American horny story

      У Чуи депрессия.       Экзистенциальный кризис. Апатия. СДВГ. Обострение детской травмы предательства. И ещё много чего, что он вычитал в интернете от скуки. Рак только себе диагностировать не успел, но в его возрасте ещё рановато об этом думать, но вот годам к шестидесяти можно начать серьёзно беспокоиться.       К его великому сожалению, «отец-мудак» — это не болезнь, а неизбежное и очень надоедливое обстоятельство, которое он когда-нибудь переживёт. Жизнь ведь не вечная, правильно? Не то, чтобы он желал Фрэнсису смерти, но не отказался бы от того, чтобы они больше никогда не контактировали с ним. Ему самому по себе было бы гораздо лучше, и раз его отпускают одного общаться с очень плохими парнями, то и с самостоятельной жизнью взрослого он тоже справится.       Восемнадцать ему исполнится через два месяца, но даже после этого он не будет считаться совершеннолетним во всех штатах, а это существенно сужает круг городов, куда можно было бы сбежать переехать. Поддельные документы он тоже вполне мог бы сделать, но и в том, и в другом варианте его обязательно найдут. Если только какая-нибудь другая преступная организация не предоставит ему убежище. Или не возьмёт в заложники — это было бы очень удобно. Он бы сидел в тепле и уюте, а отец бы деньги листал на его содержание. А может, разочаровался бы окончательно и отказался от него.       Сидеть безвылазно за компьютером в своей комнате, изредка выходя ночью, чтобы взять что-то поесть, становится уже невыносимым. Особенно, когда Чуя знает, что его парень вернулся домой, но у него нет настроения даже переписываться с ним, поэтому версия стандартная — снова заболел.       Он в больших наушниках и капюшоне толстовки увлечённо проходит очередное испытание в игре, поэтому не слышит, как дверь в комнату открывается. И не слышит, когда к нему обращаются.       Фрэнсису приходится положить руку Чуе на плечо, чтобы тот обратил на него внимание. Но не то внимание, на которое он надеялся. — Блять! — пугается рыжий, вздрагивая и оборачиваясь на него. Момент в игре упущен, и он уже не сможет получить лучшие награды, поэтому с психом ставит на паузу и скидывает наушники. — Ну сколько раз я просил так не делать?! Ты же видишь время на экране, нет? Теперь мне заново придётся всё проходить! Шесть грёбаных уровней из-за одного косяка! — Чуя, — тихо вздыхает он. — Пожалуйста, разговаривай нормально. — Как хочу, так и буду разговаривать, — отвечает Чуя, разворачиваясь обратно в монитор с самым безразличным видом на свете. — Ты вошёл в мою комнату без стука и разрешения, так что я не обязан ничего выслушивать, — бурчит он себе под нос, перезапуская игру. И как иронично, что сам никогда не утруждает себя тем, чтобы постучаться. Ему не важно, переговоры у отца идут или вдумчивая работа с документами, сиюминутные желания Чуи всегда на первом месте должны быть. — Почему ты снова прогуливаешь занятия? — спрашивает Фрэнсис, стараясь сохранять самообладание. — Пропуски не… — Потому что не хочу на них ходить, разве не понятно?! — перебивает он. — Я спрашиваю тебя не об этом. Почему ты не хочешь ходить в школу, Чуя? Как ты собираешься выпускаться? — продолжает он. — Выпускаться…? А я собираюсь куда-то выпускаться? — агрессивно посмеивается Чуя, понимая, что этот разговор будет долгим. Он откидывается на стуле и поворачивается лицом к отцу, глядя на него снизу. — Разве моё будущее не предрешено? К чему мне образование? — спрашивает он. — Или ты меня не только из одной миссии выкинул, а из всех? «Ну почему она сама с ним не поговорила» — думает про себя Фрэнсис, пытаясь не закатить глаза. Вот как объяснить ребёнку, который сам у себя на уме, что ты хочешь для него лучшего? Как ему передать весь свой опыт, если он и слушать не хочет? Ты ему слово, а он тебе подростковый гонор. — Хорошее образование нужно для жизни, — всё, что может сказать он. — И мы не ограничиваем тебя в выборе специальности. Ты можешь заниматься всем, что тебе