Самое главное

Екатерина открыла глаза, и белые стены больничной палаты, пропитанные запахом лекарств, обрушили на нее всю тяжесть пережитого кошмара. Даже дома – да, поместье Воронцовых странным образом стало для нее домом – она не могла избавиться от этого въедливого больничного шлейфа, который, казалось, пропитал каждую клеточку ее тела за последние месяцы. Главное – Сева жив. Эта мысль, тихая, но всепоглощающая, вызывала волну благодарности ко всему сущему, заполняла ее сердце до краев. Миша сидел рядом, его рука прежде крепко держала ее ладонь, словно боясь отпустить в бездну отчаяния. Заметив, что она очнулась, он тут же отдернул руку, но в глазах его плескалось искреннее облегчение, смешанное с нескрываемой тревогой. Они молчали, и это молчание стало для Кати привычным – как и его неустанное присутствие рядом. Он зачем-то перетащил в ее комнату все игры из дома, рассказывал истории из своего детства, внимательно ловил каждое ее слово, когда Катя решалась хоть что-то рассказать. Казалось, он боялся оставить ее одну даже на мгновение. А если приходилось отлучиться, его тут же сменяла Регина или Лиза, а порой неожиданно приезжала Оля. Внезапный стук в дверь разорвал звенящую тишину. На пороге стояла Елена, мать Миши, с сияющей улыбкой, лучащейся надеждой, и огромным глянцевым каталогом в руках. - Миша, Катенька, здравствуйте, дорогие! Катюша, смотри, что я тебе привезла! Каталог свадебных платьев! Пора окунуться во всю эту свадебную суету! – щебетала она, совершенно не чувствуя напряжения в воздухе. Катя все еще стояла напротив женщины, которая мечтательно закинула голову. Она выглядела очень расслабленной и складывалось впечатление, что Елена Семеновна невероятно счастлива. Того же самого нельзя было сказать о Кате. У нее практически тряслись ноги от пережитого стресса. Миша похолодел. - Мам, не сейчас! Пожалуйста. – прошептал он, отчаянно пытаясь остановить надвигающуюся бурю. — Да, пожалуйста, давайте не сегодня. Я сегодня неважно себя чувствую, — учтиво сказала Катя, пытаясь облокотиться на стоящую рядом тумбочку. — Что-то серьезное? — Нет, все хорошо. Просто… — девушка не могла моментально придумать причину своего негодования, так как говорить о брате совершенно не хотелось. Хотя, с другой стороны, долго скрыть всё равно бы не получилось. — Дорогая, может, стоит рассказать? — надавил Миша, заставляя выдать все на одном дыхании. Катя подняла свой красноречивый взгляд на будущего мужа и разочарованно улыбнулась. — Я не хочу Вас этим обременять. - У Севы, брата Кати, была сложная операция на сердце… Кате сейчас не до платьев. - В его голосе звучала мольба, отчаяние человека, пытающегося защитить самое дорогое. Елена на мгновение замерла, ее лицо исказилось. - Что значит операция? Почему мне никто ничего не сказал? – прошептала она, и вдруг все ее показное радушие исчезло, обнажив испуганную, растерянную женщину. Она смотрела на Катю, на Мишу, и в ее глазах начинало проступать понимание всей глубины происходящего. Каталог выпал из ее рук, с глухим стуком упав на пол. Миша выложил своей матери всю правду, заставляя невесту округлить глаза. Катя медленно отвела взгляд от Елены, повернулась к нему, мысленно спрашивая, зачем он это сделал. В области сердце что-то сильно кольнуло. Катя беззвучно рассмеялась, зажимая рот рукой. Невольно отклонилась назад, отвернулась. Это была последняя капля. Голова в буквальном смысле начинала взрываться. Девушку просто трясло от происходящего в свооей жизни. Уже безумно хотелось оказаться в финале этой истории, где все хорошо, и она не ошиблась в своем выборе. Мир вокруг Кати словно таял, распадаясь на бесформенные мазки. Яркость, выкрученная до предела, обжигала глаза изнутри, а слова Миши, словно осколки стекла, эхом отдавались в воспаленном сознании. Больница, с ее тошнотворным запахом, назойливо напоминала о бессонных ночах, полных изматывающего ожидания. Он выставил её душу напоказ, обнажил кровоточащую рану перед чужой, пусть и родной ему, женщиной. Именно сейчас, когда Катя отчаянно нуждалась в тишине, в хрупкой возможности забыть о всепоглощающей, давящей реальности. Внутри