Насколько мне остаться?

      Девять часов. Утро. Толпы детей и их родителей стоят под палящим солнцем и мечтают оказаться в тени. Повезло только первым и одиннадцатым классам: они находятся под козырьком школьного здания, которое было построено ещё при правлении Союзов. На лицах присутствующих отражаются все возможные эмоций: маленькие человечки рады новому этапу в жизни. Они уже не детсадовцы, они школьники! Дети постарше грезят стоять на месте выпускников, стать такими же взрослыми как они. Старшеклассники смотрели на первоклашек и думали, как же давно было это беззаботное время, когда и им мечталось о счастливой и взрослой жизни в кругу близких друзей.       Влад стоял, как и все выпускники, в ровном строю, не сильно пытаясь уловить суть вещаемого со школьного парапета. Розы для учительницы неприятно кололи руки, а рубашка, не то что прилипла, уже, казалось, вросла в тело. Серебряный крестик больно опалял грудь. По ощущениям, после линейки точно останется краснющий ожог. Да, они стояли в тени, но еще совсем летняя жара не хотела отступать со своих постов даже с началом осени. Череватый вакантное место в тенёчке занять не успел, а следовательно — жарился на солнцепёке, как, в принципе, и большинство присутствующих.       Опять поздравление детей из кадетских классов, а конкретно – Олега Шепса, которые давно всем оскомину набил со своим „успешным успехом“. Директриса, рассыпающаяся в комплиментах перед почетными гостями и любимцами школы, конкретно заебала ещё минут десять назад. Одноклассники, которые, казалось, с каждым годом только больше бесили, нежели радовали глаз, весело переговаривались между собой, создавая непрекращающуюся какофонию звуков. Влад осматривает каждого по очереди: "король" Олег со своей "свитой" стоял чуть поодаль под флагом, мамкин модник и человек-понт в одном лице лебезит перед какой-то молодой учительницей, одноклассница-подлиза весело переговаривается с рядом стоящей девчонкой; перед парнем — подружки-крысы, которые плетут интриги, аки пауки в пол-литровой банке. Правее – мальчик, который чудом перешёл в одиннадцатый. «Лучше бы ты в ПТУ пошел, с твоими знаниями – только в колледж!» – вопили непрерывно и наперебой учителя этому бедолаге. Классный руководитель замыкает ряд, отделяя одиннадцатиклассников от остальной орды школьников. Опытная женщина, которая вела у них с пятого года образования, грозясь уйти после каждого прокола вырученных ей детей. Сначала, ещё маленькие пятиклашки, пытались отговаривать педагога от столь, как им тогда казалось, ужасного решения, а к последнему году обучения – вовсе забили на ее пустые угрозы и перестали предпринимать хоть какие-то действия. Уже поняли, что всё это враки. «Пусть пиздует куда хочет!» – выдал однажды одноклассник, с чем молча согласился весь коллектив, но вслух ничего произнесено так и не было.       Кто-то весело щебетал, несмотря на строгий запрет учителей. Кто-то был рад свидеться со своими друзьями, хотя и летом они редко расставались. Кто-то был рад любимым, и давно ставших родными, педагогам. А кто-то просто ждал. Ждал, пока закончиться этот проклятый день, именуемый Днём Знаний.       Директриса вновь начала свой филигранный рассказ о том, какая пиздатая у них школа. Перед руководством, падать лицом в грязь ей явно не хотелось. Хотя в защиту уже не молодой, но до сих пор пылкой женщины следует сказать, что для данного места обучения спиногрызов она сделала поистине много: совершенно новый туалет, открытый на втором этаже, питьевая вода в столовском тамбуре и ещё многое другое. В общем – облагородила, как могла.       На моменте о новшевствах их унылого здания, взгляд Влада цепляется за новое лицо в коллективе: высокий шатен с медовыми глазами и букетом беленьких ромашек. Череватый его заприметил ещё в кабинете в восемь утра, но желание поспать не дало рассмотреть, как оказалось, нового ученика. Классная руководительница его, вроде как, даже представила, но Влад проворонил данную информацию, так как был занят более важным делом: спал. Вообще странно выходило, ибо все завучи буквально в прошлом году клялись и божились, что никаких новеньких из других школ они больше не возьмут. Потому что: — «Они портят статистику нашему учебному заведению!» — и нервы учителям, как после додумал подросток. Проще бороться со своими, чем с приезжими. Но стоящий парень явно был его одноклассником, а не пришедшим поглазеть на праздник жизни неизвестным человеком. Очень глупо проводить линейку на открытом воздухе, куда буквально каждый год захаживали непонятные миряне, а охраны, кто бы мог подумать, никакой не было. Но традиция есть традиция.       Директриса, вдоволь наговорившись с очень важной тёткой в костюмчике и дав пару интервью приехавшим журналюгам, которые, как тараканы, бегали туда-сюда для лучшего кадра, наконец стала отпускать уставших детей со стояния в честь праздника. Первыми ушли первоклассники. Что ж. Видимо одиннадцатый будет стоять до следующего прихода весны, ибо маленькие человечки тянулись просто с самой низкой скоростью. Значит, нужно отдать цветы классухе.       Влад разворачивается и наблюдает картину: тот самый парень мягко улыбается и подходит к преподавателю, передавая ей ромашки. Женщина, благодарно просияв, принимает букет. Шатен кивает и возвращается к даме, что всю линейку стояла позади. Череватый засматривается на новенького. Красивый. Влад себя одергивает и также направляется к учителю:       — Вер Михаловна, эт вам! — молодой человек протягивает розы и пытается доброжелательно улыбнуться, хотя последнее больше походит на оскал.       — Спасибо большое, Владик! — тут же благодарит женщина, укладывая розовые бутоны поверх беленьких ромашек. Кажется, даже искренне улыбается в ответ.       — Не за что, — бросает парень и отходит в тенёк, вновь вылавливая взглядом новенького.       Под навесом немного прохладнее, чем под палящим солнцем. С небольшой платформы хорошо видны все стекающиеся ко входу классы. Но сейчас внимание привлекали не они. Внимание привлекала пара из невысокой женщины и подростка, что-то бурно обсуждавшего с названной. Однако долго разглядывать их милую беседу не удалось. Открывшиеся дубовые двери манили зайти в прохладное помещение. Парень бросает последний взгляд на стоящих, разворачивается на пятках, и быстро скрывается в глубинах школьного здания.       

