Самое главное

Ледяной ужас пронзил Катю насквозь, сжимая сердце в тиски отчаяния. Машина замерла, и она вырвалась из вынужденного заточения, бросившись навстречу Воронцову. Он стоял, источая из себя самоуверенность, но эта улыбка резанула по сердцу, словно лезвием. Вся ярость, клокотавшая в душе, мгновенно угасла, оставив лишь зияющую пустоту. Гордость, любовь к себе – всё это рухнуло, потеряло всякий смысл. Сейчас ей нужна была правда, как воздух, как спасение от этой невыносимой муки. — Зачем ты здесь? Кто дал тебе этот адрес? Кто дал тебе право вторгаться в мою жизнь? — слова вырывались сбивчиво, захлебываясь в потоке чувств. Она не могла иначе, не могла сдержать этот крик души. — Спрашивай, не останавливайся, а то вдруг что-то забудешь... — устало бросил он, и этот ледяной тон обжег её сердце кислотой. Катя замерла, ошеломленная его хладнокровием. — Чья машина? Воронцов указал на машину Дани, словно пригвоздил её взглядом к месту преступления. Внутри Кати разверзлась бездна, где в предсмертной агонии бились два существа: ангел, молящий о пощаде, и демон, шепчущий о запретной правде. — Это… это не твоё дело, — прошептала она, и голос сорвался, словно тонкая нить. — У меня есть два дня! Два дня, чтобы вдохнуть полной грудью. И я проведу их так, как… как захочу! Ты не имеешь права так просто ворваться в мою жизнь, разрушить всё! Почему? Почему ты не попросил что-нибудь другое? Тебе обязательно было меня уничтожить?!- Голос дрожал, как осенний лист на ветру, выдавая тот всепоглощающий ужас, который она отчаянно пыталась скрыть за маской показной ярости. Внутри, в самой глубине души, кричала маленькая девочка, испуганная, потерянная, ищущая защиты в этом жестоком мире. Воронцов молчал, и это молчание давило свинцовой тяжестью, обжигало сильнее любых слов. В его глазах мелькнула тень, похожая на боль, на искреннее раскаяние, но Катя тут же отмахнулась от этой мысли, как от назойливой мухи. Он не мог чувствовать. Он не имел права! Сколько ночей она провела, захлебываясь в слезах, проклиная его имя, его существование? Сколько раз ей приходилось собирать осколки своего разбитого сердца, чтобы просто… выжить? — Два дня, — прошептал он, словно пробуя эти слова на вкус, словно они были ядом. — Два дня, чтобы ты поняла… чтобы ты вспомнила, что твоё место… рядом со мной. Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Мир вокруг поплыл, исказился. Внутри все сжалось от невыносимой боли, от дикого желания ударить его, закричать, выцарапать глаза! Но нельзя. Она больше не могла позволить себе быть слабой, беззащитной. Она должна была оградить себя от его разрушительной, всепоглощающей любви, от его жестокой игры, в которой она всегда проигрывала. — Не смей, — прошептала она, с трудом сдерживая поток слез, готовых хлынуть наружу. — Не смей говорить мне, что я должна делать. Ты… ты не имеешь права. Уходи. Просто… уходи. Воронцов шагнул ближе, и Катя отшатнулась, будто приняла удар в грудь. Его близость обжигала, но это тепло было лживым, призрачным. Иллюзия, которую он так искусно плел, чтобы вмиг развеять в прах. – Я знаю, тебе больно, – прошептал он, и в голосе звучала неприкрытая, рвущая душу мука. – Знаю, я причинил тебе невыносимую боль. Я никогда не хотел этого. Просто… так будет лучше для тебя, родная. Слезы хлынули потоком, обжигая щеки огнем отчаяния. Катя отвернулась, пряча от него свою слабость, свою уязвимость. – Хватит, – прошептала она, захлебываясь в рыданиях. – Просто уходи. Умоляю, оставь меня в покое… – Я не смог ждать, поэтому вернулся раньше, – словно не слыша мольбы в ее голосе, он продолжал смотреть на машину. Катя чувствовала, как силы покидают ее. – Я уеду отсюда только с тобой. Считай, твоя неделя закончилась. – Ты решил пораньше забрать мою свободу? – Глупая, я дарю тебе ее, а не отнимаю. В последний раз спрашиваю, чья это машина? – он развернул ее к себе лицом, испепеляя взглядом. Его глаза, словно острые