дроп

Жалкие вздохи рвались с губ, превращаясь в скулеж от неумолимых, резких движений члена внутри. Мокрая спина постоянно норовила проехаться по сбитым простыням, которые вновь нужно будет менять из-за потеков лубриканта и предэякулята на них, но сжавшиеся до синяков руки на бедрах не давали ускользнуть. Вцепившись руками в напряженные плечи Серафима, Глеб не мог сдержать всхлипа, ощущая накрывающую с головой темноту оргазма. Прижавшись лбом к его ключицам, Серафим ускорился до предела, вслушиваясь в мелодичные стоны-всхлипы и вздрагивая от плотно сжимающих его стенок. Толкнувшись в последний раз, он замер, изливаясь внутрь дрожащего Глеба. Не сдержав удовлетворенного стона, Серафим обхватил пальцами стоящий до боли член и в пару движений довел Глеба до жалобного крика, чуть вздрагивая от того, как он сжал в себе слишком чувствительный член. Чувствуя остаточную дрожь и вспышки перед глазами, Глеб краем сознания ощутил, как Серафим вышел, а из него медленно вытекает чужая сперма. Вздохнув обессиленно, он встал-сполз с кровати, уходя по-быстрому в ванную, чтобы смыть с себя белесые потеки. В душе Глеб привалился к стене, безразлично наблюдая за утекающей в слив водой и чувствуя, как отогреваются начавшие замерзать пальцы рук. Сил почему-то не было даже шевелиться лишний раз, а эйфория от оргазма не накрыла с привычной силой, поэтому Глеб лишь смыл всё по-быстрому под струями воды и вылез из ванной, ёжась от холода. Осень медленно вступала в свои права, замещая собой надоевшую адскую жару, и теперь Глеб постоянно мёрз без какой-то тёплой толстовки сверху. А лучше сразу нескольких. Накинув на себя какие-то штаны с сушилки и футболку Серафима, Глеб провёл полотенцем по открытым частям рук и ног, в итоге устало выкидывая его обратно на стиралку. Ткань неприятно липла к мокрому телу, но на это стало слишком быстро безразлично. В комнате Серафим успел по-быстрому поменять постельное и теперь стоял у окна, неспешно куря свой чапман и переписываясь с кем-то. Заметив краем глаза подрагивающего от холода Глеба, он отложил вибрирующий от сообщений телефон на подоконник и раскрыл объятия, прижимая к себе мокрого парня. — Ты че, хули вытираться-то не стал? — поинтересовался Серафим, прижимаясь губами к растрепанным волосам на макушке. Глеб попытался не обращать внимания на свое странное, непривычное желание уйти от прикосновений и зажаться куда-то в тихий и темный угол, списывая всё на усталость. Но дрожь в руках скрыть не смог, и порадовался, что всё можно скинуть на холод. — Да похуй, — как-то неловко и нехотя обвил его руками в ответ, пытаясь придумать предлог, чтобы остаться в одиночестве. Было немного совестно чувствовать это желание уйти, отодвинуться, но Глеб ничего не мог с собой поделать. — Пиздец у тебя руки ледяные, — поморщился Серафим, когда влажные холодные пальцы коснулись его горячей голой спины. — Мне щас уехать на пару часов надо будет, Максу что-то по работе надо отдать. Ты в порядке? Закатив глаза от интонации родителя, разговаривающего с проблемным подростком, Глеб заглушил в себе смешанную с грустью радость от одиночества хотя бы на пару часов. Было сложно разобраться, что он вообще чувствует в эту секунду, но для рефлексии у него будет целых два часа, пока Серафим не вернется. Да, может это было несправедливо по отношению к переживающему за него Серафиму — скрывать свое странное состояние, но у Глеба не было ни сил, ни желания разговаривать об этом или пытаться понять самому, что происходит. Поэтому он натянул улыбку и стерпел поцелуй, провожая одевающегося в спешке парня и возвращаясь обратно в спальню. Упав лицом на свежее постельное, Глеб