нравится. — Кому нужно? Тебе? — спрашивает Чуя. — Так сходи сам в школу, пап. Не нужно реализовывать свои желания в моей жизни, ладно? Я сам как-нибудь решу, что буду делать. — Я вижу, что ты расстроен и зол, но если не скажешь, что именно тебя беспокоит, то я никак не смогу помочь, — отвечает Фрэнсис. — Хочешь, чтобы я сходил в школу вместе с тобой и лично поговорил со всеми, кого ты избегаешь? — Нет! Боже, нет! — вопит Чуя, вскакивая. — Меня все засмеют! Издеваешься?! — Тогда что мне нужно сделать? — Во-первых, я никого не избегаю! — фыркает он. — Во-вторых, школа для неудачников! Там нет абсолютно ничего интересного, кроме друзей, которых ты у меня отобрал! И, в третьих, я лучше с моста сброшусь головой вниз в асфальт, чем буду учиться с ахуевшими детьми твоих коллег, которые меня чуть не убили! — Я понял тебя, — ещё раз вздыхает Фрэнсис, уходя к двери, а Чуя искренне удивляется, потому что… всё? И не продавит? И не попытается его купить? И не прочитает лекцию о том, как много от него ожидает? Просто уйдёт? — Тогда поговори об этом с мамой, хорошо? Уверен, она лучше поймёт твои эмоции.       Нет.       Нет-нет-нет.       Такая контратака против правил. Нельзя вмешивать маму в их разборки, иначе закончиться всё может очень плачевно для них обоих. Уже заканчивалось.       Она быстро придумает самые кошмарные способы примирения, вроде семейной фотосессии в каком-нибудь живописном месте или совместном походе на мастер-класс. И им придётся долго и упорно делать вид, что они ладят, чтобы лишний раз её не расстраивать. Жаловаться ей на Фрэнсиса тоже бесполезно, ответит, что он очень тебя любит и старается. Жаловаться на проблемы в школе — тем более, потому что стыдно сказать «меня мальчики обижают», когда ты легко можешь глотку кому-то вспороть и глазам не моргнуть, а пистолет в руках научился держать раньше, чем ходить. Жаловаться на то, что ты плохо живёшь… с личным водителем, прислугой, охраной, личным банковским счётом, свободой действий, даже с разрешением и вечеринки устраивать, и у парня ночевать, когда захочется, и в Париж на каникулы слетать с друзьями… Пиздец.       Не думал Чуя, что отец решит разыграть карту их взаимного уничтожения, ведь в этом случае и сам Фрэнсис рискует своими отношениями, потому что не справился с ролью главы семьи. — Она не знает, что делать в такой ситуации, как у меня, так что… — тихо начинает он. — Возможно, ты мог бы дать мне какой-то совет? «Фух, пронесло» — думает Фрэнсис, разворачиваясь от двери к нему. Он бы не пережил вмешательство Коё. — Да? Если дело в Фёдоре и Осаму, то вам стоит просто попробовать открыто поговорить. Честно и открыто, по-мужски, — говорит он. — Я считаю, что у вас гораздо больше общего, чем ты думаешь, Чуя. Я знаю, что ты сам собирался сделать то же самое, что и они. — А я знаю, что это сделали не они, — отвечает Чуя. — У меня ведь везде глаза и уши. Мне наоборот просто отвратительно от того, что я буду вынужден учиться теперь в одном классе с какими-то придурками. — Тогда просто не общайся с ними? Ты ведь прекрасно умеешь игнорировать чужое существование, когда тебе это нужно, — говорит Фрэнсис. — Но я бы на твоём месте всё же попробовал наладить с ними контакт и познакомиться поближе, — улыбается он, видя, как сын изменился в лице, обдумывая его слова. Кажется, получилось-таки наставить его на путь истинный. — Спасибо! — кивает Чуя. — Это очень крутой совет, которым я обязательно воспользуюсь! — И пойдёшь в школу? — уточняет он. — Да. Сделаешь справку от врача? — Уже сделал, лежит в коридоре на тумбочке, — отвечает Фрэнсис. Точно получилось. Одной проблемой меньше, поэтому с чистой совестью и чувством выполненного долга он уходит из комнаты, даже не подозревая, что именно услышал Чуя в его словах. «По-мужски» — зависает в светлой рыжей голове, и он решает, что нет решения прекраснее, чем изгнать их со своей территории самым простым и древним способом. В физическом плане. Берёшь и пинаешь в нужном направлении.