***

      В кабинете образовался локальный Ад, именуемый трындящеми выпускниками. Расселись все так, чтобы учителям было задорно, интересно, а главное, увлекательно разгонять коллектив одиннадцатого класса по своим местам. Владислав, зайдя в помещение, сразу плюхнулся на предпоследнюю парту. Внимательно осмотрел присутствующих и улёгся на руки, сложенные на столе. Через пару минут рядом присаживается темноволосый паренек. Череватый поднимает голову, оглядывает соседа и пожимает протянутую конечность.       — Как всё-таки лето провел? А то с твоим сонным ебалом мне поговорить не удалось, — улыбается Матвеев, прищуривая глаза, и пододвигается ближе.       — Дома, — коротко бросает Влад, — если ты ждёшь яких-нибудь рассказов, то зря. Их не будет.       — Лады. А новенький тебе как? Помнишь же наши учителя, как визжали, мол: «Никаких новых лиц, нам прошлых хватило!» А тут – на тебе… — парень призадумывается и переводит взгляд за третью парту, где сидит это самое новое лицо.       Череватый, до этого активно откисавший на ''галёрке", переводит свой взгляд с последнего окна в ту же сторону, куда смотрит его товарищ:       — Не знаю, нормальный. А на счёт учителей, то можа он эта… Олимпиадник якой? Наши ж таких любять. Он им школьный рейтинг поднимет, — ярко выделяя предпоследнее слово, отзывается парень и уже полностью оглядывает человека сидящего у окна. Любуется.       Дима как-то загадочно ухмыляется, а после напрямую задаёт, в утвердительной форме, вопрос:       — Приглянулся.       — Херню несёшь, малой.       — Как знать, как знать…       Дверь распахивается и в кабинет влетает классный руководитель с какими-то бумажками. Одиннадцатиклассники поднимаются, приветствуя учителя.       — Садитесь-садитесь. Открывайте дневники, заполнять будем.       Блять.       

***

      — Дмитрий! Владислав! Что там у вас такое веселое?! Расскажите и нам – вместе посмеемся! — названные лишь переглядываются. Но и этого мига хватает, чтобы вновь начать ржать, как в последний раз.       — Молодые люди, я вам не мешаю?!, — от названных не поступает никакой ответной реакции, — Значит так, Владислав, пересаживайтесь к Илье. Живо! — Сотникова громко стукает ладонью по столу и грозно взирает на нерадивых учеников.       — Ну, Вера Михайловна, мы больше так не будем, — пытается давить на жалость Влад, безбожно растягивая слова в предложении. А в глазах у подростка не наблюдается и толики смущения.       — Пересаживайтесь Владислав, чтобы я больше не повторяла!       Череватый, все ещё хихикая, хватает рюкзак со спинки стула, засовывая дневник под мышку, и плавно переходит на третью парту, усаживаясь около Ларионова. Провинившийся Череватый оборачивается и смотрит на Димку, тот лишь улыбается и поднимает большие пальцы вверх в одобрительно жесте. Пидр.       — Дмитрий, свое поведение тоже в порядок приведите. А то я и вашим родителям сообщу об успехах в первый же учебный день! — тут же грозится классуха. Мальчик лишь кивает и опускает взгляд в дневник. Влад внутренне ликует и отворачивается от приятеля.

