У Бога карие глаза

Над дорогой стелился туман. Когда Эстер опускала глаза, то видела, как ноги её лошади словно утопают в молоке. Ехать было холодно. Жаркие праздничные дни остались позади, оставалось терпеть и ждать лета. Дорога, узкая и неровная, петляла через лес и иногда отпускала в стороны тоненькие тропинки, быстро теряющиеся среди деревьев и сухих кустарников. В туманной стылой тишине далеко слышались стук копыт по земле и редкие голоса. Когда-то этот путь был единственным, ведущим из Центра к княжеству, но после того, как лет девяносто назад император проложил широкий красивый тракт, выложенный ровным камнем, опустел и постепенно забылся. Постепенно единственными, кто продолжил им пользоваться, остались только княжие охотники. Однако сейчас они встречали других путников куда чаще, чем привыкли. Несколько раз навстречу ехали телеги, гружёные домашним скарбом, детишки, сидящие на мягких тюках, с любопытством рассматривали оружие, форму и объёмные сумки, перекинутые через конские спины. Пеших было больше, многих отряд оставил далеко позади. Эстер глубоко втянула носом морозный воздух, на несколько секунд прикрыла глаза. Темнело. По краю неба из-за рваных облаков местами виднелись холодные розовые пятна. Через пару часов они должны добраться до первого перекрёстка – пересечения дорог, ведущих из Лествянки в другие княжества. Первая точка расхода. Холод или нервозность, но по плечам прокатилась короткая мелкая дрожь. Что-то коснулось колена. Эстер открыла глаза. Саулет близко подвела своего коня, ухмыльнулась. Эстер изогнула губы в ответ. Не первый её поход, далеко нет, но первый, в котором над ней не будет командира. Большой отряд на постоялом дворе занял все конюшни. Пока рядом были Эвеса, Сорос и другие старшие, Эстер могла полагаться на них, но на неё тоже смотрели. Она тоже поведёт свой отряд. Она занялась размещением лошадей, пока Сорос пошёл договариваться о комнатах, прикрикнула на нерасторопного конюха, убедилась, что денники закрываются как надо. Матвей тоже остался, пошёл проверять, хорошее ли дают сено. В наступившей темноте, разгоняемой керосиновыми фонарями, он казался серьёзным и собранным. Эстер тоже такой была в свой первый раз. Постоялый двор был большим, комнат на тридцать, а то и больше. Но только в их отряде насчитывался двадцать один человек. Эстер не представляла, как их смогут разместить, однако, когда она вошла в тёплый, пахнущий едой и солодом трактир, Сорос уже всё решил. Ей в руки сунули ключ, объяснили, как найти комнату, и подтолкнули к уже накрытому столу, к другим командирам. Эстер села рядом с Эвесой и Даникой, колчан с сулицами спустила с плеча и прислонила к стулу. Пока ели, почти не говорили. Все устали, собирались в спешке, провели двое суток в дороге, ночевали под открытым небом. А сколько ещё таких дней предстояло впереди? Никто не знал, и все собирались насладиться сполна тем, что имеют. — Итак, — звучно проговорил Сорос, отложив ложку. Люци с тоской посмотрел на остатки рагу, со вздохом отодвинул тарелку и мгновенно обратился в слух. Эстер выпрямила спину и подалась вперёд, чтобы тоже не упустить ни слова. В горле сохло, хотя она выпила не меньше полуштофа шиповникового морса. — Первым делом определимся с порядком. Завтра утром первыми отделяются Эвеса и Эстер. Остальные едут за мной дальше, до поворота на Драконий Вал, туда отправится Аарон. Держись востока. Потом Даника, на тебе – Южный Дар, тебе знакомы местные горы. Альберт, поедешь с ней до прохода, спустишься в Хелей. А мы с Люцином дойдём до Центра. Всем всё ясно? Все кивнули. Эстер тоже, сжав под столом своё колено. Уже завтра, значит. Она рассчитывала побыть в привычной обстановке подольше. Но ничего. Если князь решил, что она справится, то она справится. Просто не может не сделать этого. Ради него и всего княжества. Сорос принялся распределять составы отрядов. До этого действовали, как один