У Бога карие глаза

Мы знали, что всё, что написано в старых книгах – лишь сказка для детей и ошейник для взрослых. Мы знали, что никто не придёт. Последний Пророк ходил по земле за триста лет до нас, и после него никого из святых не было. Почему? Неужели небеса увидели, кто мы есть, разочаровались и перестали посылать к нам свои лучшие силы? Или просто не было никаких небес, никакого бога, только равнодушные облака и холодные далёкие звёзды. Мы это знали. И не были готовы к тому, что древние сказки вдруг оживут.

Лука Марит

Для путешествий по империи не было времени хуже, чем конец зимы. Дверь открылась в очередной раз, и на многострадальный пол с высоких сапог полилась серая грязь. Хозяйка уже даже не тратила времени на недовольные взгляды, сразу пихнула в плечо младшего сына. Тот, тоже не размениваясь по пустякам, для виду повозил тряпкой по полу в центре зала, втирая грязь в щели досок, и снова схватился за поднос. Мать прикрикнула на него, опять же для виду, но все уже прекрасно знали, что вытирать это безобразие бесполезно. Всё равно натечёт с ботинок бесконечных путников. Уборкой тут не баловали. Лука жаловаться не планировал. Солнце над толщей туч ещё не докатилось до зенита, а в зале уже не осталось свободных столов. В прошлые годы хозяева сочли бы неделю удачной, если бы к ним зашло хотя бы три путника, но в этом всё пошло не так. Сначала он от скуки считал людей, но быстро заскучал ещё больше, сбился и бросил. Хозяйка, вытирая руки о передник, спешила мимо его стола к новому посетителю. Лука остановил её вытянутой рукой и напомнил, что ожидает свой завтрак. В ответ получил злой взгляд и выдавленное сквозь зубы обещание принести всё через несколько минут. Он старался выглядеть не слишком насмешливым: неизвестно, когда у неё кончится терпение. Оказаться на улице, не истратив оставшиеся дни, было бы слишком обидно. В лёгких заклокотало. Лука попытался сглотнуть, но кашель вырвался наружу и заставил согнуться пополам. Почти минуту он сотрясал всё тело, отзываясь тупой болью в голове и острой – в середине груди. Лука склонился над столом, опираясь на локти, надавил на глаза. Болезнь почти отступила, хвала долгому сну, горячему питью и терпким горьким травам, остался только кашель и периодическое першение в горле. Они давали о себе знать редко, но метко. Вернулась хозяйка, молча поставила на стол глубокую тарелку с супом и стакан горячего взвара. Лука взялся за гнутую ложку, погонял морковь в желтоватом от жира бульоне. Ну, морковь тут водится, не поспоришь. По вкусу можно сказать, что и мясо в суп макали. Есть не очень хочется, но Лука зачерпывал ложкой жидкий суп и меланхолично жевал, оглядывая таверну. Четыре дня он слушал, как хозяин бранился на жену, зачем она нарожала столько ртов, а она в ответ называла его старым пнём. Теперь ни у кого времени на ругань нет: две старшие девицы вертелись вокруг булькающих кастрюль и шкворчащих сковородок, их брат помладше начищал овощи и то и дело выбегал на улицу в погреб, ещё один мальчишка носился между столов, собирая грязную посуду и протирая столы, а самый младший, очаровательный мальчик лет пяти, с важным видом бродил по залу. Лука совал ему в ладошки лимонные леденцы из кармана каждый раз, когда тот проходил мимо. Если он правильно помнил, Дори сейчас тоже около пяти. Аппетит окончательно пропал. Лука отодвинул наполовину полную тарелку и придвинул ближе сложенное вчетверо письмо. Не разворачивая, провёл пальцами по выступающим с обратной стороны буквам. Ему уже не нужно заглядывать внутрь, слова сами встают перед глазами, размашистые, толкающиеся, торопливые. Не полотно, с трудом втиснутое на несколько листов, нет, короткая записка на три абзаца, каждый из которых требует: возвращайся! Лука смял самый краешек, бумага хрустнула. «Солнышко, очень тебя ждём». Эта фраза грела и жгла одновременно. — Я присяду. Вместе с этой фразой, произнесённой уверенным и утвердительным тоном, на стул напротив тяжело опустился мужик с широким покрасневшим лицом и растрёпанными усами-щёткой. Лука неодобрительно покосился на его мокрый шарф, потом по сторонам. Пока он сидел, в зале закончились свободные места. — Рёбрышек и пива, да побольше! — взревел сосед. Хозяйка кивнула и прикрикнула на дочерей, чтобы поторапливались. Лука хмыкнул про себя. Чего в этой дыре не жалели, так это пива, даром что было оно дрянным и кислым. Он хотел бы сообщить об этом, но, стоило приоткрыть рот, как в груди снова неприятно булькнуло. Лука промолчал, сочтя это знаком. Если уж небеса наконец изволили пообщаться с человечеством, почему бы им не