свернулся между разбросанных подушек и прикрыл глаза. В груди засело какое-то странное чувство брошенности и одиночества, никак не стыкующееся с недавним желанием побыть одному. Вздохнув тяжело, Глеб подцепил тяжёлое, тёплое одеяло и накрылся с головой, оставляя снаружи только нос и торчащие во все стороны кудри, растрепавшиеся от влаги и постоянного трения о кровать. На душе было по меньшей мере мерзко, и как бы он не пытался найти истоки этого странного состояния, никаких разумных причин не находилось. Но найти их нужно было — не хотелось терять тёплые ощущения от близости с Серафимом, не хотелось становиться холодным и терять единственного родного человека в своей жизни. Вздыхая тяжело, Глеб сжимал невольно зубы, злясь на себя за это непрошенное ощущение, что его бросили. Он сам его отпустил, и знал — если бы Глеб хотя бы намекнул, что не хочет быть один, Серафим бросил бы всё, оправдав это долгой разлукой из-за тура. Поэтому ни одна его тяжелая эмоция не поддавалась логике, но от этого не становилось легче, а каждая попытка заглушить эту тяжелую мерзость на душе делала только хуже. В реальность из тяжелых мыслей Глеб вернулся лишь от ощущения, что подушка странно липнет к щеке. В удивлении приподняв голову, он уставился на тёмную от влаги ткань. Ощупав недоверчиво сначала мокрую подушку, а затем и собственные щёки, Глеб понял, что плачет. Нахмурившись, он попытался прочистить разум и оценить обстановку, но мысли упрямо расползались, оставляя его наедине с ледяным чувством одиночества и ненужности. Вздрогнув, Глеб выскользнул из своеобразного убежища и доковылял до платяного шкафа, в котором лежали запасные спальные принадлежности на случай гостей. Вытащив оттуда тёплый зимний плед, он накинул его на плечи и без сил упал обратно, заползая под одеяло и пытаясь унять дрожь по всему телу. Зуб на зуб не попадал, хотя Серафим предусмотрительно прикрыл окна в комнате и закрыл дверь, чтобы вечно мерзлявый Глеб не околел в его отсутствие. Но даже в относительно тёплой комнате он чувствовал себя так, будто вышел в одной футболке на улицу в минус тридцать. Руки плохо слушались, а зубы против воли сжимались, пытаясь унять дрожь хотя бы в челюсти. Зажмурившись, Глеб пытался глубоко и размеренно дышать — как будто пытался справиться с панической атакой. Но вздохи упрямо прерывались, и даже привычная «считалочка», всегда выводящая его из истерических состояний, никак не спасла ситуацию. Не выдерживая такого внутреннего напряжения, он выдохнул сквозь сжатые зубы и позволил горячим слезам беспрепятственно скатываться по щекам, впитываясь в подушку. В груди давило, голова начинала нещадно болеть, а ледяное ощущение брошенности всё сильнее разрасталось внутри, пуская гнилые корни в сердце и легких, мешая дыханию. С искусанных, пересохших губ срывались всхлипы и жалкий, едва слышный скулеж, который Глеб изо всех сил душил подушкой и не слушающимися пальцами. Но, вопреки ожиданиям, даже спустя час тихих рыданий его не отпустило. Наоборот, казалось, что с каждой секундой его состояние только ухудшается, заставляя дрожать крупной дрожью, до болящей спины и спазма мышц. Едва найдя силы, чтобы поднять руку, он дотронулся до лба, надеясь найти объяснение своему состоянию в высокой температуре. Но нет — влажный лоб был даже прохладнее обычного, никак не позволяя списать всё на внезапную болезнь. Выдыхая прерывисто, уже не в силах сдерживать всхлипы и рыдания, Глеб сжался в дрожащий комок, подтягивая колени к груди и накрываясь одеялом с головой. Он никак не мог согреться, создавалось ощущение, что он лежит не в тёплой кровати под зимним пледом и одеялом в окружении подушек, а в