Time and thinking tame the strongest grief

Я своей печали недостоин,

И моя последняя мечта –

Роковой и краткий гул пробоин

Моего узорного щита.

О. Мандельштам

      Последнее, чего Странник ожидал, коротая очередное утро на Хребте за чтением исследования основных составов для алхимических реакций, — это звучный хлопок, после которого всю пещеру заполняет странный синеватый дым.       Однако это не становится для него проблемой: он просто перестаёт дышать, и мог бы продолжить спокойно сидеть на одном месте, если бы не кашель, раздающийся в глубине лагеря. Закатив глаза для проформы, юноша поднимается с насиженного места и следует на звук, вскоре обнаруживая схватившегося за край стола Альбедо, который машет рукой перед лицом в безуспешной попытке прогнать дым. Схватив алхимика за плечо, Странник уверенно следует в сторону выхода, одновременно с этим мощными порывами ветра разгоняя скопившиеся тучи дыма. — Что это было? — моментально спрашивает он, вытащив учёного на улицу.       Тот сперва несколько раз глубоко вдыхает, успокаивая дыхание, после чего снова покашливает, но уже от неловкости. — Я вчера начал смешивать раствор, — объясняет он, приглаживая рукой волосы на затылке, — сегодня решил его закончить, но забыл, что из-за получившегося перерыва он может дать осадок или дым в качестве реакции на один из застоявшихся компонентов.       Странник выразительно выгибает брови, но ничего не говорит, понадеявшись на то, что его выражение лица достаточно красноречиво выражает его мысли. Однако Альбедо снова закашливается, что заставляет юношу сменить вектор мыслей. — Этот дым опасен? — Нет, абсолютно безвреден, — отмахивается алхимик, присаживаясь на корточки и зачерпывая немного снега. Когда большая часть кома растворяется, превращаясь в воду, он умывает лицо, лишь слегка вздрогнув от холода. — Это что-то вроде двухкомпонентного удобрения для семян, которое должно воздействовать на их морозостойкость и скорость развития, так что ничего вредного в нём нет. — Занимаешься садоводством? — Я не впервые экспериментирую с семенами растений, — невозмутимо отвечает Альбедо, проигнорировав хмыканье. — Опыты с растениями — наиболее безопасная и обширная область науки, поскольку опыты с животными и людьми зачастую запрещены или невозможны по ряду причин. Однако растения являются относительно живыми созданиями, лишёнными сознания, что потенциально открывает новые возможности по мере изучения… — Я понял, понял, — перебивает Странник, присаживаясь рядом с учёным. — Не хочешь отвечать конкретно — так и скажи.       Алхимик улыбается, снова зачерпывая снег и взвешивая на ладони. Удовлетворившись, он лепит из него снежок, комментируя: — Ты столько времени находишься на Хребте, а мы так до сих пор и не играли в снежки. — Разве это так необходимо? — А ты когда-нибудь играл в снежки? — Нет. — Тогда необходимо, — с хитрой усмешкой заключает Альбедо, примеряясь и кидая первый снаряд.       Странник легко уворачивается, вставая и отходя на пару шагов. Это не останавливает противника: тот быстро лепит ещё снежков, кидая их один за другим. — Это глупо, — замечает юноша, ходя туда-сюда по полянке возле лагеря, чтобы не попасть под обстрел. — Может быть, но я советую тебе попробовать.       Странник закатывает глаза и собирается сказать, что ни под каким предлогом он не будет играть в эту дурацкую игру, но стоит ему открыть рот, как в лицо прилетает горсть снега. От неожиданности он едва не давится, стирая рукой налипшую массу с ресниц. — Попал, — констатирует учёный, вертя заготовленный снежок. С его порозовевших от холода ладоней капает талая вода.       От его спокойного голоса у Странника внутри вспыхивает странная горячая злость. Он медленно нагибается, набирая чистого снега и комкая его в одну большую кучу. Альбедо наблюдает за ним с довольным прищуром, ноги и плечи напряжены в ожидании ответной реакции. Та незамедлительно следует: собрав ком в некое подобие большого шара, юноша заводит его за голову и с силой бросает. Алхимик отходит, избегая попадания и широко улыбаясь.       Прикоснувшись к грохнувшейся массе, он легко лепит из неё снаряды, но на этот раз Странник не спешит уворачиваться, вместо этого тоже принимаясь за лепку снежков. У него это получается не так быстро, как у учёного: снег в руках быстро принимается таять, но всё ещё хорошо липнет. Перекидываясь снежками, юноша умудряется попасть Альбедо по руке и щиколотке, в то время как тот в основном целится в голову. К счастью, Странник обладает привилегией: может загородиться шляпой.       