нее бушевал шторм невысказанных чувств. Ярость, обида, горькое разочарование сплелись в тугой, жгучий узел, грозящий взорваться. Но сил не было. Лишь усталость, тягучая и всепоглощающая, словно липкий кошмар, лишала воли к сопротивлению. Она ощущала себя марионеткой, дерганой и бесправной, пляшущей под чужую, чуждую ей, мелодию. И самое страшное – она позволяла. Позволяла Мише решать за нее, говорить за нее, даже, казалось, чувствовать за нее. Но ведь она сама выбрала этот путь, наивно согласившись на его предложение, на эту жизнь, полную показной роскоши, но напрочь лишенную глотка свободы. Взгляд ее зацепился за свадебный каталог, небрежно брошенный на пол. Исковерканный символ светлого будущего, о котором она когда-то так робко мечтала. Будущего, которое манило своей близостью и одновременно ускользало, становясь все более недостижимым. Каждое кружево, каждая сияющая жемчужина на этих страницах – лишь жестокое напоминание о ее разбитых вдребезги надеждах. Она так живо представляла себя в одном из этих платьев, счастливую и беззаботную, но теперь эта картинка казалась злой, циничной насмешкой судьбы. – Сынок, нам нужно поговорить… – прозвучал тихий, осторожный голос Елены. – Потом, – одними губами выдохнул Миша, заключая Катю в крепкие объятия. – Тише, тише, моя хорошая. Всё будет хорошо. Я с тобой. Катя прижалась к его плечу, чувствуя, как предательски дрожат губы. "Всё будет хорошо…" – эти слова, которые она слышала так часто за последние, мучительно долгие недели, окончательно потеряли свой смысл. Они звучали пустой, бессмысленной мантрой, не имеющей ничего общего с жестокой реальностью. Как может быть хорошо, когда самый дорогой человек на свете отчаянно борется за жизнь, когда на ее хрупких плечах лежит непосильный груз ответственности, когда ей приходится натягивать на лицо фальшивую улыбку и делать вид, что всё в порядке, ради чьего-то спокойствия? Миша крепко обнимал ее, стремясь своим теплом прогнать сковывающий Катю холод, но она ощущала лишь ледяное прикосновение отчуждения и зияющую пропасть непонимания. Он, ведомый благими намерениями, хотел облегчить ее страдания, но лишь бередил кровоточащую рану. Неужели он не понимал, что существуют тайны, которыми не делятся ни с кем? Что есть такие душевные терзания, которые требуют исцеления в тишине, в уединении, подальше от любопытных, сочувствующих взглядов? Елена застыла в углу комнаты, словно превратившись в безжизненную статую. Ее глаза, наполненные болезненным испугом и глубоким сочувствием, пронзали Катю насквозь. В них плескалось не только беспокойство, но и искреннее, всепоглощающее сопереживание. И это было невыносимо. Катя не нуждалась в сочувствии, не хотела жалости. Она жаждала лишь одного – чтобы ее оставили в покое. Чтобы дали ей шанс пережить это в одиночку, без свидетелей, без непрошеных советов и утешений. Она вырвалась из объятий Миши, с трудом распрямила плечи и, избегая чужих взглядов, направилась к двери. Ей нужен был воздух. Ей отчаянно хотелось бежать. Бежать прочь из этой комнаты, от этих людей, от этой фальши, окутавшей все вокруг. Ей необходимо было исчезнуть, раствориться в безликой толпе, стать невидимой, неслышной, чтобы никто не мог дотянуться до нее и причинить новую боль. Она чувствовала, как обжигающие слезы подступают к глазам, но не позволяла им вырваться наружу. Она должна быть сильной. Обязана быть сильной. Миша рванулся было следом, но Елена жестом остановила его. – Подожди… Дай ей побыть одной. Сейчас ей это необходимо. – Но… а если с ней что-нибудь случится? Ты же видела, в каком она состоянии… – обреченно прошептал Миша, в его голосе звучала неприкрытая тревога. – Предупреди охрану, чтобы за территорию ее не выпускали. Здесь камеры, прислуга… Если что-то пойдет не так – сообщат. Иначе твоя невеста просто задохнется от чрезмерной заботы. Миша смотрел на мать глазами, полными растерянности и невысказанной боли. В ее словах звенела беспощадная истина, словно удар колокола, от которого некуда деться. Он хотел сберечь Катю, мечтал укрыть от любой печали. Но сейчас он видел, что его чрезмерная забота стала