За руку

√√√

Страх за подчиненного только усиливался. Каждый вечер Ганс забирал Нарсиса из Корпуса. Сегодня на заднем сиденье лежала коробка печенья. Дорогие сладости. Носки (ручной работы), чай. Темнеть стало позже. Девчонка Рид спутала ему все карты. Мысли крутились вокруг Стоуна и расследования. — Здравствуй, — радио и сеушные мелодии быстро сменены чем-то весёлым и джазовым, — ноги не промочил? Дерзких попутчиков больше не было. Лишь рутинные водители рядом, даже выругаться не на кого, и нелегальных станций не... — Нет, — Нарсис, окончательно устроившийся на сиденье, поёрзал, — о...а это... Ганс лишь сверкнул глазами, прикладывая палец к губам. Покачал головой. Посмотрел с вызовом, укором и лаской...выдохнул. — Можно позже? Тишина вместо ответа. Долго так. Шум воды из-под колёс, клаксон, переговоры полиции (у Инквизиции разрешение на прослушку), ни гроз ни молний, даже ветра. Просто мокрое (постмокрое ничто), вдохнуть можно. — Сюрприз, — Нарсис подался вперёд, — прав? Только кивнуть. Поворот. Остановка. Выход. Променад. Разговоры и замедление у подъезда. — Месье... — Ганс, только не говорите, что уже уходите! Врёте. Инквизитор, опять вспоминающий свою ненавистную сущность, крякнул от испуга. Оступился. Пытался взять руками воздух, задавая совсем идиотский вопрос. — Вы её приняли? Непонимание. Неверие и толика злости на слом момента. Лёгкая досада в глубине серо-голубых. Палец, оглаживающий усики. — Не пробовали отрастить, Гюлер? Тот опешил, моргая и подстраиваясь протянутой руке. Хохотнул. — Растёт плохо, — добавил чуть слышно, — и зачем только...всё испортила, — смутился под пристальным взглядом, — чё?! Ой...ой, простите пожалуйста! Нарсис показал, что на месте уже, встал, пропуская. — Не стоит считать, что вам всё равно на ту, которая...не прошла мимо. Не стоит. Ганс следом, пряча скулы в сгибе локтя, покосился, цокнул и скривил гримасу. Больно ударился головой о всякий хлам. — Мне?! Да откуда... В этот раз в лифте одни. Подниманилсь тихо. Комендантши не было. — Но мне не нравится природа этих чувств. Простите, если личное... Стоило давно сказать, что плевать, однако плевать не было, как и на заботу, ровной пеленой ложащайся на плечи и укутывающей ласково. — Возможно. Вышли.