кинжалы, пронзали ее насквозь. Катя не выдержала этого взгляда, полного муки и отчаяния, и отвела глаза, когда он не собирался этого делать. – Это машина Дани. – Оу, как неожиданно. Скажи, мне стоит бояться, что он явился вечером в дом моей будущей жены? – в его голосе звенел холодный металл, и по телу побежали ледяные мурашки. Катя опустила голову, раздавленная. – Перестань меня мучить. Я устала. Устала от тебя, устала от него. Эти дни были адом для меня. Уезжай, я должна все объяснить Дане еще раз, – спокойно проговорила она, устало потерев глаза, не заботясь о потекшем макияже. Катя сделала шаг к дому, но Миша схватил ее за локоть, впиваясь взглядом в ее правую руку. — Кое-чего не хватает, — прозвучало, как приговор, и он полез во внутренний карман пиджака, извлекая оттуда маленькую бархатную шкатулку. Катя невольно усмехнулась сквозь слезы, застывшие в глазах. Неужели он действительно сделает это сейчас? Его пальцы коснулись её ладони, и на его лице промелькнула натянутая улыбка. Миша, стараясь не касаться, надел ей на палец кольцо, словно оковы. Едва церемония закончилась, Катя вырвала свою руку, словно от огня. Сил на пререкания не осталось. Она развернулась, чтобы уйти домой, в свою прежнюю жизнь, но взгляд вновь упал на машину, припаркованную у дома. Так привычно было видеть его автомобиль здесь, что это стало частью пейзажа. Но Катя нервно вздохнула, понимая, что он не приехал просто так. Ещё недавно она жаждала этой встречи, мечтала прижаться к нему, но теперь это желание угасло, сменившись леденящим ужасом. Впереди её ждал самый страшный разговор в жизни. Лишь сейчас до нее начало доходить, что она больше не невеста Дани. Катя застыла, словно пораженная молнией, не в силах отвести взгляд от машины. Каждая клеточка её тела кричала о надвигающейся катастрофе, о моменте, который навсегда разделит её жизнь на "до" и "после". Сердце болезненно сжалось, перехватило дыхание, и ноги предательски ослабели. Неужели кошмар, которого она так долго боялась, вот-вот станет реальностью? Собрав волю в кулак, Катя, с дрожью в коленях, двинулась к Дане. Каждый шаг отдавался в голове тяжелым эхом, словно приближающийся смертный приговор. Сзади, как тень, следовал Воронцов. Слёзы безудержно текли по щекам, но Катя словно не замечала их. В душе она прощалась со своей прежней, безмятежной жизнью. Подсознание отчаянно требовало бежать, спрятаться, но Миша властно развернул её к двери, заставляя разобраться с "поклонником" его "будущей жены". Именно этого он добивался, отправив того курьера с конвертом. Рывком открыв дверь, Катя не заметила, с каким оглушительным хлопком она закрылась за её спиной. Она не хотела скандала, но скандал сам нашел её. — Катюша, любимая, что с тобой? Почему молчишь? Я извелся, обрывая телефон! Весь день, как на иголках, боялся самого страшного. То, что случилось… эту боль мы можем похоронить вместе, начать новую главу. Просто скажи мне хоть слово, прошу! – Даня ворвался в комнату вихрем, не давая ей даже вздохнуть. В глазах – искренняя, неподдельная тревога, но в сердце Кати не шевельнулось ничего, кроме ледяной пустоты. Либо пропасть отчаяния, либо стена безразличия. Даня по привычке сократил дистанцию, но тут же ощутил на себе ее отталкивающий жест. Катя знала: Миша за ее спиной, словно тень, пока еще не замеченный бурей Даниного гнева. Она опустила взгляд, предчувствуя неминуемый миг истины, самый страшный из всех. Увидев Воронцова, Даня окончательно потерял опору. Шаг назад, взгляд мечущийся между Катей и Мишей, словно ища ответы в их лицах. Катя почти физически ощущала, как волна ярости поднимается в нем. Слова застряли в горле, словно ком, не давая произнести ни звука. — Катюша, что… что это значит? Я ничего не понимаю! Михаил Сергеевич, что вы здесь делаете? – пролепетал он, шатаясь, словно от удара. — Где ты был? – вырвалось у Кати, в голосе – вызов и боль. – Почему ты исчез на целую неделю? — Ты сказала, что между нами