***

      Следующим утром Фёдор вместо школы едет… в больницу. И красноречивое «Дазая избили» перед адресом выглядит как минимум странно, а как максимум — «В смысле, блять, его избили?!».       Нет, Достоевский вполне мог бы сделать это сам и, что греха таить, даже думал об этом, но ему бы дали отпор. Не могли бы не дать. Что могло произойти такого, что этот неугомонный и достаточно дерзкий человек в своём проявлении позволил кому-то причинить себе вред?       Всё встаёт на свои места, когда он заходит в палату и первым делом видит перевязанную голову. — О, приветики, — улыбается жертва происшествия и машет рукой. Должно быть, он попросил весь запас бинтов, который был в больнице, потому что замотаны все открытые части тела. — Я мумия! — Дазай… — вздыхает Фёдор. — Всё нормально, — отвечает он. — Меня ударили по голове. Жду снимки, и отпустят. — А с рукой что? — спрашивает он, глядя на левую кисть, замотанную эластичным бинтом, а не обычным. — Вывих, наверное. Мне вкололи тонну обезболивающего, — довольно говорит Дазай. — Я пошёл вечером до магазина, как обычно, а потом темнота, и вот я здесь. Даже не получилось рассмотреть нападавшего, но я думаю, мы оба знаем его. — Ну да, ему следовало объявиться, но это уже слишком, — отвечает Фёдор, направляясь к двери. — Выписку у врачей возьми, когда уходить будешь, а то вот это твоё «наверное» не внушает доверия. — Да, мам. А ты куда? — На улице тебя подожду.       Не нравится Достоевскому вся эта ситуация, поэтому оптимизм юного «наркомана» он не разделяет. Понятно, почему жертвой был выбран Дазай — он хотя бы из дома куда-то выходит, а подловить самого Фёдора было бы той ещё задачей. Да и по какой-то причине у них с Чуей изначально отношения сложились в ключе взаимных нападок друг на друга.       Он выходит из больницы и заходит за угол, проходя между ней и соседним зданием, а затем осматривает стены и останавливается ещё в нескольких метрах: — Выходи.       В ответ очевидная тишина, заставляющая снова раздражаться от того, что ему приходится вести «дела» с откровенно упёртыми людьми. Вроде все должны быть заинтересованы в том, чтобы выстроить мирные отношения.       С неба падает снег, и он вынуждает Фёдора надеть на голову меховой капюшон шубы, чтобы не промочить волосы, пока он стоит на улице. — Я знаю, что ты где-то здесь, — продолжает он. — Это единственное место с достаточным углом обзора улицы, попадающее в слепую зону городских камер. Если ты ждал меня, чтобы устроить очередную подставу, то не трать моё время, пожалуйста, а начинай действовать, ладно? — Well, видимо за мозги в вашей шайке отвечаешь ты, — посмеивается Чуя, появляясь за его спиной. — Как настроение? — Я попросил не тратить моё время, — отвечает Фёдор, разворачиваясь к нему. Будь сейчас ночь, а не раннее светлое утро, то они выглядели бы очень эпично, стоя на небольшом расстоянии и испепеляя взглядами друг друга. С пинки пай за неделю явно что-то случилось, иначе сложно объяснить, почему привычный нежно-розовый сменился на чёрный. Напоминает сейчас Чуя шпиона или спецназовца, одетый с ног до головы в кожу. Массивные ботинки на шнурках не сильно прибавляют ему роста, но однозначно могут нанести болезненный удар за счёт дополнительного веса. Или он больше рассчитывает на кулаки, поэтому надел перчатки. — Я жду. Сломаешь мне пару рёбер? Или попробуешь дотянуться до лица, м? — Как низко, — отвечает Чуя. — Проявил бы хоть немного фантазии из уважения к коллеге? Я ведь не выбирал свой рост. — Ты выбрал напасть на человека исподтишка, хоть и прекрасно знаешь, что получил по заслугам, — говорит Фёдор. — Никакого уважения после такого поступка к тебе нет и не будет, Чуя. — Тогда пропустим часть с любезностями, — посмеивается он. — Мои условия следующие: вы забываете о моём существовании, а я забываю о вашем. Можете продолжать жить свою жалкую