Они несколько раз меняют дислокации, бегая перед лагерем. Щёки алхимика медленно краснеют, дыхание становится всё более тяжёлым от постоянных уворотов. Странник кидает очередной снежный шарик, попадая учёному в грудь, когда тот валится, раскидывая ноги и руки в стороны. — Всё, — пытаясь отдышаться, заявляет Альбедо. — Объявляю перерыв.       Странник тоже несколько раз выдыхает, подходя ближе к развалившемуся на снегу алхимику. Его волосы раскинулись посреди белизны, сверкая, подобно жидкому золоту. Немного подумав и пошевелив суставами, юноша всё же присоединяется к Альбедо, ложась недалеко от него, предварительно сняв шляпу и бросив её неподалёку. Серое от нависших облаков небо бесконечным простором раскидывается над головой. Морозный воздух пробегается по бледным щекам. Холод окутывает конечности лоскутным одеялом, из-за чего по коже пробегают мурашки. Пар от неровного дыхания алхимика вьётся между телами, постепенно исчезая. Странник позволяет себе закрыть глаза и тихо лежать, вслушиваясь в мерные вдохи учёного. Неожиданно в мыслях вспыхивает образ протянутой руки, которая прикасается к часто бьющемуся пульсу. Кончики пальцев покалывает от этого видения, и юноша непроизвольно сжимает кулаки в попытке прекратить навязчивое ощущение. — Снова?       Открыв глаза, Странник видит, как Альбедо приподнимается на локте, чуть проваливаясь в мягкий сугроб. Его глаза кажутся на несколько оттенков темнее рассветного неба от застрявшего в них чувства беспокойства. — Воспоминания? — уточняет алхимик, внимательно следя за реакцией собеседника. Та, впрочем, почти отсутствует: Странник лишь слегка приподнимает брови, после чего отрицательно качает головой. Он не знает, как объяснить внезапную перемену в сознании, которое теперь чутко реагирует на действия и слова Альбедо, подменяя привычные мрачные мысли странными желаниями. Вот и сейчас ему хочется вытянуть руку и смахнуть лезущую в глаза непослушную прядку волос со лба алхимика, осторожно, кончиками пальцев, провести по щеке и вниз, до шеи, уложить руку на пульс и просто чувствовать биение сердца.       Вместо этого он сгребает ладонями комья снега и ждёт, пока они растают. Откидывает голову назад, глубже погружаясь макушкой в холод, и закрывает глаза. Стоящая вокруг тишина напрягает, и Странник вслушивается в природу вокруг каждой клеточкой тела. Ветер тихонько пробегает между деревьев, смахивая белую пудру, покрывая ей землю снова и снова. Где-то неподалеку белки грызут сосновые шишки, иногда попискивая. Альбедо слегка возится, снимая промокшие перчатки, отчего снег под его весом шуршит и скрипит, точно плохо смазанная дверь. — Не замёрз? — голос учёного раздаётся ближе, чем юноша ожидал, поэтому он приоткрывает глаза, его зрачки чуть сужаются от вида протянутой руки. Но, вопреки собственной привычке, тело не дёргается в попытке уйти от прикосновения, хоть и не тянется к нему. Странник просто лежит, позволяя Альбедо дотянуться до него. Мимолётное прикосновение к запястью вспыхивает огненно-золотым теплом где-то под веками, точно он долго глядел на солнце. — Пожалуй, стоит сходить выпить чаю. Ты со мной? — Ты ещё спрашиваешь?       На фырканье алхимик отвечает полуулыбкой, первым вставая и отряхиваясь от снега таким образом, чтобы случайно не попасть комьями на Странника. Когда он остаётся доволен чистотой своего одеяния, то с приподнятыми бровями протягивает вперёд руку, предлагая юноше уцепиться за неё. Тот, уже собирающийся применить глаз бога для того, чтобы быстро встать и избавиться от налипшего слоя подтаявшего снега, замирает, рассматривая оголённую ладонь.       Неожиданно до него доходит, что он не против прикосновений Альбедо, Странник вполне привык к обычному поведению учёного, когда тот прикосновениями заставляет его вернуться из неприятных мыслей в настоящее время. Однако эти прикосновения всегда безликие, монотонные: из-за перчаток юноша не чувствует тепла кожи, лишь равнодушное соприкосновение с грубоватой тканью. Сейчас же алхимик снял перчатки, оставляя конечности открытыми. Из-за слегка задравшегося рукава накидки Странник даже видит лёгкий золотистый блеск, путешествующий по коже Альбедо. Этот вид странным образом успокаивает поднявшееся напряжение в грудной клетке, и юноша протягивает руку в ответ, сначала касаясь ладони кончиками пальцев. Учёный не вздрагивает от холода и влажности растаявшего снега, отпечатки которого водой стекают с тонких бледных запястий. Тогда Странник позволяет руке скользнуть по ладони, ухватывается за основание, чтобы помочь себе подтянуться вверх и встать на ноги. Снег слегка проваливается под его весом, утрамбовываясь и хрустя.       