чаше со льдом, не меньше. Вздрагивая, он кусал губы до крови, про себя надеясь, чтобы это закончилось, хоть как-то: смертью или избавлением, хоть что-то, что избавит его от этого ужасающего, разбитого состояния. И лишь хлопок входной двери вырвал его на какое-то время из этой пропасти, заставляя судорожно соображать, как бы скрыть от Серафима своё состояние. С этими звуками из коридора в полной мере вернулось чувство, что его оставили на произвол судьбы, и только прекратившиеся слёзы с удвоенной силой потекли на уже насквозь мокрую подушку. Вздрогнув, Глеб с силой протёр глаза и перевернул подушку, пытаясь скрыть следы слёз. Не задумываясь о том, что наверняка всё его лицо красное и опухшее от долгих рыданий, он через силу вылез из-под пледа и одеяла, откатываясь на другую половину кровати и хватая свой почти разряженный телефон, открывая первое попавшееся приложение и в напряжении вслушиваясь в приближающиеся шаги. — Глеб? Я вернулся, — негромко позвал его Серафим, открыв дверь и прислушиваясь, спит он или нет. Собрав все оставшиеся силы в кулак, Глеб зажмурился и прохрипел сорванным голосом: — Я тут, — и сразу поморщился от того, как жалко прозвучал. Судя по тишине, затянувшейся на несколько секунд, не только он это заметил. Подойдя ближе, Серафим обошёл кровать и присел возле его лица, осторожно забирая телефон из рук и напряжённо вглядываясь в следы истерики и красные от слёз глаза. — Эй, ты чего? — как-то сильно мягче поинтересовался Серафим, осторожно прикасаясь к дрожащим пальцам и с тревогой замечая их ненормальную холодность, даже сильнее, чем обычно. — Н-не знаю, — отвернул лицо Глеб, пытаясь спрятать вновь побежавшие слёзы от этой контрастной нежности, так сильно противоречащей засевшему в голове ощущению оставленности, брошенности и, как ни странно, недолюбленности. Вздохнув прерывисто, пытаясь не показывать и без этого плохо себя чувствовавшему Глебу свою тревогу, Серафим осторожно отодвинул его от края кровати и лёг рядом, на пробу приобнимая. Сразу, скорее неосознанно, дрожащее тело прижалось ближе, вплотную, сжимая пальцами толстовку и пряча мокрое лицо где-то на уровне груди. — Ты чего дрожишь, котенок? — не задумываясь, Серафим перешел на ласковые прозвища, на которые обычно Глеб ощетинивался и язвил, посылая куда подальше, но теперь лишь всхлипнул глухо и задрожал сильнее. — Х-холодно, — прошептал он едва слышно, сразу чувствуя, как Серафим потянулся к комку из пледа и одеяла за их спиной. Быстро оценив ситуацию, он передвинул их ближе к противоположному краю, возвращая Глеба в уже привычный ему комок из подушек и по очереди накрывая его тёплым пледом и толстым одеялом. Чувствуя непроходящую дрожь под руками, Серафим забеспокоился, мысленно обшаривая квартиру: ещё пару пледов он точно найдёт, а дальше либо отпаивать его горячим чаем, желательно сразу под кипяточным душем, либо скорую вызывать. Но его размышления и тревоги прервал судорожный всхлип откуда-то из комка одеяла, плотно прижатого к нему, и ощущение быстро намокающей ткани толстовки. Вздохнув тяжело, он сомкнул объятия крепче, пытаясь подарить ощущение присутствия и защиты, а сам судорожно думал, чем вызвано такое состояние и как ему вообще вытаскивать Глеба из него. Прижавшись в долгом, нежном поцелуе к пахнущим шампунем и сигаретами волосам, Серафим прикрыл глаза, вслушиваясь в непрекращающиеся всхлипы. — Тише, котенок, тише — спустя какое-то время начал негромко успокаивать его Серафим, уже всерьёз запереживав за его моральное состояние. Сомкнув руки так плотно, как мог, он прижался ближе, буквально пряча за собой дрожащего Глеба от остального мира, продолжая нашептывать