отряд, привычно подчиняясь Соросу. Он был самым старшим среди княжих охотников, и каждый из собравшихся за столом командиров когда-то начинал под его командованием. Эстер слушала молча, медленно кивая в такт звучащим именам. Никаких неожиданностей, с таким важным заданием никто не хотел экспериментировать, отряды собирались уже сработанные, многократно ходившие вместе. Встрепенулась, только когда услышала своё имя: — Эстер, — и голос наставника потеплел. Он посмотрел ей в глаза, будто хотел поделиться опытом и уверенностью. — Вы с Саулет росли вместе, не побоюсь этого слова, чувствуете друг друга. В твоём первом взрослом походе тебе это понадобится. Третьим возьмёшь… — Матвея, — перебила она. Сорос на мгновение задумался, затем с сожалением покачал головой. — Нет, Глеба. Для Матвея это первый опыт, и… Эстер поникла и привычно собиралась, проглотив возражения, подчиниться приказу. Но потом вспомнила: это её поход. Она тоже теперь командир. Да, Сорос старше и опытнее, да, он учил её так же, как она теперь учила молодняк, но формально они равны. И, несмотря на колотящееся сердце, Эстер развернула плечи, посмотрела твёрдо и чётко сказала: — Нет. Я не выпущу Матвея из поля зрения. Он пойдёт со мной. Она бы предпочла, чтобы он остался дома, в княжьем дворце, но князю были нужны люди, все, кто был достаточно опытен или обучен. А Матвей показывал лучшие результаты, и это подтвердили все, кто собрался за этим столом. Да и сам он отсиживаться не собирался, горячий дурак, не разобравшись даже, в чём дело, на рассвете первым топтался у конюшен с мешком за плечами. Брови над синими Соросовыми глазами вскинулись. Он не ожидал, что она станет настаивать. Но в этом Эстер собиралась стоять насмерть. Никто не знает, когда наступит час тьмы, особенно когда колокол прозвучал так неожиданно, никто не знает, сколько этому миру осталось существовать. И Эстер не отпустит от себя далеко ни Матвея, ни Саулет. Вот бы и князя было можно взять с собой… — Эстер, что ты себе позволяешь? — одёрнул Аарон. — Только то, что можно командиру – определить состав своего отряда, — холодно отозвалась она. Эстер вскинула подбородок и с вызовом посмотрела на каждого. Пусть назовут наседкой, квохчущей над своим птенцом. Он у неё единственный. Но никто не засмеялся. — Хорошо, — медленно протянула Эвеса, пряча улыбку в поджатых губах. — Будь по-твоему. Я возьму Глеба, Сорос. Она справится. — Командуя отрядом из своей названой сестры и младшего брата? — скептически протянул Аарон и сложил руки на груди. — Характера не хватит. — Если для тебя проблема с дисциплиной в отряде – норма, не греби под неё всех остальных, — процедила Эстер, только силой воли не срываясь на шипение. — Я за неё ручаюсь, — добавила Эвеса веско. С ней Аарон продолжать спор не решился, прикусил губу и отвернулся, но ни у кого не возникло сомнений, что он остался при своём мнении. Сорос решил никак это не комментировать, прочистил горло и продолжил называть имена. Двор был весьма приличным: обязывало выгодное положение на пересечении крупных дорог. Комнаты находились на втором этаже, за крепкими гладкими дверями. Внутри небольшой квадратной комнаты, у противоположных стен, стояли две кровати со свежими простынями и пуховыми подушками, толстыми ватными одеялами и даже акварелью с маковым полем справа от маленького окна. Свою комнату Эстер делила с Саулет. Ничего нового, напротив, увидеть, открыв дверь, её тёмный насмешливый взгляд, оказалось глотком чистого воздуха. Эстер закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и громко выдохнула. Колчан гулко упал на пол. Мышцы медленно расслаблялись. Свой первый бой она выиграла. Аарон… Неприятно, конечно, но она не ждала, что её будут любить и уважать просто потому что. В жизни всё нужно зарабатывать. О, она заработает. Заставит князя гордиться ею, а таких, как Аарон – заткнуть рты. Утром она проснулась с рассветом. Робкое светлое