Юноша замирает с выпрямленной, напряжённой спиной, всматриваясь в небесно-голубые глаза напротив. Осколки фальшивого неба — первая ассоциация, которая пришла ему в голову, и он всё ещё считает её удачной. Прямота открытого взгляда без застрявшей там неприязни отпускает тяжесть в груди, позволяя спокойно вдохнуть. Стоя посреди занесённой снегом лужайки, в забытом для всего мира месте, вглядываясь в голубизну бездны внутреннего мира одного брошенного судьбой учёного, Странник вдруг отчётливо понимает, что в это месте он желанный гость. Что Альбедо никогда не отвернётся, не ударит в спину и не предаст. Один лишь его взгляд вселяет в юношу столько уверенности в завтрашнем дне, что, не выдержав нахлынувшего потока мыслей и эмоций, он слегка оступается, но тёплая, точно полуденное солнце, хватка бережно возвращает его на место. — Устал? — Хочу поспать, — растерянно отвечает Странник, потирая глаза. Его собственные ладони теперь кажутся холодными и мерзкими. — Не помню, когда последний раз ложился отдыхать.       Альбедо опускает взгляд и слегка наклоняет голову, его губы беззвучно шевелятся, когда он перебирает воспоминания в уме. — Четыре дня назад, — наконец сообщает он. — Дождёшься вечера или ляжешь сейчас?       В посветлевших глазах учёного бликами отражается чувство облегчения, которое Странник не знает, как трактовать. Ему хочется дотянуться до лица напротив, осторожно обхватить пальцами щёки и смотреть на радужки до тех пор, пока ответ не станет известен, но он лишь встряхивает головой, позволяя снегу упасть с макушки, и подтягивает к себе валяющуюся рядом шляпу, вновь водружая её на голову. — Дождусь.       По возвращении в пещеру Странник вытряхивает руки из промокшей рубахи, оставаясь в нательной майке, и садится ближе к костру. Тепло распространяется от кончиков пальцев ног до кожи головы приятными мурашками. Альбедо приносит чай, и юноша несколькими большими глотками иссушает чашку. От этого в желудке теплеет, и Странник жмурится, довольно расползаясь в откопанном в углу лагеря плетёном кресле. Алхимик садится неподалёку с чашкой и блокнотом в руках. Он что-то тихо бормочет себе под нос, водя указательным пальцем по исписанной странице. Треск разведённого ранее костра, что почти никогда не затухает, заполоняет пространство ровным, мерным шумом. Глаза слипаются, и Странник позволяет себе погрузиться в «сон».       Поначалу перед взором стоит темнота, но постепенно видение проясняется. Старые, промокшие доски под ногами скрипят от каждого шага. Его слегка покачивает из стороны в сторону от усталости: последние два дня безостановочной ходьбы в попытке сбежать от столицы Инадзумы как можно дальше привели его в полузаброшенную деревушку посреди одного из островов. В этом доме ютятся ещё несколько странников: двое крупных мужчин с катанами на поясе, подросток с запуганными глазами и старушка с внучкой, что тихо хнычет от голода. Девочка лет пяти укутана в обрывки одеяла и жмётся ближе к дряхлому телу бабушки в попытке согреться. Быстро наступает ночь: мягкое свечение звёзд появляется на тёмном небе, покрывая застывший мир тишиной.       Странник усаживается в свободном углу, вытягивая израненные ветками дикорастущих кустарников неприкрытые ноги. Туника, в которой он был ранее, вся изорвалась, пришлось стащить неподходящую по размерам одежду со столба, где она сушилась в какой-то деревеньке. Ступни гудят, суставы будто выворачивает, и он стискивает зубы до боли, яростно сверкая глазами. Подросток пугается ещё больше, сжимаясь, точно зашуганный осьминог. Мужчины бодро устраиваются на ночлег, не обращая ни на кого внимания, что более чем устраивает Странника. Он в считанные секунды ложится в своём углу, стараясь не замечать стойкого запаха плесени, исходящего от полупрогнивших пола и стен.       Юноша прикрывает глаза, делая вид, что засыпает. Лежать несколько часов без движения ему не нравится, быстро надоедает, но он упорно притворяется, чтобы не выделяться даже в такой разношерстной толпе. Ночной покой охватывает тело приятной прохладой, позволяя впервые за долгое время расслабиться. Вдруг возле соседней стены раздаётся тихий, дребезжащий голос: бабушка укладывает внучку на колени, плотнее укрывая одеялом, и тихо напевает.