что-то ласковое мягким голосом и с облегчением чувствуя, как понемногу дрожь начала утихать, а напряжение в казавшемся сейчас хрупким теле спадать. Сосредоточившись на его дыхании, он подстроился под быстрые вдохи-выдохи, понемногу делая их глубже и чувствуя, как невольно за ним повторяет Глеб, понемногу выползая из цепких лап истерики. Когда всхлипы окончательно стихли, он вздохнул и осторожно, тщательно подбирая слова, решил выяснить, в чём дело. — Как ты себя чувствуешь, маленький? — не удержавшись от такого непривычного для них прозвища позвал Серафим, одной рукой зарываясь в мокрые от пота волосы и массируя кожу головы. Но Глеб был очевидно обессилен, чтобы не то, что возмущаться, но обращать внимания на такие вещи, неосознанно растекаясь в руках после брошенного слова. — Ужасно, — не находя в себе сил на притворство, признался Глеб, прислушиваясь к неприятным мурашкам от разминающих напряжённую шею пальцев. Сама забота была пусть и непривычна, но ощущалась нужной и важной в эту секунду, но только сейчас он начал понемногу осознавать, насколько был сжат и напряжён последние несколько часов. На несколько минут повисло молчание, и Глеб почти наверняка чувствовал, что Серафим пытался подобрать слова, чтобы выведать о причинах такой непривычной, странной и сильной истерики. Поёжившись от холода, он решил не мучать его и рассказать всё, начиная от своего странного состояния сразу после секса и заканчивая ощущениями, которые сопровождали его сразу после ухода Серафима. Вина, которая волнами ощущалась от парня, немного душила, но сейчас у Глеба не было совершенно никаких сил, чтобы его переубеждать и утешать. Он знал, что Серафим не виноват — Глеб сам не сразу отследил своё состояние и хотел остаться один, так почему он теперь винит себя в том, что не уследил? Краем сознания он подумал, что и его вечная вина за каждое действие выглядит также необоснованно и странно со стороны, но оставил эти мысли для более адекватного состояния. Выслушав его, Серафим вновь замолчал, невольно заставляя обрадоваться этому Глеба. Он не чувствовал в себе ни сил, ни желания разбираться в этом странном состоянии сейчас, и хотел лишь продолжать лежать в крепких и надёжных объятиях, пока его совсем не отпустит. Но случайно коснувшиеся горячей руки Серафима ледяные пальцы заставили вернуться парня к реальности, кидая взволнованный взгляд на устало наблюдающего за его взымающейся грудью Глеба. — Холодно? — подняв красные глаза, от одного вида которых Серафиму хотелось спрятать его от всего мира и никуда не отпускать, Глеб кивнул. Задумавшись, Серафим прикинул возможные причины и решил принести ему чего-то сладкого вместе с горячим чаем и ещё один плед, лишь бы хоть как-то согреть эту ледышку в обличии человека. — Я сейчас вернусь, котёнок, сделаю тебе горячий чай. Две ложки сахара или три? — мягко коснувшись губами прохладного лба, он почувствовал сначала согласный кивок, и только потом услышал негромкое «три». Кивнув, он ещё раз поцеловал его в висок и осторожно разжал руки, соскальзывая с кровати и скидывая с себя толстовку, оставаясь в ещё относительно сухой футболке. Кинув взгляд на непривычно-маленький комок из одеяла, спрятанный в подушках, он почувствовал, как сердце жалостливо сжимается, и решил побыстрее расправиться с делами. А Глеб тем временем нахмурился, вновь ощущая поднимающееся волной чувство одиночества. Это неимоверно раздражало — знал же, что через несколько минут Серафим вернётся, знал же, что отошёл ради него, — но воспалённый и уставший мозг вновь и вновь напоминал ему, что его снова бросили, снова оставили одного в таком состоянии. Сжав кулаки, он с усталостью