все кончено. Раздавила меня в тот миг, Кать. Дышать не мог… – Даня нахмурился, голос сорвался, стал угрожающе громким. — Как я и сказал, мы можем забыть… — День нашей первой встречи, – оборвала она, стараясь не дрогнуть. Ей нужно, чтобы он возненавидел ее. Она должна разозлить его, выжечь из его сердца любую надежду. — Я не хочу забывать этот день, когда наши пути разошлись. По правде говоря, Дань, я никогда не любила тебя той любовью, о которой ты мечтал. Ты дарил мне столько тепла и заботы, за что я буду вечно благодарна, но мое сердце, увы, принадлежит другому. — Ночью из больницы раздался звонок… Твоему брату стало хуже, а ты, видимо, была слишком занята своими делами, — в его голосе клокотала обида, словно яд, отравляющий все вокруг. И тут Катю словно обожгло — она не просто отпустила его, она разбила его сердце на осколки. Бессилие сдавило горло, а отчаяние волной накрыло с головой. Она опустила взгляд, не в силах выдержать его боли. Беззвучно молила о том, чтобы никто не заметил дрожи, охватившей ее тело. Лишь спустя мгновение до сознания долетели слова: — Но сейчас с ним все в порядке. Врачи, которых я вызвал, сделали все возможное. Можешь не беспокоиться, мы в курсе его состояния, — Катя вновь ощутила, как почва уходит из-под ног. Сердце заколотилось, а в горле пересохло от ужаса. — Что? Я не знала… Мне никто ничего не говорил, — прошептала она, борясь с головокружением. Холод пронзил до костей, но глаза горели отчаянием. Сначала она украдкой взглянула на Даню, а затем перевела взгляд на Мишу, который, как ни в чем не бывало, стоял в стороне, с кривой ухмылкой наблюдая за происходящим. — Почему ты молчал? — спросила Катя, стараясь сохранить видимость спокойствия. — Мы с тобой все обсудили, помнишь? Это больше не твоя забота. Тем более, в твоем состоянии тебе бы все равно никто ничего не сказал, — ответил он, и в голосе его Катя услышала неприкрытую издевку. Разум отчаянно пытался сосредоточиться на Дане, игнорируя присутствие Воронцова, но тщетно. И тут Катя почувствовала, как мир вокруг начинает меркнуть. Инстинктивно схватившись за край подставки, она выдала себя. Даня, словно хищник, почуявший кровь, резко обернулся. В отчаянном порыве она выставила руку, пытаясь отгородиться от него, – в этот момент он казался не меньшим врагом, чем Воронцов. Катя продолжала смотреть на Мишу, ее лицо – застывшая маска отчаяния, а глаза – два бездонных колодца, вопили о невыносимой, разрывающей боли. В их глубине бурлил адский коктейль: мольба о милосердии, презрение к себе и окружающему миру, и животный, первобытный страх. — То есть, ты действительно веришь, что держишь мою жизнь в своих руках? Ты жестоко ошибаешься, — голос дрогнул, предав в самый неподходящий момент. Неужели возможно испытывать такую всепоглощающую, уничтожающую ненависть к другому человеку? Даня, словно почувствовав Катингу агонию, властно взял ее за плечи, разворачивая к себе. Он встал непробиваемой стеной между Катей и Мишей, заслоняя от его прожигающего взгляда. На мгновение Катя оцепенела, замерла в ужасе – в прошлый раз, под гнетом подобных эмоций, Даня едва не ударил её. Но сейчас в комнате был Воронцов… эта деталь меняла все, добавляя в этот хаос еще больше напряжения. — Ну же, жду с замиранием сердца твою пламенную речь, где ты будешь умолять ее не разбивать твое несчастное, истерзанное сердце, — холодно процедил Миша, предвосхищая мораль Дани. По коже пробежали ледяные мурашки, пронзая до костей. Словно парализованная, Катя наблюдала за разворачивающейся драмой со стороны, чувствуя себя лишь безучастным зрителем в темном, холодном зале кинотеатра, наблюдающим за чужой жизнью. — Михаил Сергеевич, мне все еще интересно, что привело Вас сюда? Неужели и Вы нашли в ней что-то… привлекательное? Разве Вас не ждут толпы жаждущих внимания дам в Вашем роскошном особняке? – ядовито выплюнул Даня, поворачиваясь к Воронцову. Катя устало вздохнула и шагнула вперед, стремясь