√√√

В квартире опять занимались ничем, только в этот раз Ганс остался на ночь. Как-то заснул в кресле, мирно посапывая. — Кровать-то одна, — вслух рассуждал Нарсис, поднимая и ведя гостя в спальню, — хорошо, что комната не одна... Инквизитор был тяжёлым. Телевизор показывал региональные футбольные матчи и мигал индикатором заканчивающейся подписки. По полю бегали сине-чёрные и красно-хаки. В Корпусе псионики традиционно болели за первых. По легенде команду основал аквакинетик Боерли Дуэт вместе с тремя друзьями и их девушками. Именно они продавили идею о смешанных составах. Поэтому периодически выходящие на замену дамы никого не смущали. «Проникнется ли Рид? — Нарсис болел за команду с самого детства, сосед научил, а портрет Боерли висел в его спальне. — Из неё была бы неплохая защитница...» — Кто ведёт? — Наши, — но, повернувшись, исправился, — или ты за блевотню? Блевотней их называли по неудачному цвету экспериментальной формы, получившемуся при смешении. Было это давно, однако многие помнили. — Нет!!! — Ганс спустил босые ступни, резко открыл глаза, встрепенулся. — Тыменяотнес что ли? Я ж тяжёлый! Нарсис улыбнулся. Присел рядом. — Носки. Ганс посмотрел со смущением и радостью, принял свёрток. — Сам вязал? «Блевотня» отыграла один гол, вызывая досаду у обоих: один явно за инквизиторских «Чёрных ястребов» (между которыми, хоть и конкуренция с идеологической неприязнью, но хоть какой-то паритет), а второй за «Острие», закрепивших за собой прозвище «подонки». Их фанаты, порой, устраивали чёрт знает что и умели выкручиваться (не все эмпатики зарегистрированы). — Да. А ты? Инквизитор с удовольствием надел, тут же красуясь. Мягкая домашняя одежда не скрывала избыток веса, заставляя смущаться. С разных сторон на них плясали разные тени. И свет. И свет: один динамичный, второй ровный (будто сутулый, рваный и падающий издалека). Рама окна. — Нарсис...я...это, ну, купил. Мастерицу попросил, — взгляд мимо, иногда на экран, — о! Смотри! Что за левый пеналь? Оба уставились и схватились за головы: судья умудрился поставить пенальти, которого по их мнению быть не должно. Рука в метре, если не больше. — И так тоже, Ганс, — Нарсис откусил печенье, — вкусно. Спасибо. Ха-ха! Отбил! Молодец... Ганс, не оборачиваясь сунул руку в пачку, хватая за пальцы; резко развернулся и впился в чужие губы страстным поцелуем. Позволял гладить себя и раздевать, пропускать пряди меж пальцев. — До-ра-бо-тал их, Нарси, — пятый номер «подонков» забил гол, счёт стал равным, — когда-то и я под пятым играл...Нарси! А капеллану-псионику стало плевать и на футбол, и на дела, и...когда такой человек рядом. На его коленях. Разморенный. Разнеженный. — Сладкий. — Кто? Я? Под дубль и ассист пятого они рассмеялись. Матч кончился. Телевизор погас. — Конечно. Хочешь? Нарсис пробежался кончиками фаланг по чужому бедру, игриво прихватывая. — Да, но не сейчас...знаешь, такой момент нежный, — на губах инквизитора, тоже забывшего обо всём в моменте, витала отрешённость, — сексом не испортишь. — Понял. — Эмпатик. Улеглись, заворачиваясь в бесконечное одеяло, тискались и пристально смотрели друг другу в глаза. С улицы на них также смотрела Луна. Полная и яркая. Город спал. Глубокая ночь на дворе.

√√√

Утро выходного дня началось со звонка Приора. — Не разбудил, месье... — Разбудили. Мартен спрашивал о продолжении по делу, интересовался расследованием, ждал отчёта, и поинтересовался между делом, мол не видел ли капеллан месье Гюлера. Делиться, хоть столь высокому начальству, не хотелось. — Э...кто там? Приор в телефоне закашлялся, сворачивая беседу. Наверное, почудился сонный голос Жонсьера, да? — Очевидное и вполне вероятное, — Нарсис развеселился, — если Марк подкалывать начнёт...это так. На случай... Сидели и просто пили чай, смотря за пролетающими чайками. Целовали друг другу руки. — Знаешь, — вдруг сказал Ганс, одетый лишь в одни боксёры и белые тонкие носочки, — я...как будто хочу, — осёкся, — ну, секса с тобой, но будто бы не... Стук клюва в стекло. — Иди отсюда: рыбы нет, — стук повторился, — я те грю идти отсюдова, — снова, — Альберт! В семисотую давай, в третьем корпусе...там бойцы хамсу поймали... — и зажал рот себе рукой. Птица улетела, громко возмущаясь. Инквизитор сдавлено хихикал. — Да, чё ты! Капеллан, тьфу, — он уже смеялся, тянясь за поцелуем, — думаешь сдам? Нарсис с жаром отвечал, опрокидывая любовника на стол и разводя ему ноги. — Не знаю, — крепкая рука в промежности, гладит низ живота, — хочешь ты...очень даже хочешь, просто не сталкивался...с таким. Милый мой! Ганс позволял ласкать плечи, соски, торс. Всё просыпалось. Лучи солнца. Дом оживал. — Не... — Тссс! Страсть на остатках рабочих сил. Эмпатия до выдоха. Лёгкая тьма. Слезинка. — Нарси! — Ганс, шатаясь от удовольствия, резко поднялся, поморщился. — Нарси! Капеллан махнул рукой, улыбнулся, сел на чужие колени, уткнулся носом в шею и замер в экстазе. Открылся в настолько уязвимой позе. Обнажил душу. Сердце. Разум. Кусался-лизался. Сейчас и сегодня они счастливы. Живут одним днём. Работа такая. И время. И мир. И призвание. И совесть. И... «Тихо! Не разрушай моментов...»

√√√