почувствовал очередной поток слёз, пропитывающий многострадальную наволочку, и пожалел, что не держит таблетки или хотя бы нож возле кровати. Хотелось хоть как-то остановить эту бесконечную истерику, но получалось лишь тихо, неслышно вздыхать и пытаться убедить свой плохо работающий мозг, что сейчас Серафим вернётся и снова обнимет и будет рядом. Но к ощущению брошенности примешивалась вина за то, что заставил распереживаться ни в чём не виноватого Серафима, заставил бросить всё и заботиться о проблемном себе. Вздохнув тяжело, Глеб зажмурился, пытаясь успокоиться, но с каждой минутой его вновь и вновь утягивало на дно этого состояния. Не дал ему упасть окончательно вернувшийся с шоколадом и чаем Серафим, на плечи которого был наброшен отрытый где-то плед. Уже второй. Заметив новые слёзы на красных и сухих щеках, он поджал губы в каком-то смутном отчаянии, перемешанном с жалостью и виной, и поставил чай с шоколадом на тумбочку. Упав на кровать рядом, он первым делом перетащил Глеба, который вновь и вновь стирал слёзы, к себе на колени, прижимая к груди и начиная нашёптывать какие-то ласковые слова на ухо, одной рукой накрывая многострадальный комок ещё одним пледом. А сам грыз себя за то, что даже не подумал о возможном откате, и просто ушёл на кухню. Это ему казалось, что всего лишь в пределах соседних комнат, а в таком состоянии Глеб мог подумать и воспринять это как угодно. Через какое-то время слёзы прекратились, и Глеб кинул взгляд на большую кружку, от которой шёл едва заметный пар, и потянулся за ней. Заметив телодвижения, Серафим перехватил его взгляд и подхватил чай первым, помогая не разлить и без приключений сделать небольшой глоток сладкого напитка, который начал понемногу отогревать промёрзшие внутренности вместе с заботой, которая светилась в каждом взгляде и действии. Вздохнув, Глеб сделал ещё один глоток и с помощью парня вернул кружку на тумбочку, прикрывая глаза и растекаясь по крепкому торсу, не замечая, как Серафим взял телефон и начал гуглить, пытаясь хотя бы примерно понять, что вообще происходит. Когда Глеб почти задремал, из тёплой неги его потревожил негромкий хриплый голос сверху: — Умные люди в интернете назвали это сабдропом. Мы, конечно, не то чтобы в БДСМ с тобой ушли, но по описанию всё точно такое, как ты рассказал, — Глеб открыл глаза и уставился в телефон, на котором предусмотрительно была понижена яркость. В заумной статье описали его состояние с точностью до мелочей, а ещё ниже было описание так называемого «топдропа», которое так хорошо подходило под то, что сейчас явно ощущал Серафим. — Пиздец, — хрипло пробормотал Глеб, вновь устраиваясь поудобнее на его груди и едва заметно хмурясь, пытаясь понять, почему его вышвырнуло в такое состояние, если ничего подобного БДСМ они действительно не практиковали. — Думаю, ты просто сильно устал после тура, физически и эмоционально, — отложив телефон, Серафим одной рукой обнял его за талию, прижимая ближе, а другой зарылся в волосы, ласково перебирая и оттягивая пряди, вызывая мурашки и легкую улыбку. — Вот тебя и накрыло, хотя всё было точно также, как всегда. Задумавшись, Глеб не мог не согласиться с этим доводом. Они оба умолчали то, что его провалило настолько глубоко из-за того, что он остался один в самом начале — несмотря ни на что, все знали, что это не вина и не ошибка Серафима, и тем более не просчёт Глеба. Просто, прикрывая утомлённо глаза и чувствуя, как засыпает, подумал Глеб, в следующий раз после тура он берёт недельную аскезу на секс, чтобы дать себе восстановиться. А Серафим в своей голове спорил, обещая двухнедельный запрет на секс после туров. От греха подальше.