бы малую толику той боли, что разрывала изнутри. — У вас есть сердце? — тихо спросила, вкладывая в эти слова всю свою надежду и отчаяние. — Вы когда-нибудь любили? Теряли? Боялись? Пожалуйста, просто представьте себя на моем месте. Только на минуту. Представьте, что у вас отняли самое дорогое, самое важное… И что единственный шанс вернуть это – вот он, прямо перед вами. Вы бы стали колебаться? Вы бы позволили кому-то встать у вас на пути? Слезы, наконец, прорвались наружу, обжигая щеки горячими струйками. Катя уже не пыталась их скрыть. Пусть видит её слабость, её боль, отчаянную потребность в справедливости. Пусть знает, что его шеф разрушил жизнь, а он может стать тем, кто поможет ее склеить. — Екатерина, Михаил Сергеевич будет недоволен, если вы ослушаетесь его просьбы. — Просьбы? — раздался Катин слегла истеричный голос. - Когда просят – говорят «пожалуйста». А не пытаются запихнуть в машину и ограничивают свободу. — Да, он просит Вас не создавать проблем ни себе, ни Даниилу. И только Катя открыла рот, чтобы закончить этот спектакль, как Алексей направился прямо к машине. Он открыл дверь автомобиля. Мужчина стоял прямо и гордо, явно дожидаясь Катю на место пассажира. И ей ничего не оставалось, как повиноваться. Было больно, но, может, так даже лучше. Хотелось уже смеяться от абсурдности ситуации. — Когда он прилетает? — небрежно бросила Катя, когда водитель занял своё место. Он поправил зеркало заднего вида и хмыкнул. Видимо, он не особо блещет разговорной речью. Алексей молчал всю дорогу, не лишая возможности любоваться видом прекрасного города, от которого уже тошнило. Катя просто чувствовала настоящую безысходность, поэтому была готова бежать. Бежать даже с этим неприятным типом. — Я хочу заехать ещё в это место, — голос звучал уверенно, отчего становилось не по себе. — Куда? — Мне нужно к подруге, — первое, что пришло в голову. Нужно было сбросить этот хвост с себя. — Извините, но я не могу выполнить вашу просьбу, — коротко и ясно. Возмущением не было конца. Буквально трясло от этой ситуации. В голову пришла безумная идея: рассказать все Дане. Было понятно, что он не поймёт, но не придётся притворяться, не нужно будет играть в счастливую семью. Сильно ударив рукой по сидению рядом с собой, Катя прикрыла глаза. Когда же она успела так вляпаться? Агрессия сменилась странным чувством волнения. Девушка держалась руками за голову, медленно поднимая голову. В окне увидела некое движение недалеко от ее дома. Небольшая дорога проходила через все участки. Они ехали с одного края, пока другая белая машина тормозила с противоположной стороны. Катя устало вздохнула, понимая, что просто не осталось эмоций за сегодняшний день. — Кто это? — по привычке в слух произнесла, забыв про водителя. — Михаил Сергеевич. Глаза на лоб полезли. И, возможно, Катя меньше переживала, если бы не заметила черный «Nissan», который стоял вплотную к дому. А свет в гостиной так и твердил: «ты окончательно вляпалась».