солнце только начало стучать в маленькое запотевшее окно, Саулет уже не спала. Непривычно сонная, она сидела, сложив ноги бабочкой и наклонив голову. Роскошная грива волнистых тяжёлых волос струилась, стекала по плечам на бёдра и простыни. Саулет медленно вела от корней к концам гребнем из резной кости с редкими зубчиками. Эстер смотрела несколько секунд, не отрываясь. Чёрная река блестела холодом на утреннем свету, покачивалась от движения, как живая. Сейчас закончит с гребнем, возьмёт пять кожаных чёрных шнурков и заплетёт пять густых толстых кос. Каждодневный ритуал, почти магический, который никому нельзя прерывать. — Малыш с нами? — хрипло протянула Саулет, когда закончила. От самого лба вниз по черепу тянулись пять выступающих хребтов. Она встала, потянулась, вытягивая руки к потолку и разводя в стороны, слишком свободная рубашка из голубоватого хлопка, сбившись, подставила под рассеянный слабый свет чернильную линию на выступающих позвонках. Эстер, успевшая собраться, коротко кивнула. Саулет широко ухмыльнулась. — Не лыбься, — закатила глаза Эстер и толкнула дверь, — и одевайся. Мы отходим сегодня. На завтрак задерживаться не стали. Оседлали пофыркивающих на холоде лошадей и вышли в тихий безлюдный пока тракт. Солнце скрылось за низкими тучами, Эстер расправила на шее шарф, чтобы щелей не осталось, и зубами оторвала от своей лепёшки с сыром и зеленью приличный кусок. В седельной сумке лежала ещё одна и целый штоф морса. Плечо оттягивал колчан. До перекрёстка доехали быстро, едва успели дожевать хлеб, с прощаниями не затягивали. Эстер кивнула на прощание Соросу, ответила на улыбку Люцину, неопределённо махнула ладонью остальным и скорым шагом послала свою лошадь по дороге на север, ровно уходящей далеко вперёд. Сорос и остальные пошли на восток. Эстер заметила, что, когда они разделялись, Матвей, пусть и не сказал ей ни слова, старался держаться поближе. Тоже, видать, собрался не выпускать её из виду. Смешной такой: глаза серьёзные, лицо сосредоточенное, по сторонам смотрит, будто ждёт нападения из-за угла, а ветер треплет волосы, ерошит. Эстер захотелось пропустить их сквозь пальцы, прижать лбом к своему плечу. Она крепче сжала поводья, поравнялась с Эвесой. — Куда мы? — спросила негромко. Эвеса покосилась на неё с весельем в тёмных глазах. — Ты мне скажи, командир. Эстер порозовела до ушей, хотя насмешки или высокомерия в этих словах не было ни на гран. Эвеса рассмеялась. — Была в Тьолле когда-нибудь? Эстер качнула головой. — Ты знаешь, я мало где была. Позади послышались голоса. Кажется, Глеб и Стас принялись раздавать Матвею советы. Эстер крепче сжала поводья и подавила желание обернуться. Там Саулет, она присмотрит, чтобы обмен опытом не перешёл ни во что другое. Да при ней они и сами будут выбирать слова. Кривой нож на её поясе не раз угрожал посрезать слишком резвые языки. — Тебе понравится, — хмыкнула Эвеса. — Вокруг леса, старые, но светлые. И регион небольшой, вы быстро справитесь. — Не жалей меня, — резко отозвалась Эстер. — Мы можем справиться, как взрослый отряд. Эвеса подняла лицо к небу и медленно выдохнула в серое небо. Длинная струйка пара взвилась вверх, закрутилась от порыва ветра и растаяла. — Оценивай себя здраво. Ты умница, этого не отнять, но впервые во главе охоты. Растерянность, сомнения, ошибки – это неизбежно. Для твоего брата это вообще в новинку, вам придётся следить за ним, как за дитём, всему учить. Саулет же… охотницы лучше найти трудно, но, господь свидетель: не хотела бы я её себе в отряд. Тебе будет трудно, Эстер. Ты справишься, но не пытайся взвалить на плечи больше, чем должно. Перерыть каждый уголок империи успеешь, жизнь длинная. Эстер знала, что многое взяла от Эвесы. Привычку выбирать дальние комнаты и всегда проверять, как стоят лошади, любовь к метательному оружию, даже причёску – она не заметила, когда стала вязать на затылке такой же низкий хвост. И