крысиную жизнь, но не забывайте, у кого дома находитесь. — Уж не думаешь ли ты, что я настолько добр, чтобы простить тебе нечестную игру после того, как всё стало очевидным? — спрашивает Фёдор, делая пару шагов вперёд. — Ты не в том положении, чтобы выдвигать какие-то условия. — Просто напомню, что лично тебе я не сделал ни-че-го, — отвечает он, тоже подходя ближе. — И не тебе решать, кого и за что наказывать. Прими мои условия и донеси их до всех остальных, если не хочешь, чтобы я взялся и за тебя. — Ты слишком высоко оцениваешь свои способности, если думаешь, что у тебя получится мне как-то навредить, — ухмыляется Фёдор. — Что ж, я предполагал, что мы не договоримся. Ничего личного, — улыбается Чуя, делая выпад вперёд и замахиваясь. Фёдор не уклоняется, а делает шаг навстречу и ловит его, обхватывая рукой за живот. Удар приходится в губу, но выражение его лица даже не меняется, потому что в этот момент за спиной рыжего раздаются шаги. — А? — Ты прав. У меня очень крысиная жизнь, — говорит Фёдор, когда четыре руки перехватывают Чую, делая в шею укол транквилизатора. Перед его глазами начинает темнеть, а тело заметно растекается в пространстве, и последним, что он видит, становится пара фиолетовых глаз.       Чуе следовало быть немного осторожнее со своими желаниями, ведь они имеют свойство сбываться. Жаль только, что угодил он в плен к глупым подросткам, а не адекватным взрослым людям, готовым хоть как-то вести переговоры. Впрочем, у Фёдора совершенно другая политика — ликвидировать террористов, а не разговаривать с ними.       Он возвращается к главному входу как раз в тот момент, когда оттуда выходит перебинтованный Дазай с бумажками в руках. Его взгляд тут же падает на ссадину на краешке губы Фёдора, и ему это совсем не нравится, но он молчит, чтобы не выбешивать лишний раз своими пошлыми шутками. Он успел изрядно утомить друга за неделю своими идеями о том, что можно сделать при помощи рта, если сексом в классическом варианте тот заниматься не хочет. Мог бы сказать, что Фёдор так усердно ему с кем-то изменял, что порвал свой милый ротик, но… — Сегодня школу придётся пропустить? — всё, что спрашивает он. — Да. У нас долгожданные гости, — отвечает Фёдор.

***

      Дома у русских всегда всё убрано, ведь крыски очень чистоплотные. Или одна, самая главная, а две другие стали такими совсем не по своей воле. И этим утром придётся терпеть на полу следы грязи, потому что никто не хочет тратить время и силы на то, чтобы разуть пленника.       Верёвок дома у них нет, поэтому их заменил скотч — перемотав руки и ноги рыжего, они оставили его лежать на полу, решив, что стул он вполне может сломать. В ожидании, пока тот придёт в себя и расскажет что-то действительно интересное, Фёдор с Дазаем сидят на диване и играют в шахматы, а Сигма с Николаем по очереди подходят к Чуе в тыкают в него, проверяя реакцию. — И что мы собираемся с ним делать? — первое, что слышит рыжий, постепенно пробуждаясь ото сна, но он ни черта не понимает на русском. — Ещё не решил, — отвечает Фёдор. Это точно его голос, но слова всё такие же непонятные. — Ну я же просил… — фыркает Дазай на японском, и это уже понятно. Он краем глаза видит шевеление в углу гостиной и заметно воодушевляется, — О? Проснулся! — Тогда английский? — спрашивает Сигма, но они оба мотают головой. — Ясно. Зовите, если что-то будет нужно, — говорит он и уходит, забирая с собой Николая. Вообще-то, им очень интересно, что они будут обсуждать и чем всё закончится, но вместо благодарности за помощь их только отстраняют от дел, лишая самой лучшей награды в виде информации. Как скучно. Если бы они руководили, то вдоволь бы могли насладиться пытками, а так даже пнуть рыжего не разрешили. — Что ж, — говорит Фёдор, разворачиваясь в сторону Чуи, приоткрывшего глаза. — На чём мы остановились? — На том, что нельзя лапать спящего