***

      Илья рассматривает нового соседа: соболиные брови, яркая улыбка, глаза кофейного цвета, татуировка на шее. Да и ростом, матушка-природа, явно не обделила. Интересный. Завораживающий.       — Шо пялимся? — тут же замечает слежку за собой Череватый и поворачивает голову в сторону наблюдателя.       — Нишо, — передразнивает Ларионов и утыкается взглядом в окно, наблюдая за проходящими мимо людьми.       ”А паренёк-то с характером“ — думается Владу, но взгляда он не отводит.       — Так, Владислав, я не поняла?! Вы что, даже новенького отвлекать умудряетесь?!       — Никак нет, Вера Михайловна! — отзывается подросток, а в классе тут же раздается весёлый гогот.       — Дети тихо! Череватый, последнее китайское предупреждение, иначе я сию же секунду отведу вас к директору и не посмотрю, что сегодня праздник. Вам всё понятно?! — женщина, знатно уставшая за утро, уже ели сдерживалась, чтобы не привести свой план в исполнение.       Влад на это утвердительно кивает и улыбается. Приводами к начальству его уже давно не напугать. Учительница лишь вздыхает и продолжает вещать очень важную информацию для выпускников.       

***

      Уроки закончились только в два часа дня. Ученики старших классов ползли домой, уже мечтая о завершении этого учебного года. Влад же неторопливо и понуро плетется по давно знакомой дорожке, пока душу окутывает холод от встречи с роднёй. Подъездная дверь "семейного гнезда" становится всё ближе и ближе. Его там не ждут. Как минимум отчим. Мужчину хотелось просто вычеркнуть из жизни в принципе. Многое, ещё не совсем взрослому Череватому, пришлось от него услышать и прочувствовать, пускай не за длинную, но "увлекательную" жизнь. Хочется забыть, как этот человек выглядит и чем занимается, что он думает о парне.       Но матушка… Она его безоглядно любит, а значит — Влад бессилен. Сколько он не упрашивал их разойтись, женщина всегда отказывала, а иногда — закатывала истерики. Тогда же он и опустил руки: больше не захотел вмешиваться в чужую жизнь, и уж тем более — в жизнь взрослого человека.       Подъездная дверь открывается с характерным скрипом. Несколько ступенек. Лифт. Седьмой этаж. Поворот вправо. Родная дверь. Замок. Скважина. Лязг ключей. Крик. Ссора.       Влад стаскивает туфли, которые порядком достали за последние часы, и бесшумно ставит их на коврик. Тихо бредёт до своей комнаты. Рюкзак приземляется около кровати и остаётся забытым до следующего дня. С полки выуживается книжка Булгакова. Шелестят страницы.       — … Ты ведёшь себя с ним как мамка маньяка, ты долго эту здоровую дылду прикрывать будешь?! Долго ещё он нашей семье нервы трепать продолжит?! Постоянные жалобы на него, огрызания его, а тебе хоть бы что! ... хочешь чтобы я ушел, так ты только скажи – я уйду!       Грузные шаги оповещают об уходе отчима на балкон. Пластмассовая дверь хлопает и любой другой шум стихает. Матушка лишь негромко вздыхает и выходит из кухни, направляясь в зал.