надеялась, что со временем будет похожа на неё ещё больше. Этим уверенным спокойствием, непререкаемым авторитетом. И пусть скупой, но всё же тёплой, почти материнской заботой о тех, кто рядом. Дорога на север долго-долго шла ровно и прямо, без отворотов и пересечений. До границы оставалось дня два пути, и, пока нового разделения не предвиделось, Эстер могла расслабиться. И учиться, наблюдать и впитывать, потому что потом это неизбежно пригодится. Она скользнула ладонью под полы куртки, нащупала своё солнце на шее, сжала в ладони. В пальцы впились золотые лучи, нагретые от тепла кожи. Солнце десять лет назад подарил князь, когда нарекал новым именем. Однообразный пейзаж – стволы непроснувшихся ещё деревьев с голыми кронами, сухие ветви кустарников, укрытая прошлогодней листвой трава – и мерные конские шаги укачивали. Нагруженные для долгого пути кони не могли скакать быстро. Несколько раз Эстер ловила себя на том, что, прикрыв глаза, начинала клониться к гриве. Она встряхивалась, недовольно дёргала головой и садилась прямее, но через какое-то время всё повторялось. Может быть, спать последние недели всё же стоило побольше. Это продолжалось до тех пор, пока Эвеса, бросив взгляд на небо, не скомандовала привал. Они замедлились и нашли, где среди деревьев змеилась тропинка, по которой смогли бы пройти лошади. Охотники хорошо знали эти места. На прогалине в стороне от дороги виднелись следы старых кострищ, а на мёртвом сухом дереве были обломаны сучья, чтобы удобно было вешать конскую сбрую. Саулет, легко соскользнув со своего коня, прижалась лицом к его шее и что-то тихо зашептала на саварском. Конь, всхрапнув, переступил с ноги на ногу и словно бы прислушался. В лесной тени он казался вороным, но в свете солнца его шерсть местами вспыхивала красноватым золотом. Эвеса привычно занялась лошадьми, а Стас и Глеб споро принялись собирать сухие ветки и сооружать костёр на одном из старых кострищ. Матвей неловко топтался на месте, пытаясь скрыть растерянный взгляд. — Принеси воды, пожалуйста, — подсказала Эстер, кивая на привязанный к своему седлу походный котелок. Она раскопала в седельных сумках хлеб, сухие чайные листья и копчёное мясо, которое им завернули с собой в постоялом дворе. Матвей благодарно кивнул, схватился за котелок и быстрым шагом направился в ту сторону, где земля едва заметно уходила вниз. Где-то там тихонько журчал ручей, один из тех, что ни на день не перемерзают за зиму. Эвеса и парни сидели на поваленных деревьях, которые кто-то из охотников поколения назад перетащил к ближе к костру. Саулет же скинула с плеч прямоугольное овчинное полотно, которое носила вместо шали, небрежно бросила на землю и уселась сверху. Эстер, подумав, села рядом. Огонь к этому моменту уже разошёлся, затанцевал, пытаясь разлизать самыми длинными языками стальной бок котелка. Если отряду везло идти на задание с Саулет, все беспрекословно передавали ей ответственность за приготовление чая. С самым скучающим лицом она высыпала в воду горсть скрученных чайных листьев, а затем, на несколько секунд сунув руку во внутренний карман, бросила вдогонку щепотку чего-то ещё. Это саварское «что-то» превращало обычный несладкий чай в самый прекрасный и согревающий напиток на свете. Получив свою кружку, Эстер сделала медленный осторожный глоток. По телу прошлась невольная дрожь от пряного тепла, хлынувшего в тела с головы до ног. Вдруг на её левом бедре оказалась тёплая тяжесть – Саулет, отставив свою кружку остывать, уложила на неё голову и прикрыла глаза. Лошади шуршали, разрывая мордами прошлогодние листья в поисках начавшей пробиваться молодой травы. Все, кроме вороного Саулет. Тот, шумно и серебристо дыша, попытался прихватить встрёпанные волосы Матвея. Матвей, дёрнувшись от неожиданности, едва не окатил себя чаем и вызвал беззлобный смех Стаса. Эстер ничего не смогла с собой сделать, метнула в него такой взгляд, что