клеткой, золотой, но все же лишающей воздуха, необходимого для жизни, для простого вздоха свободы. Он чувствовал себя не защитником, а потерявшимся мальчиком, бредущим в темном лесу, взывающим о помощи, которую сам не в силах оказать. Елена, видя его смятение, подошла и бережно коснулась его плеча. В ее прикосновении была вся материнская любовь и сострадание. – Ей нужно личное пространство, Миша, – прошептала она, – пространство, чтобы исцелиться, пережить свою боль, осознать произошедшее. Нельзя навязывать свое участие, когда человек отчаянно сопротивляется. Твои благие намерения, как бы ты ни хотел помочь, могут лишь оттолкнуть. – В ее голосе не было ни тени упрека, лишь тихая, всепонимающая мудрость. Катя вышла на улицу, жадно глотнула ледяного воздуха, словно надеясь утолить им внутренний пожар. Тщетно. Она брела по саду невидящим взором. Деревья, цветы, вся эта яркая, живая красота казалась чужой, принадлежащей другому миру, не имеющему к ней ни малейшего отношения. Ноги сами привели ее к затерянному в глубине сада пруду. Она опустилась на скамью, устремив взгляд в зеркальную гладь, отражающую хмурое, свинцовое небо. В душе ее бушевал ураган, но внешне она хранила ледяное спокойствие, словно выточенная из камня статуя. В самой глубине сердца, словно робкий цветок сквозь асфальт, пробивалось странное, пугающее чувство – предчувствие потери себя. Катя взглянула на часы. Четыре часа дня. Разгар рабочего дня, а чувства рвались на свободу, грозя захлестнуть ее. Поддавшись внезапному порыву, она дрожащими пальцами набрала номер Дани. Зачем? Чего она ждала от этого звонка? Сама не знала. Ей просто необходимо было услышать его голос, ощутить ту любовь, с которой он когда-то произносил ее имя, как будто и не было никакой боли, никаких взаимных обид. Длинные, мучительные гудки терзали слух, заставляя мурашки бегать по коже. И когда она уже готова была отчаяться и сбросить вызов, на том конце провода раздалось сухое, отстраненное: – Алло. Я слушаю. Это обыденное приветствие вогнало ее в ступор. Слова застряли в горле, парализовав волю. Но собрав остатки сил, она выдавила из себя робкое «привет», заставившее его коротко хмыкнуть. Ему не понадобилось и секунды, чтобы узнать ее голос. Катя почти физически ощущала его раздражение, отразившееся в этом хмыканье. И как бы она сама отреагировала? В тот момент, когда она должна была сосредоточиться на Дане, ее внезапно окатило волной жара, пронзительное ощущение присутствия Миши. В ужасе она обернулась, но увидела лишь беседку и дом, погруженный в тишину. — Что ты хочешь? — голос Дани прозвучал резко, как удар. Катя и сама не знала, зачем позвонила. Просто нестерпимое желание хоть на миг коснуться его голоса, пусть даже через боль и отчуждение. — Я… я просто хотела узнать, что ты делаешь? — прошептала она, тут же проклиная себя за глупость. Нужно было сбросить вызов, пока не стало еще хуже. — Что ты хотела узнать? — рявкнул он, и от этого рыка по спине пробежали мурашки. — У тебя вообще есть совесть, Кать? После всего, что ты натворила, ты набралась наглости мне задавать вопросы. — Пожалуйста, не надо, — взмолилась она, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Повторяю в последний раз, Тихомирова, что тебе нужно? — Воронцова, — вырвалось у нее, и тут же она пожалела. Не имела права поправлять его, не заслужила. Но внутри что-то болезненно сжалось, заставляя ее снова и снова отталкивать его, причиняя боль себе же. — Хорошо. Впредь я буду знать о твоей новой фамилии. И, знаете, Катерина, без вас стало так… легко. Появился воздух. Удивительно, правда? Даже люди стали чаще улыбаться. Особенно Кира, — в трубке повисла тяжелая, давящая тишина, пропитанная его презрением. Катя больше не могла слушать. Каждой клеточкой тела она чувствовала, как его слова вонзаются в самое сердце, отравляя кровь. Она зажмурилась, тряхнула головой, пытаясь вытряхнуть из головы этот кошмар. Неужели все это правда? Неужели она действительно стала обузой, тенью, от которой все счастливы избавиться? И вот он – перекресток. Убежать, захлебнуться в слезах, спрятаться от всего мира под одеялом или