Луна плывёт по небу.

Ночной охоты зов

Преследует по свету,

Находит себе кров.

Закрой глаза, родная,

Во сне звезда, блуждая,

Рассыплется, сверкая,

Одна в ночи чужая.

Подарит сон цветущий,

Рассвета луча ждущий,

Хранящий всех от бед

Богини лунной свет.

Архонт наш на престоле,

Вверённый своей воле,

Шлейф вечности удержит,

Мечтами иль надеждой

Народ свой сберегая.

Так спи, моя родная,

Под сенью звёзд встречая

Красавца-самурая.

Конец свой ожидая,

Под тенью сладкой дрёмы,

Под шелест тихой кроны,

Что лепестки роняет

И тут же забывает

О темноте ночной,

Ведь ждёт нас лишь покой.

      Уверенный, хоть и дрожащий, голос поселяется в голове, заглушая рёв близкой бури. Впервые с момента, как Мико выгнала его из города, Странник чувствует, как к горлу подступает ком. По уголкам глаз и вниз по щекам скатываются две непрошенные слезинки, которые он не пытается стереть, лишь отворачивается к стене, борясь с желанием заткнуть уши. Текст песни впитывается в мозг, отгоняя воспоминания о жестоком прощании, бальзамом опускается на душу. Старушка замолкает, но Странник слышит её аккуратные движения, которыми она скользит по голове и спине девочки, поглаживая их. От этого провал в груди, образовавшийся там совсем недавно, лишь расширяется, пока не поглощает всего юношу чувством одиночества и отверженности.       Он лежит ничком остаток ночи, глотая горькие слёзы и отчаянно желая оказаться на месте ребёнка. От осознания невозможности подобного в душе вспыхивает чёрное желание сжечь дом дотла, и Странник покидает деревню при первых лучах рассветного солнца, не бросив ни единого взгляда на две свернувшиеся рядышком фигуры. Приевшийся за ночь холод добирается до костей, заполоняя всё внутри. Влажные щёки жжёт встречный ветер. Буря набирает обороты. Воздух трещит от скопления статического электричества. Что-то в мыслях будто щёлкает, и из груди вырывается злобный, пропитанный ненавистью смех, разбивающий на осколки лёд в груди, обращая кровь в кипящую кислоту.       Странник делает судорожный вдох, вырываясь из плена видения в полумрак реального мира. По привычке сжимаются кулаки, накрытые чем-то тяжёлым и тёплым. Грудная клетка медленно опадает, когда спокойствие окружающей обстановки накатывает на него. Юноша моргает несколько раз, приходя в себя. Перед взором предстают привычные картины: обложенный камнями догорающий костёр, тяжёлый массивный стол с разложенным алхимическим оборудованием, пара стульев и поставленный в угол мольберт.       Вписанный в знакомую атмосферу силуэт Альбедо отпечатывается где-то на веках: распущенные перед сном волосы, пара прядей вьётся после заделанных на день косичек, тонкие пальцы без перчаток осторожно касаются листа блокнота, стирая сделанные грифелем штрихи. Голубые глаза сосредоточенно вглядываются в набросок, напоминая спокойную гладь глубокого озера. Предплечья блестят прохладным золотистым светом, точно звёздные маяки. Раздаётся тихий шорох: алхимик откладывает блокнот, с усталым вздохом потирая лоб. Пряди волос скользят по оголённой шее, как опавшие листы по поверхности воды: легко и непринужденно. Костёр бойко трещит, когда полешка разламывается пополам. Альбедо тут же встаёт, плотнее запахивая плащ от ощущения вечерней прохлады на коже, что покрывается мурашками от неосторожного дуновения зимнего ветра. — Проснулся? — поднимает глаза, теплеющие от отражающегося в них развевающегося пламени. Небесно-голубое зарево радужек вмещает в себя солнечно-рыжий язычок огня. Он замечает настороженный, загнанный взгляд сверкнувших зрачков и останавливается на половине пути. — Кошмары?       