остановить этот бессмысленный, болезненный фарс. Ничего, кроме новых, кровоточащих ран, этот разговор не принесет. На мгновение она прикрыла глаза, и в следующее мгновение преградила Дане путь. Между ними зияла пропасть, не только физическая, но и духовная, эмоциональная… — Этот спор… бессмысленен. Я сделала свой выбор, — сухо произнесла Катя, не желая смотреть в глаза Дане. Мысль рассказать ему всю правду, как утренний туман под лучами солнца, как только она увидела бывшего жениха. Как же теперь ее назовут за спиной? В голове всплыло одно единственное, оскорбительное слово. — Какой еще выбор? Какой, к черту, спор? Мне плевать, что ты там себе надумала, я тебя не отпускал, — эти слова заставили Катю поднять взгляд, полный боли и отчаяния. И снова, против воли, в голове промелькнуло сравнение. Миша говорил твердо, как сталь, безжалостно и решительно, а Даня… грубо и надрывно, словно кричал из самой бездны отчаяния, из самой преисподней. — Никто тебя и не спрашивал! — Чем ты ей мозги промыл?! – прошипел Даня, в каждом слове плеская ядом отчаяния. Он, казалось, только сейчас осознавал весь масштаб трагедии, всю глубину потери. – Она бы никогда… никогда не посмотрела на такого, как ты! Катя, движимая инстинктом, шагнула вперед, словно хрупкий, но отчаянный щит, загораживая собой Мишу. В её доме, в её сердце, не должно быть места насилию, не должно быть места этой злобе. В глазах Дани плескалась боль потери, и от него можно было ожидать чего угодно, он был непредсказуем в своем горе. — Не надо, – прошептала она, больше себе, чем им, боясь, что еще одно слово станет последней каплей. — Пусть скажет, – с ледяной усмешкой перебил Воронцов, выходя из тени, словно хищник, готовящийся к нападению. Он расставил руки, словно дирижер, готовый к симфонии боли. Катя нервно переступала с ноги на ногу, чувствуя, как нити контроля ускользают из её рук, словно песок сквозь пальцы. — С какой стати? – голос дрожал, но звучал твердо, пытаясь скрыть бурю эмоций. — С той, что я хочу, чтобы ты вычеркнула его из своей жизни. Ведь теперь ты моя невеста, — каждое слово Воронцов чеканил, словно смертный приговор. Катя кожей ощущала прожигающий, испепеляющий взгляд Дани, но боялась поднять глаза, боялась увидеть там то, что разрушит ее окончательно. Он уставился на её правую руку, и уголки его губ дрогнули в мучительной усмешке. Ей казалось, она слышит его беззвучный, раздирающий душу смех, смех отчаяния. Ведь совсем недавно там сияло другое кольцо, символ другой любви. — Хватит… Хватит меня мучить, – прошептала Катя, обращаясь к Воронцову, но моля о пощаде всех и вся, моля о милосердии. В ней не осталось сил, лишь изматывающая усталость и горечь этих бесконечных, мучительных дней. — Продалась за деньги? И чем ты теперь отличаешься от шлюхи? — слова Дани врезались в комнату, словно осколки разбитого зеркала, отражая боль и недоумение, словно удар кинжала в самое сердце. Внутри Кати заныло с такой силой, будто кто-то вырвал кусок сердца, оставив зияющую рану. Она подняла глаза, полные неожиданной горечи, и встретила взгляд бывшего жениха. В его глубине плескалась обида, разъедающая душу, и боль, причиненная предательством, невыносимая боль. Даня бил наверняка, зная, какие струны задеть, чтобы вызвать максимальную агонию, чтобы причинить максимальную боль. Катя пошатнулась от силы удара. Одной фразой он разрушил карточный домик ее надежд, низверг в пучину отчаяния, в бездну. Руки, еще минуту назад ласково лежавшие на его груди, отпрянули, словно от огня, и она отступила назад, не в силах вынести его взгляда. Даня, заметив смятение на ее лице, казалось, осознал глубину нанесенной раны, осознал, что на этот раз он зашел слишком далеко. — Тебе нужно уйти, — прошептала она, еле слышно, с трудом удерживая взгляд на его лице, боясь сломаться окончательно. Спиной чувствовала, как приблизился Миша, словно тень, готовая защитить от любой опасности, как верный