собрать осколки себя и дать отпор, не ему, а своей слабости, и навсегда похоронить прошлое? Выбор был предрешен. — Ты прав, Кира всегда была прекрасной девушкой. Многие мои знакомые не раз восхищались ее талантами… за определенную плату. Надеюсь, ты не упустил возможность насладиться обществом местной шлюхи? Или это слишком дорого для тебя? — Кате было все равно. Слова вылетали из нее, как отравленные стрелы. Ей больше нечего было терять. В голове звучала его фраза, брошенная в лицо во время их последней встречи: "Продалась за деньги? И чем ты теперь отличаешься от шлюхи?". Этот яд все еще разъедал ее изнутри. — Спасибо, Катюша, за твою чуткость. Но знаешь, задумался я… как же больно бывает вам, девушкам. Наверное, это как оплеуха, когда мужчина вот так, презрительно, швыряет какие-то грязные бумажки, и уходит, хлопнув дверью. Как ты думаешь? — Мне не приходилось торговать собой, Даниил. У меня есть Он… Мой удивительный мужчина. Ты даже не представляешь, как он наполнил мою жизнь светом, как вдохнул в меня жизнь. Я рядом с ним – настоящая! – вырвалось у нее, и она почувствовала, как внутри поднимается лава, как клокочет ненависть… к нему, к Даниилу. Да, она знала, что несправедлива, но он будто нарочно давил на больную рану. — Счастливая… – он, наверное, сказал бы еще что-то, но его прервали, обратились по делу. Катя выждала несколько томительных секунд и криво усмехнулась. Раз уж наносить удар, то наверняка. — А знаешь что, Даниил? Приезжай ко мне на свадьбу! Совсем скоро будет грандиозное торжество. Мой жених – человек очень занятой, поэтому мы решили не тянуть кота за хвост, как это часто бывает. Приглашение с нас, найдется время – милости прошу! Она почти выплюнула эти слова и оборвала связь. Вот так. Обоим больно. И больно до хруста костей. Катя провела дрожащей рукой по волосам и сдавленно вздохнула. До нее вдруг дошло, что этот звонок был ошибкой. Ей не стоило звонить и что-то доказывать человеку, которого… с которым ничего уже не будет. Как бы ни любила его, замуж выходит за другого. Она и не заметила, как очутилась в своей комнате. Все тело била ознобная дрожь. Катя не знала, сколько времени прошло, прежде чем она взяла его в руки. Единственное, что отчетливо врезалось в память, это вернувшийся откуда-то Воронцов, стоящий в дверях. Катя с каким-то суеверным ужасом открыла первую страницу журнала, будто боялась увидеть…? Возможно, так оно и было. Боялась той правды, что вот-вот накроет ее с головой. Человек, перевернувший ее мир, стоял напротив и молча наблюдал, как она перелистывает страницы свадебного глянца. На его губах играла ледяная ухмылка, от которой казалось, что он наслаждается ее беспомощностью. — Почему ты улыбаешься? — не выдержала Катя, голос дрогнул. — А почему ты вся сжалась, словно ёжик, глядя на эти платья? Неужели они тебе не по душе? — с насмешливой нежностью проговорил он, входя в комнату. Катя замерла, признавая его правоту. Ей нравилось все. Платья дышали невиданным прежде очарованием, красотой, изысканностью и… тем самым манящим богатством. — В последний раз, когда я заглядывалась на подобные вещи, в моей жизни появился тиран. Не хочу, чтобы это повторилось. — прошептала она, словно в забытьи, неотрывно глядя на фату, выделявшуюся среди прочих вещей. В груди у Кати защемило от внезапно нахлынувшей мысли – она сможет надеть ее. Если захочет. — Да, пока тебе еще можно опасаться. Но после свадьбы забудь о страхах. Я не позволю ни одному мужчине на свете даже приблизиться к тебе. — Катя оторвала взгляд от завораживающей фаты и подняла глаза на жениха. Он стоял совсем близко, и ей пришлось запрокинуть голову. Все мысли мигом улетучились. — Потому что ты становишься моей . Теперь нас не разлучат ни горе, ни трудности, ни… даже измены. Во всяком случае, ближайшие пять лет. — Я знаю… Я сама этого хотела, — прошептала Катя и захлопнула журнал. В одно мгновение все мысли о Дане, о чужом мнении, отступили. В голове роилось лишь одно – будущее. И этот неизведанный путь пугал до дрожи в коленях. Неужели она смирилась? Неужели отдала себя в чужие руки? Сердце сжалось от горькой, щемящей тоски.