послать весточку лично ему, верно? Наверное, такие мысли в церкви бы не одобрили, назвали богохульником и выгнали взашей, но почему-то ни разу в жизни Лука не получал по темечку молнией, так что считал себя вполне в праве думать, как ему угодно. — Погодка – ух! — словно бы в никуда вздохнул мужик и, пыхтя, принялся стаскивать с себя верхнюю одежду. Он так старался, что до Луки долетали мелкие брызги. Лука брезгливо откинулся на спинку стула. — Не могло ему хотя бы на месяцок позже раззвониться, а? — И тут же он словно испугался собственных слов, осенил себя солнечным знаменем и, бросив боязливый взгляд в потолок, пробормотал: — Ну, это я так… на всё воля божья. Лука ограничился кивком и одним пальцем придвинул к себе суп, заработал ложкой в надежде, что его незнакомец поймёт жирный намёк и замолкнет. Бог, как всегда, оказался глух. — Я в Насту иду. У меня там мать, отец, сестра там с ними рядышком живёт, а меня далече жизнь завела… На паровозик бы, да дорого нынче. Но ничего, бог ноги дал, дотопаю! Дорожку бы ещё посуше, а? Лука снова кивнул, быстрее орудуя ложкой, мол, простите, рот занят, ничем не могу помочь. Хозяйка подошла со сладкой улыбкой, которую в свой адрес Лука не видел с начала всего этого сумасшествия, поставила на стол бокал с пенной шапкой и объявила, что рёбрышки ещё готовятся. Мужик из Насты добродушно махнул рукой и одним глотком ополовинил бокал, оставив на усах хлопья пены. Бухнув стаканом об стол, он громко довольно вздохнул и вроде бы даже улыбнулся. Ему пиво кислым явно не показалось. — А ты куда идёшь-то? Далече? — Далече, — буркнул в ответ Лука. — А ты часом не следопыт? — вдруг спросил мужик и неопределённо кивнул куда-то в сторону всего Луки. — Жетончик-то знакомый. Лука машинально пригладил пальцами жетон в виде раковины морского гребешка. Чтобы не терялся, его обычно подшивали к одежде. У Луки он исполнял роль пуговицы с тех пор, как настоящая оторвалась ещё где-то год назад. Рельефная поверхность, знакомая до последней латунной складки, привычно поделилась спокойствием. Принадлежность к Гильдии давала опору под ногами и какое-никакое представление о завтрашнем дне. — Следопыт. Это никогда не закончится. Лука резко поднялся, проскрипев стулом по полу, спрятал письмо матери в карман, кивнул на прощание и направился к лестнице. Поднимался быстро, стремясь быстрее убраться, и на предпоследней ступеньке немного закружилась голова. Лука выругался сквозь зубы. Думал уже, что это позади, так нет же. Не давая себе времени прийти в себя, широкими шагами добрался до своей двери и хлопнул об косяк. Сквозь щели в окне, несмотря на попытки заткнуть их ремками, тянуло сквозняком и сыростью. Лука опустился на холодные простыни и пожалел о том, что не забрал с собой свой взвар. Возвращаться не хотелось. Он лёг и прикрыл глаза. Было шумно. Снизу галдели многочисленные посетители таверны, слышалось, как хозяйка раздаёт указания детям и как её языкастые дочки огрызаются в ответ. Сбоку кто-то истово молился и, судя по мерному звуку, бился лбом об пол. Лука занимал небольшую комнату в самом конце коридора и был рад, что даже в самом худшем случае сосед грозил ему только с одной стороны. С другой стороны шуметь мог только ветер. Лука стянул куртку и брюки, повесил на стул, чтобы не измялись, и спрятался от сквозняка под одеялом. Он старался лежать и спать как можно больше, чтобы болезнь отстала окончательно. Предстояла ещё долгая дорога на север, и ему вовсе не хотелось впервые за годы предстать перед матерью в огне лихорадки. Наверное, поэтому хозяйка терпела его присутствие так долго – он просто почти не показывался ей на глаза, выползал из своей комнаты дважды в день, только чтобы поесть. Травы ему из чистого альтруизма по четыре раза в день заваривала её старшая дочь, та самая, острая на язык и при этом с доброй улыбкой. Матрас скрипел под весом тела, пружины местами неприятно впивались в плоть. Лука вертелся, пытаясь найти удобное положение. Тот факт, что приходилось ещё постоянно перемещать кожаный кошелёк со всем нажитым богатством, никак не помогал. Но Лука ни за что бы не согласился расстаться с ним хоть на миг. Только не в это время, только не в этом месте. Пять дней назад он выбрал первый попавшийся на пути трактир, ещё порадовался, что удалось сэкономить денег: с единственного постояльца хозяева запросили всего ничего. Однако, знай он тогда, что вот-вот прозвучит колокол, то не поленился бы пройти несколько километров и выбрать двор получше, всё равно остался бы в плюсе. Даже в этом клоповнике с единственным громовым ударом цены взлетели в шесть