человека, чёртовы извращенцы, — шипит он, дёргая руками за спиной и приподнимаясь, чтобы сесть. — Никто в здравом уме не будет пренебрегать обыском опасного человека, — говорит Дазай. — Не волнуйся, мы обязательно вернём тебе все цацки. — Ладно, — улыбается Чуя. — Я знал, что вы очень порядочные люди. Мой отец был прав, что мы очень похожи, — говорит он, аккуратно выуживая пальцами браслет, закреплённый в рукаве куртки. Вот эту деталь всегда пропускают, думая, что это особенность кроя изделия. Очень удобно там прятать небольшое лезвие как раз на такой случай. — Так вот… а ваши родители уже в курсе, что вы встречаетесь? — спрашивает он. — Мы не… — начинает Фёдор. — И это твой гениальный план? Рассказать родителям про наши отношения? — перебивает Дазай. — Чёрт, я действительно ожидал от тебя немного большего. — Думаешь, что это не страшно, да? — продолжает спрашивать он, прокручивая браслет вокруг руки в поисках небольшой кнопочки. Лезвие выскакивает наружу, царапая кожу, но это можно потерпеть. — Что ж, не буду разрушать твои иллюзии. — Ну если ты смог с этим справиться, то почему мы не сможем? — отвечает Дазай. — Твой парень кстати в курсе, чем занимается твоя семья? А то он так самоотверженно пытался тебя защитить, будто ты маленькая принцесса. — Мы мужиков собрались пообсуждать? —хмурится Фёдор. — Конечно, я ему рассказал. У нас полное доверие в отношениях, — говорит Чуя, игнорируя его. Скотч медленно расходится в разные стороны, постепенно освобождая руки, но что делать с ногами… и какие пути отхода есть кроме входной двери? Окно выбить? А дальше по сугробам бежать? Мотоцикл-то у больницы стоять остался, — К чему всё это шоу? Если ждёте от меня извинений, то этого не будет. Я уже озвучил свои условия. Вам должно быть достаточно моего разрешения здесь оставаться. — Это не твоё решение, — посмеивается Дазай, вставая со своего места. «Нет-нет-нет» — проносится в голове Чуи, когда он подходит ближе и хватает его за локоть, поднимая одну руку вверх и подтверждая свою догадку.       Чуе не остаётся ничего другого, как резко её выдернуть и провернуться в попытке сбить Дазая с ног, но он будто только этого и ждал, поэтому просто усаживается сверху, сжимая оба запястья вместе. — Неплохо, — говорит он. — Но ты всё ещё заперт в этом доме. До ближайшего транспорта бежать придётся несколько километров, и просто поверь мне, что мы вчетвером бегаем быстрее. Со второго этажа падать достаточно больно, а из подвала выходов нет. — И мы можем вырубить тебя ещё раза три без вреда для здоровья, если будешь сильно досаждать, — продолжает Фёдор, тоже вставая с места и подходя к ним. Он смотрит на Чую сверху и говорит, — Ты готов к нормальному диалогу или тебе нужно дать ещё немного времени? — Пусти, пока я тебе руку не доломал,— шипит он, дёргаясь под весом Дазая. — Боже, почему это так сложно… — вздыхает Фёдор, отворачиваясь и уходя на середину комнаты. — Отпусти его, у меня нет желания продолжать этим всем заниматься. Я вполне согласен с тем, чтобы просто забыть обо всём, что произошло, и игнорировать его. — А?! — синхронно удивляются Дазай с Чуей.       Достоевский… устал? И вот так действует русская мафия? Пытается договориться, а потом просто отпускает человека, если тот не хочет разговаривать? — Эм… — продолжает немного обескураженный Дазай, пытаясь найти слова, чтобы уточнить, правильно ли он понял, но взгляд Фёдора говорит сам за себя, поэтому приходится подняться на ноги, отпуская Чую. Но до того, как рыжий успевает что-то сказать или сделать, в его живот прилетает такой мощный пинок, что он отлетает по полу, нервно выдыхая от боли. — Мне жаль, что у твоих родителей не было времени на нормальное воспитание, — говорит Фёдор, делая шаг к нему после удара и опускаясь на корточки. — Думаю, что пора им этим заняться, — он достаёт из кармана телефон и начинает печатать