Вместо ответа Странник резко кивает, чувствуя, как хрустит затёкшая шея. От этого мышцы приятно расслабляются, и он откидывает голову назад, шевеля руками, чтобы нащупать край пледа. Тот находится быстро, и юноша спускает ткань до пояса, выпрямляясь и начиная потягиваться. Он сглатывает, ожидая ощутить привычный привкус горечи во рту после очередного плохого сна, но голова на удивление ясная, незамутнённая послевкусием гнилого воспоминания. — Чай? — хрипит Странник, не признаваясь в своём нежелании вставать из тёплого кресла. — Сейчас, — кивает Альбедо, быстро реагируя и хватая стоящую неподалеку кружку. Он щедро наполняет её жидкостью из котелка и подносит юноше. — Держи. — Спасибо, — бурчит под нос, протягивая руку и задевая запястье учёного кончиками пальцев. Нежная кожа всё ещё покрыта мурашками, из-за чего волоски на ней стоят дыбом. Странник делает большие, долгие глотки, но чуть не давится от охватившего рот свежего морозного вкуса. Он закашливается, ловя глазами обеспокоенный взгляд. — Просто забыл о твоих экспериментах. — Мне не стоило снова добавлять морозную мяту? — тут же уточняет алхимик, потирая ладонями голые предплечья.       Странник задумчиво наклоняет голову, гоняя остатки чая по дну чашки. Без привычного веса шляпы голова кажется на удивление лёгкой, но одновременно беззащитной. — Я не против, — наконец формулирует мысль, допивая последние глотки и смакуя послевкусие. — Мята хоть и разбавляет горечь, но так естественно вписывается в букет вкусов, словно изначально в нём была.       Альбедо прислушивается, забирая чашку и поправляя плед таким образом, чтобы он закрывал плечи Странника. Тот не сопротивляется: лишь опирается спиной на кресло, наблюдая за грациозными движениями учёного. Алхимик оставляет чашку на столе, после чего подбрасывает новых поленьев в костёр, при помощи сухих трав заставляя его разгореться. От них воздух пахнет весной: свежескошенной травой и яблочным соком. Странник прикрывает глаза, сцепляя руки под одеялом в замок. Тихо скрипит соседнее кресло: Альбедо устраивается поудобнее с привычным блокнотом в руках, вертя между пальцев простой карандаш. — Ты скучаешь по жизни с ма… создательницей? — слабый голос, почти шёпот, вторит притихшему ветру снаружи пещеры.       Учёный замирает, неготовый к неожиданному вопросу, но вскоре расслабляется. Его взгляд перебегает от одного предмета к другому, пока он раздумывает над ответом. Наконец глаза зацепляются за клетчатый узор одеяла, и взор проясняется, точно облака расходятся по разные стороны ясного неба. — Первое время жить одному было почти невыносимо, — задумчиво бормочет Альбедо, перекладывая карандаш из одной руки в другую и обратно. Страницы шуршат, когда он закрывает блокнот, откладывая его в сторону, сосредотачиваясь на воспоминаниях. — Долгое время я мучился от того, что ни с одним человеком не мог поговорить откровенно. Люди воспринимали меня как равного себе, в то время как я был всего лишь их подобием, внешней оболочкой без внутреннего содержимого. Я искал в других спасение от самого себя, забыв, что в первую очередь должен понять, кто я сам. Моя создательница, хоть и оставила меня, время от времени присылала письма, но никогда не отвечала на мои. Я даже не уверен, доходили ли они до неё. Я обосновался здесь в большей степени из собственных страхов. Забавно, да? Люди не задумываются о таких понятиях, как человечность, до тех пор, пока не встречаются с жестокостью. Но разве это взаимозаменяемые понятия? Доброта – не признак человечности так же, как жестокость – не признак бесчеловечности. Но люди любят упрощать понятия, делить мир на чёрное и белое, плохое и хорошее. — Проще обвинить другого в жестокости, чем понять мотив его поступков.       