раз и расти продолжат. Чем ближе час тьмы, тем охотнее одни люди обирают других. Уже сегодня на деньги, которые он отдал за две недели постоя, было невозможно купить что-то большее, чем полгорбушки вчерашнего хлеба. При мысли о том, сколько обойдётся билет на паровоз, Луке становилось дурно. И всё-таки надо было брать, пешком до дома он будет идти вечность, не меньше, с такими-то лёгкими. Да и матери будет спокойнее, если он окажется дома до пламени. Она очень этого просила. Лука вздохнул и пообещал себе не откладывать и отправиться на вокзал вечером, после ужина. От суммы, которую наверняка запросят даже за место в тамбуре, заскрежетали зубы. До этой чертовщины (да простит господь очередное чересчур смелое заявление) на эти деньги он купил бы матери полный чемодан платьев. Угораздило же взять заказ в такую глушь именно в это время! Если бы оставался в Охейме, путешествие домой обошлось бы дешевле. Из Охейма и пешком бы дошёл. Снилось опять что-то бестолковое. С тех пор, как началась болезнь, сны сделались странными. Никаких конкретных чётких образов, только какое-то большое пространство, залитое светом, чей-то смех и лёгкие прикосновения, которые исчезали раньше, чем он успевал обернуться. Перед ужином Лука спустился вниз, с трудом нашёл себе свободный стул в уголке, рядом с угрюмым седым дедом. Дед хмуро глянул и отвернулся. Луку такое соседство более чем устраивало. Он улыбнулся и махнул хозяйке, делая вид, что не замечает её поджатых губ, и огляделся. Несмотря на то, что людей меньше не стало, знакомых лиц практически не было. Это тоже объяснимо: предпочитают не задерживаться. Поесть, отдохнуть – и снова в путь. На ужин подали тот же суп, что и утром. Кажется, его наварили слишком много, и теперь хозяйка пользовалась возможностью скормить его как можно быстрее, раз уж Лука всё равно считай не платит. Лука не возражал. Мама с детства твердила, что для лечения нет ничего лучше жидкости. Денег, если всё-таки найдёт билет на завтрашний полуденный паровоз, останется впритык. Только-только и хватит, чтобы прийти домой и не чувствовать себя совсем уж жалким. Как будто и не стирал ноги в кровь все эти шесть лет. Внезапно слух вырвал из общего неразличимого шума знакомое слово: — Вы тут в своих краях следопытов не видали? Лука резко обернулся на звук. Высокий человек в щегольской чёрной шляпе с загнутыми кверху полями говорил с хозяйкой. На его щуплых плечах висела слишком уж знакомая куртка. Лука чертыхнулся про себя и, отвернувшись обратно, с силой дёрнул пуговицу. Как назло, нитки попались крепкие. Выдержали. Дед, сидящий на соседнем стуле, хмыкнул в чашку чая. Лука наградил его рассерженным взглядом. Он был благодарен Гильдии до глубины души, было за что, но именно сейчас не хотел иметь с координаторами никаких дел. Хозяйка, смекнув, что представился лучший из возможных шанс выставить неудобного постояльца вон, с широкой довольной улыбкой ткнула пальцем в сторону Луки. Лука мысленно пожелал ей разориться. — Да-а, — протянул парень в шляпе, оказавшись рядом. — Заставил ты себя поискать. Когда не надо, следопыты на каждом углу, а вот когда нужно, не дозовёшься. — Немудрено, в конец света-то, — качнул головой дед. — Следопыты тебе что, не люди? К мамкам не хотят? Лука и координатор переглянулись. — Хотят, очень хотят, — быстро проговорил Лука, пользуясь случаем, — так что заказы не берут. По крайней мере, я. Уж до часа тьмы точно, а там посмотрим. Если выживем, то поговорим. Парень закатил глаза. — Хоть бы присесть пригласил и выслушал. Я Яго, бескультурщина. Лука вскинул брови и демонстративно обвёл глазами окружающее пространство: где, дескать, я найду тебе свободный стул? Но тут дед, кряхтя, встал и шаркающей походкой двинулся куда-то в сторону. Яго тут же рухнул на его место и, небрежно сдвинув грязную посуду к краю, развалился на всю половину стола. — Лука, — процедил Лука. — Но я не… — Итак, Лука, — начал Яго деловым тоном и тут же прервался на то, чтобы сунуть нос в чужую кружку, — как ты понял, есть дело. — Нет. — Что – «нет»? Ты не выслушал! — Нет. Даже не собираюсь. У меня паровоз завтра в полдень, извините, ничего с собой не беру. Меня ждут. Яго отмахнулся. Он снял шляпу, на желтоватом свету сквозь редкие тёмные волосы блеснула будущая лысина на самой макушке, сверкнули зубы. — Я предлагаю тебе, Лука Марит, заказ, который перевернёт всю твою жизнь. Тебе просто суждено меня выслушать! Лука, который видел этого человека впервые в жизни и уж точно никогда не называл ему своего полного имени, прекратил искать пути к бегству и медленно, с подозрением, кивнул.