телохранитель. Даня попытался сделать шаг вперед, извиниться, но Миша перехватил его руку и оттеснил за свою спину, словно отбрасывая ненужный мусор. Катя была его добычей, его хрупкой жертвой, и он, как хищный орел, оберегал ее до самого конца этой трагической сцены, не позволяя никому к ней приблизиться. Сопротивляться не было сил, она была сломлена. — Уйди, — голос дрожал, срываясь в истеричный шепот, в крик души. Катя знала, что причиняет Дане новую боль, но не могла поступить иначе, у нее не было выбора. «Контракт» с Воронцовым был подписан, пути назад не было, мосты были сожжены. Оставалось только смириться с неизбежным, с этой жестокой реальностью. Даня открыл рот, готовый выплеснуть все, что накопилось в душе, весь гнев и отчаяние. — Сейчас не лучшее время для разговоров, — отрезал Миша, его голос звучал холодно и отстраненно, словно он говорил не с живым человеком, а с механизмом. Катя отвернулась, устремив взгляд в глубину дома, пытаясь спрятаться от этого кошмара. Она закусила губу до крови, чтобы сдержать крик отчаяния, рвущийся из груди, чтобы не сломаться окончательно. — Мне жаль, что так получилось, — сказала она ровно, почти безжизненно, и, развернувшись, ушла на кухню, словно уходя от самой себя, от своей боли. Прикрыв рот рукой, она опустилась на высокий барный стул, чувствуя себя совершенно разбитой. Ей хотелось биться головой об этот кафель, выть от боли и проклинать тот день, когда ее жизнь перевернулась, когда все пошло под откос. Она лишилась всего, что было дорого! В голове царил хаос, нервы были на пределе, она была на грани. Больше Даня ничего не сказал, он был сломлен. Он молча схватил свою куртку и вышел из дома, оставив Катю наедине с ее горем, позволяя ей, наконец, закричать во весь голос, выплеснуть всю свою боль. — Я должен закончить дела. У тебя около двух часов на сборы. Бери только самое необходимое, все остальное уже в… нашем доме. Советую поторопиться. — Я не нуждаюсь в твоих советах, — злобно процедила Катя, не поднимая глаз. — Ну как, нравится эта драма? — Я просто в восторге. Сквозь пелену отчаяния Катя услышала, как хлопнула входная дверь. Она встала со стула и прислонилась к стене, не в силах стоять прямо. Медленно сползая вниз, она уставилась в одну точку, не видя ничего, словно ослепла от боли. На душе было так паршиво, так невыносимо, что хотелось покончить со всем, чтобы это все закончилось раз и навсегда. И вдруг ее прорвало истерическим смехом, сквозь который пробивалось отчаяние. Слезы невольно катились по щекам, она перестала себя контролировать, выпустив на волю все свои страхи и переживания. Как же сейчас не хватало Севы, его поддержки и тепла! Не хватало родителей, их мудрых советов и безусловной любви… Но если родителей уже не вернуть, то хотя бы за брата она могла быть спокойна, он был ее единственной надеждой. Операция была оплачена, лечение шло полным ходом, он шел на поправку. Все налаживалось, или ей хотелось в это верить. Когда истерика понемногу утихла, Катя попыталась собраться с мыслями, взять себя в руки. Нужно принять то, что прошлое ушло, его уже не изменить, оно осталось позади. Финиш. Продолжения не будет. Ответственность за все происходящее вокруг взял на себя Воронцов, в тот момент, когда она дала свое согласие, когда подписала этот дьявольский контракт. Теперь в ее власти только будущее, которое зависит от каждого ее решения, от каждого действия, от каждого вздоха. Катя тяжело вздохнула, пытаясь успокоиться. Будущее не будет благосклонно к заплаканному лицу, к сломленной душе. Нужно избавиться от иллюзий, от надежды, что еще можно вернуть расположение Дани, вернуть то, что было разрушено. Катя разрушила его жизнь, как и свою душу, она уничтожила все. Слабая, уставшая, страдающая, несчастная — она никому не нужна, она стала обузой. Она должна оставаться сильной, должна выжить. Хотя бы ради Севы, ради него она должна найти в себе силы жить дальше, бороться за свое будущее.