expiation

      Каким бы занятым он ни был, — когда его рабочий день закончится, а сегодняшние обязанности добавятся к завтрашнему расписанию, — Натаниэль не может сказать, что предпочёл бы оказаться в другой точке мира. Как он мог бы, когда из этой скромной часовни создал свой собственный рай? Здесь он обладает властью. Здесь его Евангелие определено, а долг ясен. Сильнее, чем когда-либо, его голова кружится от манящего аромата ладана и послушных объятий брата.       Натаниэль хмыкает, бросив короткий взгляд на дверь. Идеально закрытая, точно так же, какой он оставил её перед тем, как вовлечься в это испытание. Лучше бы она такой и оставалась. У него не хватит терпения объяснить ни тёплое тело на своих бёдрах, ни нож, который сейчас сжимает в руке.       Холодно. В самом дальнем углу подземелья всегда чертовски холодно, но его близнеца, похоже, никогда не пугала плохая погода. Тот не вздрагивает, когда Натаниэль разрезает грязные лохмотья, которые юноша называет одеждой, — вместо этого его колени сжимают бёдра Натаниэля. Руки за спиной — точно так, как и приказано их держать.       Ох, он действительно мало чем отличается от дикого лесного зверя, слившегося с морозом и выполняющего простые приказы. Так много всего должен узнать, прежде чем ему будет присвоена фамилия Норвелл. Должен быть благодарен, что Натаниэль готов его учить. Должен радоваться доброте, тому, как его принимают. Только любящий брат мог считать его не испорченным после того, как он столько времени прожил под опекой этой злой ведьмы. Или сумасшедший. Возможно, и тот, и другой.       — Не двигайся, — говорит ему Натаниэль. Левая рука лежит на обнажённом бедре, большой палец нежно поглаживает острый выступ кости. — Это скоро закончится, если будешь вести себя хорошо.       Голубые радужки вспыхивают от его слов. Напряжённые зрачки выдают сомнения в душе, но ни одна мышца не напрягается. Послушный и податливый. В таком виде он кажется довольно милым. Натаниэль улыбается от великолепного вида покорности и желает, чтобы так осталось навсегда.       — Ты позволишь ей уйти? — Но иллюзия рассеивается. Его брат говорит сквозь стиснутые зубы, вдыхая, когда лезвие прижимается к горлу. — Ты сказал, что отпустишь её.       Натаниэль не отвечает. По крайней мере, не сразу. Он сосредоточен на соблазнительном изгибе горла, когда проводит тупой стороной ножа по самому незащищённому участку шеи, а затем по упругой коже груди и вокруг набухшего соска.       Ох, как юноше повезло, что у него такой терпеливый брат, как Натаниэль. Который готов разок-другой побаловать, вместо того чтобы отрезать этот дерзкий язык за то, что осмелился возразить.       — Что я сказал? — Напоминает Натаниэль, грубо впиваясь ногтями в светлую кожу. Брат хмурится, но не произносит больше ни звука. Даже не моргает под пристальным взглядом. Поумнел. — Я должен буду говорить от её имени, когда придёт время суда.       Обычно одного показания недостаточно, чтобы осуждённый был признан невиновным, но Натаниэль обладает достаточным весом, чтобы изменить ситуацию. Он всё отрепетировал: «В её хижине нет никаких свидетельств колдовства, а в вещах — амулетов. Нет возможных свидетелей для допроса. Нет предполагаемых контактов с людьми, а тем более — с ковеном». Это будет первый и последний раз, когда он станет оказывать благосклонность той, кого почти осудили за колдовство, и только потому, что она служила определённой цели.       — Это значит, что она сможет уйти, если ты будешь хорошо себя вести, — успокаивает он, надавливая на остриё, пока оно болезненно не вонзится в плоть. Не настолько, чтобы разорвать, но достаточно сильно, чтобы испытать волю брата к послушанию. Натаниэль чувствует это по растущему напряжению в спине и учащённому дыханию. Тот встревожен. Как и следовало ожидать. — Понимаешь?       Что бы брат ни хотел сказать, ему удаётся сдержаться, но Натаниэля не обмануть. Всё написано на лице, покрасневшем от гнева и напряжения. По телу тоже видно, что неподвижная поза, должно быть, отнимает много сил, но он держится, не сдвинувшись ни на дюйм. Конечно, брат понимает, что если сорвётся и дрогнет, это будет расценено как неоспоримый протест, а значит — разрыв их соглашения. Натаниэль может быть снисходителен, но не допустит этого, потому что таковы их обычаи — их традиции.       Да, юноша должен спокойно взять на себя ответственность и смыть свои грехи кровью. Как отец. Как все до них. Теперь правильным подходом будет показать это.       Натаниэль вонзает нож и рассекает кожу. Разрезает плоть. Целует кость. Наказание — вот выход, и он с радостью поможет этому заблудшему агнцу преодолеть это. Превратит его в нечто чистое и прекрасное с помощью истязаний, чтобы тот был достоин просвещения. «Так и должно быть, понимаешь?». Алый, багряный — все оттенки красного встречают его, когда кровь с мучительным звуком капает на камень.       «Я понимаю». Брат плачет от карающего клинка, от мучительной боли старых насильно разрываемых шрамов. Натаниэль принимает его всего, целиком: от заплаканных глаз до стекающего по коже кармина. От схожих несчастных чёрт лица и до жестокого ножа, вонзающегося в мягкую часть живота. Не слишком глубоко, ни в коем случае не слишком глубоко, чтобы не перейти границы дозволенного. «Я знаю».       Он молодец. Так хорош для него. Тихий, как куколка. Поистине ангел, когда Натаниэль режет его, чтобы дать блаженное избавление. Влага льётся из глаз и носа, а за ней — кровь, кровь... На руках так много крови. Тёплой и липкой. Мутной. Густой, вытекающей из разорванных кожи и мышц. Из проколотого соска. Из болезненной раны, растянувшейся от края до края, прямо по животу. Ох, ещё немного, и Натаниэль добрался бы до внутренних органов, поддерживающих в брате жизнь. Божье благословение. Самый прекрасный дар Всевышнего.       — Тех, кого я люблю, я обличаю и наказываю, — повторяет Натаниэль в искалеченные губы, медленно целуя их, прежде чем отбросить лезвие и нетерпеливо провести ладонями по свежим порезам и следам от клеймения на спине. По доказательствам его наставлений. — Поэтому будь искренним и покайся.       Натаниэль ласкает пальцами нежно, чтобы вознаградить слабеющий член. В конце концов, плач может стать самой прекрасной песней в этом мире.       — Всё хорошо, — шепчет Натаниэль, ведь это его обязанность — успокаивать близнеца. Утирать его слёзы. Прижимать к себе, когда тот становится напряжённым и беспокойным. Каким он, Натаниэль, был братом, если бы оставил своего младшего на произвол судьбы? — Ты в порядке.       И он здесь, чтобы принять на себя последствия за поникшее тело брата, изливающегося белым. От непосильного груза человечности тот рыдает, уткнувшись лицом в плечо Натаниэля, как потерявшийся ребёнок, нашедший дорогу домой.       — Это закончилось, — шепчет Натаниэль, крепко обнимая его. Загоняя в клетку. — Выпусти всё наружу.       Брат сможет поблагодарить позже. Наконец-то он достигнет небес.