Альбедо кивает, его губы растягивает невесёлая усмешка. — Впрочем, мы такие же, разве нет? Бежим от самих себя на край мира, лишь бы не встречаться взглядом с зеркалом и не слышать голос в голове, что спрашивает, правильно ли мы живём. — Ты сомневаешься в этом? — Постоянно, — учёный сжимает губы, опуская взгляд. — Иногда я не могу уснуть от мыслей о том, как мог бы измениться мир и люди вокруг, будь я другим. Порой мне кажется, что моих нынешних усилий и результатов достаточно, порой – что все мои старания не стоят ровным счётом ничего. Чем я помог миру? Парочкой иллюстрацией для книг не вылечишь болезни. Большая часть моих алхимических исследований имеют ценность только в узких кругах. Обществу они не нужны. Я… Извини, мне не стоит нагружать тебя этим, когда ты и так по уши в собственных размышлениях.       Странник фыркает, легко поднимаясь с кресла и расправляя плед. Пальцы цепляются за выбившуюся нитку, и он дёргает её. Та послушно рвётся, соскальзывая на пол, когда юноша накидывает одеяло на колени Альбедо. Тот дёргается от неожиданности, бросая удивлённый взгляд на ткань. За это время Странник успевает присесть перед ним на корточки и вытянуть руку, ткнув указательным пальцев в нахмуренный лоб. — Ты не меня грузишь этим, а себя. Мне нет дела до общества – оно принесло мне больше проблем, чем чего-то хорошего. Если мир не обязан быть полезным, то ты – тем более. Занимайся тем, чем хочется, когда-нибудь это точно принесёт пользу. Умеешь рисовать – рисуй, хочешь изучать – изучай. Вселенная не крутится вокруг тебя – ты не обязан быть всеобщим спасителем. Как мир ничего не должен тебе, так и ты – миру. Дерево не думает о пользе, когда растёт или цветёт, плодоносит или умирает. Само твоё существование может быть значимым, даже если ты сам этого не понимаешь.       Высказавшись, Странник поднимается и отходит к столу, принимаясь рыться в запасах еды. Он слегка морщится, когда видит, что тех остаётся мало: в скором времени нужно будет сходить в город и закупиться. Бросив быстрый взгляд на хмурого Альбедо, что потирает пальцами лоб, юноша закатывает рукава рубашки, моет руки и хватает ложку, принимаясь за приготовление еды. Пальцы порхают над продуктами, когда он смешивает всё в одной миске перед тем, как выложить на сковородку. Масло разливается по чугунной поверхности, и на секунду Странник возвращается мыслями в прошлое, но быстро, точно утопающий, хватающийся за спасительную соломинку, переводит глаза на ровную спину Альбедо, что откинулся на спинку кресла, бормоча что-то под нос. Путанные, туманные воспоминания, готовые в любой момент вцепиться в его разум, плавно отступают, и юноша делает глубокий вдох, словно какое-то время не мог нормально дышать.       Рассеянные мысли продолжают крутиться в голове, но на этот раз Странник просто игнорирует их, следя за движениями своих рук и периодически оглядываясь на учёного, что вертит карандаш между пальцев, застыв в напряжённой позе и вглядываясь в мерное мерцание пламени. На бесконечно долгую секунду ожидания готовности очередной порции сырников юноше хочется зевнуть, и он даже поднимает руку, готовый прикрыть рот ладонью, но в итоге просто смотрит на неё с нечитаемым выражением лица. Когда стопка кругляшков на тарелке кажется ему приемлемой, Странник хватает с собой чашку чая и найденный в закромах малиновый сироп и направляется к костру.

