Психоз

Этот ненавистный гул. Этот постоянный шум, долбящий до твердых мозговых оболочек, нет, забирающийся под них, скрежетащий по костным стенкам во внутреннем слуховом проходе, вибрирующий вместе с нервными окончаниями. Он превратился в жужжащий рой ос, жалящих в гиппокамп и базальные ядра, он вытянул в струны каждое мышечное волокно, просверлил множество кластерных отверстий в каждом шейном позвонке и свернулся в них паразитом, убаюканный шуршанием крови по спазмированным сосудам. Этот низкочастотный вой, нескончаемые голоса собственных мыслей, заезженной пластинкой играющих на повторе, без остановки. Ничего больше не имеет смысла. Ни эта чертова Невада, ни населяющие ее гранты, ни Машина и ее жалкие прихвостни, ни Аудитор, вездесущей тенью мерещащийся по темным углам. Там, в коридоре. Между повешенными куртками. За стойкой обуви. Только бесконечная ненависть, только разливающиеся Безумие, отравляющее каждый здравый аргумент в пользу бессмысленной борьбы за существование под алым заревом. Руки дрожат, жмут основанием ладони на глаза до пляшущих пятен, липкий пот стекает по загривку, смазывая волосы человеческим машинным маслом. Во рту отвратительный привкус медикаментов, которые в очередной раз не помогают справится. Очки валяются где-то на столе. Ноги прижаты почти к груди, коленями себе же под ребра, выбивая воздух, дыхание сквозь стиснутые зубы тяжелое и шумное.  Очередное наваждение. Нужно просто пережить. Но этот звук, эта настойчивая трель, баюкающая соседским перфоратором в стенку черепа, звенит так громко, что кажется, будто ничего кроме нее не существует. Мир вокруг растягивается в тонкую агонизирующую нить, как в чертовой сингулярности, дрожит, пока не распадется на молекулы.  Разум всегда был последним рубежом спасения. Логика, аргументы, только объективные факты, голая статистика и сухие константы с аксиомами. И все это пало, рассыпаясь. Сколько бессонных ночей в повторяющихся циклах беспробудных кошмаров. Сколько данных себе обещаний, сколько взятых на себя обязанностей, сколько сломанных под их весом костей в собственном теле. Какая это все чепуха сейчас. Ерунда.  Док поднимает взгляд на белый свет холодных ламп. Белый свет. Точно такой же, как в том кабинете, где он умер. Точно такой же, как в то мгновение, когда его сознание стерлось в пыль. И такое же, как тогда, когда он сам вытащил себя из Иного Места. Он слышит, как хрипит из-за отекшей гортани. Тянется дрожащей рукой к ящику стола, чтобы достать оттуда резервную пачку сигарет, к которым каждый раз убеждал себя, что не вернется. Зажигалка сначала не слушается, трещит кремнием, но все же зажигается. Пламя лижет бумагу и табак с примесями. Фильтр зажат между зубов, но спасительная затяжка заглушает этот блядский гул лишь на пару мгновений, которые тут же стираются из памяти, будто их никогда не было.  Тело ломит так, словно у него лихорадка. Каждую связку, каждую оболочку, каждый нерв тянут в разные стороны. Он ставит ноги в ботинках на край сидения, откидывается на спинку и прикрывает веки, чтобы не видеть этого белого света, вслушиваясь в свои неритмичные, сбивчивые и сиплые вдохи и выдохи. Его дыхательные пути похожи на старую, обветшалую вентеляционную шахту. Привычный вкус расползается по самым дальним углам ротовой полости, изнутри щекоча шрамы на щеках. Так жарко сейчас. Будто окружающий воздух сливается с его кожей, прилипает на нее мерзкой пленкой, забираясь под одежду. Еще несколько капель сбегает вниз, между лопатками, и начинает казаться, что это никогда не прекратиться.  —  Здорово ты Деймосу врезал.  Голос режет одиночество напополам. Голос Хэнка звучит, как выстрел из винтовки крупного калибра, до скользкого испуга под ребрами. Док не отвечает, только отрывает приросший затылок, фокусируя взгляд на статной фигуре, стоящей в проходе, опираясь на косяк так по-хозяйски неправильно.  —  Отвали от меня, Уимблтон. —  Он чеканит фамилию так, что наемник передергивает плечами. Почти не по-человечески. —  Я знаю это чувство. Лучше, чем кто-либо. —  Гнет свою линию Угроза, делая тяжелый шаг внутрь, разминая шею.  — О, правда? Как мило. —  И без того низкий бас звучит сейчас угрожающе, как никогда. Хэнк усмехается под маской.  —  С моей стороны весьма. Поэтому я и пришел тебе помочь. И перед тем, как ты рявкнешь мне, что тебе моя помощь не остопиздела, поясню: я здесь не чтобы читать тебе нотации.  —  А для чего же? —  Хакер с демонстративным стуком подошвы опускает ботинки на пол, распрямляясь. Тушит сигарету в пустую кружку из-под кофе и щурится, трепеща от предвкушения, пока гул в голове становится громче.  Вместо ответа Хэнк закрывает за собой дверь, проворачивая замок. Достает с пояса свой любимый нож, армейский, отточенный и острый, как бритва, который с таким приятным хрустом способен отделить одни кости от других. И бросает его, попадая прицельно лезвием в широкую ножку письменного стола. 2BD скалится, низко и заливисто смеясь. Хватает рукоять ледяными пальцами и одним резким движением выдергивает, прокручивая его, медленно, не отрывая взгляда от Хэнка.  —  Станцуем, Док?  Другого приглашения не требуется. Врач поднимается со своего места, медленно, так медленно, что гудящий в его голове метроном успевает отсчитать несколько звучных ударов, и только тогда наемник срывается со своего места.  Медик с силой и злостью пинает стул в его сторону, задерживая его на достаточное время, чтобы первым нанести удар, перехватив оружие поудобнее и попадая лезвием прямо в плечо, рассекая мышцы, как масло. Боли Уимблтон не чувствует, зато сгибание в левой руке для него теперь затруднено. Хотя это еще как посмотреть.  Угроза в ответ шумно выдыхает, хватая хакера за куртку целой конечностью и поднимая вверх, чтобы отшвырнуть куда-то в центр помещения, заставляя его удариться спиной о закрепленный в полу операционный стол. Боль разливается приятным чувством по всему телу, шум в ушах радостно визжит циркулярной пилой, а Док оседает на кафельную плитку, хрустя позвоночником, тихо посмеиваясь себе под нос. Он успевает дернуться в сторону, кувырком, до того, как на его место влетит несчастный стул, от которого с треском пластика отлетает пара колес и отламывается спинка. Встает на ноги, отпрыгивает в сторону, уворачиваясь от захвата, пригибается, вонзая нож в чужое бедро. Но вот незадача: тот застревает в мощном каркасе квадрицепса огромного Уимблтона и не хочет вылезать, видимо, попадая еще и в кость. Хэнк дергает Дока наверх, правой рукой хватает за горло, а левой за запястье, несколькими шагами сокращает расстояние до стены, прокружившись в каком-то больном аналоге вальса, и впечатывает в нее врача, ударяя затылком. 2BD чувствует чужое дыхание кожей своего лица, так интимно и лично, что металлическое стрекотание Безумия продолжает наращивать темп в его разуме.  Он немного подается Уимблтону навстречу, хрипит от хватки на своих дыхательных путях, пока в грудной клетке расцветает удушье, деликатно спускает свободную ладонь между их телами, хватаясь за торчащий нож мертвецкой хваткой, оглаживая его большим пальцем. И резко бьет лбом по чужим очкам, ногой пинает в колено, а когда здоровяк расцепляет от неожиданности пальцы и отшатывается назад, то все же вырывает оружие, падая вниз с тяжелым глухим звуком удара.  Дорожка из алых капель и лужиц, тянущаяся за Хэнком, заставляет нездорово улыбнуться, вот только он теряет время, за которое наемник, не растерявшись, бьет увесистым берцем согнувшуюся на полу фигуру прямо в живот, заставляя 2BD отлететь в сторону, резко выпуская воздух с болезненным стоном. Мужчина кашляет, переворачивается, дрожа и поднимаясь на руках, под ровный стук чужих шагов, смотрит на свое мутное отражение в белоснежной плитке и поднимает взгляд на наемника. Внутри все ходит ходуном и сокращается, кислород кажется обжигающим, сердце вторит ненавистному шуму в ушах, который начинает нарастать. — Получаешь удовольствие, больной ублюдок? — А сам-то, Уимблтон?  —  Обожаю, когда ты так меня называешь. —  Тянет почти ласково Угроза, собираясь еще разок пройтись подошвой по чужому телу, но медик настроен иначе. Он хватает его за лодыжку поднятой ноги и всем своим весом отклоняется назад, поваливая за собой. Тот теряет равновесие, падая вниз, на спину, с музыкальным аккомпанементом, достойным неплохого индастриала: звяканье металла, стук грузного тела, скрип кожаного плаща и лязг подсумок. Док тут же поднимается, чувствуя, как под футболкой бегают мурашки по будущим натекающим гематомам, и седлает бедра противника, подставляя к его горлу лезвие.  В висках стучит отбойным молотком. Все тело покрыто испариной, из глотки доносятся странные сдавленные звуки, больше похожие на приглушенное рычание. Внизу живота сворачивается тугой болезненный узел —  контуженные ударом органы дают о себе знать.  —  Капитулируй.  —  Рано. —  Сипло выдыхает протагонист, заползая грубыми ладонями на поясницу медика, прожимая по пути к ней гребни подвздошных костей. В ответ на это 2BD издает невнятный клокот, подобный тому, что все еще мурлычет где-то на подкорках его сознательного, когда вдруг резко, как по чьей-то команде, наемник садится, подхватывая хакера, как невесомую тряпичную куклу.  Док рефлекторно обхватывает его ногами за торс, сгибаясь до искр из глаз, но не выпускает из сжатого до побелевших костяшек кулака нож, пока Хэнк парой шагов оказывается около хирургического стола, на который он, отодрав как кота, швыряет своего начальника так, что по металлу пробегает вибрация. Над врачом нависает огромная тень, замахивающаяся кулаком, на что он заставляет свое травмированное тело податься в сторону, чтобы скатиться на пол, избегая прямого попадания, и пока он так близко, полоснуть по голени, еще сильнее замедляя оппонента. Уимблтон, как и всегда, не издает ни звука, только инстинктивно отдергивает раненую конечность, на секунду, которой хватает 2BD, чтобы успеть встать и отпрыгнуть назад.  Между ними расстояние вытянутой руки. Стоят друг напротив друга, пожирая взглядом, и как никогда, гул звенит особенно чувственно. Кажется, что вся перевязочная ходит ходуном, а может, это уже от травм головы начинает мерещиться. Жар скапливается в помещении, и оно будто вот-вот лопнет. —  Красиво закончим? —  Меньше слов и больше дела.  Бросаются друг на друга, как дикие звери. Док получает удар до звучного хруста носовых костей, губы и подбородок сразу чувствуют подозрительную прохладу от стекающей по ним крови. Нож, блестящий алым в белом свете, вновь оказывается в теле Угрозы, воткнутый в спину когда хакер прильнул с объятиями: лезвие осторожно, даже заботливо минуло лопатку и залегающие сплетения сосудов. Хакер отпускает оружие, оставляя его надежным средством остановки кровотечения, чуть прокручивает, для приятного послевкусия, пока руки Уимблтона мягко обвивают его талию. —  Полегчало?  —  Да, вполне. Раздевайся.  —  Так сразу?  —  Надо зашить.  —  Так ты не попал ни в одну крупную артерию. —  Это случайность. — Разумеется. Но я не против раздеться.  — Кто из нас больной ублюдок?  — Мы оба. Но кто-то же должен помогать с… Не знаю, как это даже назвать? —  С эпизодом острого психоза.  —  Когда ты разбрасываешься своими научными терминами, это так возбуждает.  — Сделаю вид, что этого не слышал. Сильно Дэй ныл? — Ой, он всегда ноет. Пошарохается и перестанет. — Ладонь Хэнка ведет по шрамам, размазывая кровь по лицу. Он явно улыбается под маской. —  На чем мы остановились?  —  На раздевании.  —  Поможешь? —  У меня есть выбор? — Нет.  И наконец-то блядский шум утихает.