***

      Через десяток минут дверь череватовской комнаты с треском распахивается. В помещение широким шагом входит мужчина, а за ним шлейфом тянется запах сигарет и перегара:       — Ты долго нам с матерью жизнь портить будешь, а?! Сколько можно, выродок?! От тебя хоть какая-нибудь польза будет?! Только и умеешь, что матери жизнь усложнять и сидеть на моей шее!       Парня хватают за грудки, стаскивая с кровати, и с глухим стуком прижимают к стене. Книжка мгновенно теряется в покрывале на кровати. Отчим рычит, смотрит стеклянными глазами, пытаясь придушить. Амбре давит на обоняние так, что из глаз непроизвольно начинают идти слезы. Но только ли запах тому виной? Влад царапает чужие руки, шипит, но ответить, хоть как-то, даже не пытается. Понимает, что сделает только хуже. Он в этом уверен. Уже проверял на собственной шкуре. Пьяный бред не кончается, а только набирает обороты. Череватый молча проглатывает бранную тераду, стараясь абстрагироваться от крика. От воплей о его поведении, о внешнем виде, об интересах, о дуре-матери — всё остаётся на задворках сознания. Но в момент — оры стихают. Мужчина зло оглядывает молодого человека и понимает, что тот его попросту не слушает.       — Ах ты, тварь! Не слушаешь значит, да?! — старший злиться, замахивается и наотмашь бьёт по щеке. Мозги Влада на мгновение отключаются, теряя связь с реальностью, а из носа бежит тонкая струйка крови.       — Ты ничего не добьешься! Ты никто и звать тебя никак! Мне противно от того, что ты есть в нашей жизни.       Мужчина резко отпускает подростка. Матерится, плюёт под ноги, и шатаясь выходит из комнаты. Молодой человек оседает на пол, склонив голову вниз. Сплёвывает небольшой сгусток крови и пытается привести дыхание в норму. Женщина, стоящая все то время в дверях, лишь сочувственно смотрит из-за угла, но больше ничего не делает. Она знает: наказание не должно быть мягким. Сын провинился, а значит, помогать ему строго запрещено. Возможно, она могла бы остановить «отца», но пострадавший этого не ждёт, просто уверен, что спасения не будет. Сказки о том, что всегда есть тот, кто защитит — враки. Сильно она трясется за свою душу, да и от страха тоже. Не полезла бы. Влад поднимает глаза, улыбается, пока красная жидкость медленно стекает по ряду ровных зубов, и смотрит на человека за порогом:       — Ну як? Нравлюсь, мама? — делает акцент на последнем слове, растягивая уголки губ ещё больше.       Женщина испуганно ойкает и быстро скрывается за порогом. Идёт в спальню к мужу. Влад начинает тихо посмеиваться. О чем говорят взрослые люди подросток уже не слышит. Истерика медленно накрывает молодого человека, пробегаясь электрическими зарядами по всему телу. Забавно.

***

      По прошествии двадцати минут Череватый сидит уже молча, и просто улыбается, оглядывая белую стену перед собой, пока одежда постепенно пропитывается кровью. Юноша зажимает нос рукой, опускает голову и пытается встать. Реальность расплывается в голове вместе с полом под ногами. Тело ведёт в абсолютно противоположные стороны, не давая уверенно встать. Получается подняться только со второй попытки. Парень медленно подходит к столу, открывает верхний ящик, достает салфетку и сплевывает кровавый комок. Молодой человек морщится, кое-как обтирает лицо и выбрасывает кусок материи в форточку. Подтирает рукавом кофты нос, размазывая остатки побоев по лицу, и вновь садится на кровать. Берет в руки выпавшую книгу и продолжает вчитываться в ровные ряды текста:       

«В зале настроение, как на кладбище у могилы любимой жены.»

      — Як точно сказано, Михаил Афанасьевич, — хмыкает Влад себе под нос и вовсе абстрагируется от происходящего вокруг. О последних событиях напоминают саднящая щека, головная боль и окровавленная кофта. Он устал. Он не хочет жить. Он хочет домой.       Вечер медленно прогоняет знойный день.

      ***

      Череватый проходит по коридору, щелкает выключателем и впервые за день моет руки. Кофта стаскивается с тела и отправляется в стиральную машинку. Домочадцы давно уснули, закрыв свою комнату от лишних взглядов. В голову подростку закрадывается одна простая истина — его ничего тут не держит. И чем чаще в руках оказывается мыло, смываемое в последствии водой, тем интенсивнее эта идея бьётся в голове.       Руки непроизвольно тянутся к штанам, вытаскивая ремень из шлевок. Влад уверенным движение делает петлю, набрасывая себе на шею. Другим концом закрепляет над ванной, на металлической перекладине, плотно затягивая кожаный жгут. Молодой человек становится на бортик и смотрит вниз. Один шаг — и всё это закончится. Никаких записок Череватый оставлять не будет. Умрет и умрет. Хотя, на миг в голове появляется «последняя воля» о кремации, но это уже от него не зависит. Подросток в финальный раз смотрит на пол и делает шаг. Шею плотно перетягивает удавка, перекрывая доступ к кислороду. Кровь быстро приливает к вискам, начиная отстукивая последние секунды жизни. Десять. Девять. Восемь.       Захлебывающийся хрип разноситься по маленькой комнатке. Семь. Шесть. Пять.       Кислород постепенно исчезает из лёгких. Сознание начинает покидать тело, начинающее содрогаться в конвульсиях. Четыре. Три. Два. Один.       Отрывистый хлопо́к.       Парень с глухим стуком падает на пол.       По комнате вновь расползается тишина.