☕

      Альбедо редко рисует людей. Не потому, что не умеет: у него в голове есть вся необходимая для этого теория, он много практиковался на зарисовках без конкретных лиц. Он знает, как правильно зафиксировать человеческую фигуру в динамике и в статике, какие мышцы отвечают за движения, а потому должны быть прорисованы или, наоборот, скрыты. Правда в том, что он просто не хочет.       В большинстве случаев желание рисовать возникает у него при взгляде на пейзажи: ему хочется запечатлеть красоту мимолетного момента, ощутить скоротечность времени, которое он порой плохо замечает в силу особенностей своего жизненного периода. Иногда он рисует животных: свернувшихся в клубок котов, распушивших хвосты лисиц, парящих возле статуй кристальных бабочек, скачущих по веткам белок, чистящих пёрышки птиц. Эти зарисовки статичны и правильны, как по учебнику: живые фрагменты проживаемой действительности, осколки реальности, запечатленные излюбленными акварельными красками. Фиксируя мгновения, Альбедо позволяет себе проживать их раз за разом при взгляде на рисунок. Ему важны эмоции, которые он испытывает во время рисования, особенный покой или воодушевление от получившейся картины.       Иногда он делает исключения: у него есть зарисовки близких людей. Смеющаяся Кли в забавной шляпе слишком большого размера, сосредоточенная на чтении Лиза с книгой в руках, задумчивая Сахароза, смешивающая реагенты для очередного эксперимента, заснувшая от усталости прямо на столе Джинн с распущенными волосами. Порой Альбедо делает рисунки случайных прохожих, когда поза или движения кажутся ему интересными.       Он листает блокнот, бегло просматривая знакомые иллюстрации. Несколько набросков относятся к книгам Син Цю, где неизбежно приходится рисовать людей, чтобы читатели могли яснее представить себе главного героя и его приключения. Пару раз он пытался по памяти нарисовать облик создательницы, но быстро потерял желание: все образы в голове были смазанными, обрывочными, точно рисунки мелом на асфальте после дождя, ничего дельного передать на бумагу не выходило. Со временем Альбедо перестал пробовать, храня память о матери в виде отдельных деталей: особенный запах, состоящий из смеси природных и искусственных компонентов, блеск длинных волос на солнце, строгость взгляда и непередаваемая аура, которая словно сочилась из каждой клеточки её кожи.       Звук стука ложки о стол возвращает его в настоящее, и алхимик вновь смотрит на исписанные и изрисованные страницы. Кончики пальцев зудят от непонятного желания, и он начинает бормотать по старой привычке. Берёт в руки карандаш, но тут же откладывает, откидывает волосы с лица, открывает чистый лист. Смотрит на девственно-белую чистоту внимательным взглядом и откладывает блокнот, пряча лицо в ладонях. Странная щекотка смущения бегает по коже с тех пор, как Странник высказался, указав на несостыковки мыслей Альбедо. Привычка слишком много думать – старая проблема, от которой он никак не может избавиться. Потерев лоб и пару раз слабо хлопнув себя по щекам, он опускает руки и вновь берёт блокнот.       