сообщение. — Как лучше обращаться к твоему отцу? «Мистер Фитцджеральд»? — Чт-… — хмурится Чуя, замирая на месте и глядя на него. — Я напишу ему сообщение и отправлю твою фотографию. Он узнает, что ты не только прогуливаешь школу, но и избиваешь одноклассников, — отвечает он, всё ещё видя непонимание на его лице. — Откуда у меня номер? А, это достаточно долгая история. Ты ведь уже хотел пойти, я правильно понял? «Души меня, русский психопат» — думает про себя Дазай, восторженно глядя на Фёдора. Вот прохвост! Всё продумал, и даже его умудрился обмануть! Он серьёзно поверил на пару секунд, что они ничего не сделают Чуе, а тут такой приятный сюрприз. — Он мне ничего не… — начинает рыжий, пытаясь уйти от манипуляции, но его снова перебивают: — Ошибочка, — посмеивается Фёдор. — Сделает. Ещё как сделает. А знаешь, почему? У меня тоже кошмарный отец, — говорит он. — И, будь я на твоём месте, сделал бы всё, что в моих силах, чтобы сгладить сложившуюся ситуацию. — Да, Чуя, — кивает Дазай. — Я тоже боюсь своего отца, и это совершенно нормально. Наверное. Мы ведь можем всё решить сами, да? — Плевать, — отвечает он. — Лучше сдохнуть, чем слушать про ваши детские травмы. Пиши и отправляй всё, что хочешь, — улыбается Чуя. — Ладно, — говорит Фёдор, переводя внимание на телефон и продолжая набирать текст. В воздухе висит ожидание вперемешку с напряжением, но рыжий не сдаётся и продолжает играть роль человека, не имеющего ни одного слабого места. Дазай наблюдает за его эмоциональными реакциями, скрестив руки на груди, и как только пальцы Достоевского останавливаются, заканчивая касаться экрана, Чуя вздыхает. — М? — Спасибо, — говорит он. — О, обращайся, — кивает Фёдор, вставая. — Ты ведь сам справишься со скотчем, да? — Мгм, — отвечает Чуя, приподнимаясь, чтобы разрезать его на ногах, и в этот момент раздаётся звук уведомления о новом сообщении в другой части комнаты. — Я принесу, — говорит Дазай, уходя и возвращаясь с мобильником в блестящем розовом чехле. Он кидает его рыжему вместе с небольшим пакетиком хлама, который они выгребли из карманов.       Чуя ожидает увидеть внутри что-то из серии «за тобой выехал отряд» или «это была последняя капля моего терпения», но на экране красуется самое безобидное сообщение в мире:

«Горжусь тобой, но не забывай про учёбу, пожалуйста».

— Какого ху… — произносит он, разблокируя телефон и переходя в переписку. Чуя тут же поднимает взгляд на Фёдора, — Ты в край ахуел?! — О? — снова удивляется Дазай. — Что там? — «Прости, пап, но сегодня я не пошёл в школу. Мы с новыми друзьями устроили небольшую домашнюю посиделку. У нас так много общего оказывается! Я даже выучил несколько новых приёмов» — смеётся он. — И фотография, на которой видна шахматная доска с твоей рукой и моя книга сбоку. Я отправил это всё с его телефона его отцу. — Да я жизни бы такого не написал! Нахуя там столько смайликов? За кого ты меня принимаешь?! — продолжает вопить Чуя. — Блять, да что ты натворил?! — Разбирайся теперь с этим сам, — отмахивается Фёдор. — И проваливай из моего дома. Грязи столько на своих ботинках принёс, что за месяц не уберём. — Больной ублюдок, — фыркает он, вставая и уходя как можно быстрее, пока его ни с кем поженить не успели.       Как только дверь за ним захлопывается, Дазай открывает рот, чтобы задать вопрос, но ответ его опережает: — У моего отца была очень странная реакция, когда он узнал, что мы с тобой общаемся, — говорит Фёдор. — Это натолкнуло меня на определённые мысли, которым пока нет подтверждения, поэтому я решил подключиться к телефону Чуи, чтобы проверить наверняка, — он открывает приложение с их открытой перепиской и смотрит на ответ. — Фрэнсис доволен им. — А? В каком это смысле? — спрашивает Дазай. — Разве он не должен был сказать что-то вроде «не общайся с врагами»? — Должен. В этом вся проблема. Кажется, нас конкретно наебали.