Привычные вдохи и выдохи помогают отодвинуть чувства на задний план. В мыслях остаётся только одно, то, что не даёт Альбедо в последнее время ощутить привычное спокойствие: импульсивное, то разгорающееся, то затихающее желание нарисовать Странника. Пальцы вторят беспокойным мыслям, не в силах долго оставаться на одном месте, и он на мгновение поддаётся, открывает страницу, берётся за карандаш. Перед глазами всплывает недавний образ: мирно уснувший в кресле юноша, чьи хмурые, а оттого резкие, черты лица расслабились, выдавая умиротворение. Длинные ресницы оставляют на коже черные тени, что колыхаются в такт движениям пламени костра. Волосы слегка взъерошены, вызывая желание пройтись по ним ладонью и пригладить. Чуть большеватое одеяло охватывает всю фигуру, уютно скомкавшись возле подбородка, чтобы не закрывать лицо. Во всём непривычно нежном облике ощущается какая-то хрупкость, беззащитность, которую хочется передать лёгкими, едва видимыми линиями простого карандаша… — Кхм.       Альбедо вздрагивает, открывая глаза и выпрямляясь. Странник стоит прямо перед ним с тарелкой в руках и недоверчивым выражением лица с вопросительно приподнятой бровью. На автомате перехватив протянутый предмет, алхимик не сразу распознаёт, что это. Почувствовав приятный запах, он опускает взгляд, рассматривая содержимое посуды. В следующий момент ему в руки настойчиво суют банку с сиропом и кружку чая. Еле как удёрживая всё отданное добро, Альбедо провожает растерянным взглядом удаляющуюся спину юноши, что невозмутимо устраивается в полюбившемся кресле с книжкой в руках. — Это было необязательно, — мягко произносит учёный, распределив посуду таким образом, чтобы ничего не упало. — Ты, наверное, устал, раз так долго проспал. — Я не устаю, — фыркает Странник, глубже зарываясь в кресло. — А вот тебе стоило бы лечь.       Лишь улыбнувшись, Альбедо наклоняет голову набок и ждёт. Юноша показательно игнорирует его телодвижения, но в какой-то момент всё же смотрит на собеседника. Поймав его взгляд, алхимик одними губами шепчет неслышное «Спасибо», и Странник моментально вновь прячется за книжкой. Усмехнувшись, Альбедо со спокойной душой принимается за поздний ужин, жмурясь от удовольствия. Малиновый сироп идеально подходит к свежеприготовленным сырникам, а чай смягчает сладость, оставляя после себя свежий привкус.       Закончив с едой, учёный моет посуду, после чего начинает приготовления ко сну: убирает оставленный после экспериментов бардак на столе и набрасывает плед на уткнувшегося в книгу Странника. Подходя к спальному мешку, он зевает, ощущая приятную наполненность в желудке. Накрывшись одеялом, Альбедо поворачивается таким образом, чтобы видеть свернувшегося в клубок юношу: Странник завернулся в плед и подобрал ноги, устроившись полулёжа. Изредка переворачиваемые страницы шуршат, и он позволяет себе закрыть глаза, сосредоточившись на этом шуме. Осознание, что рядом кто-то есть, позволяет телу расслабиться. Уже погружаясь в сон, Альбедо слышит тихое «Спокойной ночи», на что слабо приподнимает уголки губ. Игра тени и света, преследующая движения огня, отражается на закрытых веках. Слабый запах чая и талой воды щекочет нос, и он зарывается в одеяло, отпечатывая его где-то на задворках сознания прежде, чем впасть в глубокий сон.       Когда лунный свет играючи выглядывает из-за облака, из пещеры доносится лишь тихое, мерное дыхание, треск костра и шорох страниц. Нетронутый солнечным теплом заснеженный мир затихает до рассвета, оставляя после себя лишь прохладу морозной ночи.