смех, булькнув, прервался кашлем. — Акар, коф, — сказала Эстер строго. Конь повёл ушами, но послушно отошёл. Саулет спросила лениво, не открывая глаз: — Он опять? — Эстер кивнула, и Саулет притворно тяжело вздохнула, бормоча: — На колбасу пущу. Матвей фыркнул. — Третий год угрожаешь. — Откармливаю. Стас и Глеб, хоть и засмеялись вместе с остальными, выглядели смущёнными и обменялись неуверенными взглядами. Эстер хмыкнула. Сразу видно, кто редко с ней охотился. Они хотели отправиться дальше, когда закончили с чаем, но лошадям нужно было больше отдыха. Матвей исправно подбрасывал ветки в костёр, не позволяя пламени затухать, овчина не пропускала влажный холод от земли, голова Саулет уверенно давила на ногу. Эстер позволила себе расслабиться, поднять лицо к уходящим в небо деревьям. Сквозь их ветви начало пробиваться солнце, его лучи, только набирающие силу, скользили по бледной коже, не оставляя тепла. Свет рассеивался на полуприкрытых ресницах, отчего лес вокруг выглядел приветливей. Все замолчали, думая о своём, и в этой тишине прорезался тихий голос ручья, стало слышно, как где-то ветер шелестит первой листвой. Почти спокойно. Почти как если бы они все не стояли на пороге хаоса. Вскоре солнце вновь скрылось. На небо с востока наползли очередные облака: гигантские кремовые горы, чуть тронутые чернёным серебром. Парни, встрепенувшись, снова завели свою болтовню ни о чём. Эстер опустила глаза, бездумно коснулась пальцами одного из чернильных гребней на макушке названой сестры. Волосы были жёсткие, как конская грива, туго сплетённые, холодили кожу не меньше, чем это сделала бы сталь. Будь это кто угодно другой, Эстер предложила бы платок или шапку, однако получить кривой презрительный взгляд не хотелось. Вдруг ударило. Где-то далеко, до них долетело лишь эхо раскатистого многоголосого звона. Они вскинули головы одновременно, одновременно почувствовали, как сжались сердца. Это звенел звонарь обычной церкви. Большой колокол бил мерно, уверенно, три маленьких переливами подхватывали его бой и несли в воздухе крошечными волнами. Это был не тот звон – голос колокола с Лионского холма забыть или перепутать невозможно. И всё же на мгновение перехватило дыхание. — Вёрст семь, — пробормотала Эстер, пытаясь скрыть своё потрясение, когда звуки затихли. За облаками не видно, но солнце должно было стоять высоко. — Полуденная служба. Успеем к девятому часу. — Крюк делать придётся, — возразил Стас. — И народу там тьма соберётся, на кой нам толкаться? Ещё время потеряем. Эстер обожгла его ледяным взглядом. На его шее болталось точно такое же солнце, как на её, надетое той же рукой. И звон он слушал с таким же благоговейным трепетом, так отчего же… Эвеса вмешалась до того, как Эстер успела ответить. — Это последний храм перед границей, — сказала она. — Мы посетим и попросим о благополучном завершении нашего похода. Губы Стаса дёрнулись, однако спорить дальше он не стал. Их поход уже был благословлён митрополитом – перед тем, как они вышли за ворота княжьего двора, в предрассветных сумерках он окропил их всех священным маслом, осенил солнечным знаменем и проводил долгой молитвой. Но благословлений никогда не бывает слишком много. Эстер потянулась к своему солнцу, случайно коснулась шеи и ужаснулась тому, как, оказывается, заледенели её пальцы. Она сложила их перед лицом и выдохнула тёплый воздух. Под курткой на предплечьях тут же поднялись мурашки.

***

Церковь в приграничном селе стояла на возвышении. Золотой купол на белых стенах было видно издалека. Золотое солнце, венчающее здание, было выключено, однако по ночам наверняка сияло, как самая яркая звезда. С тех пор, как люди приручили электричество, всё больше церквей обзаводились такими. Всё, как полагается – церковь должна указывать людям путь к свету в самой густой темноте. Остаётся надеяться, что предстоящая темнота не окажется слишком густой. Эстер потрясла головой, прогоняя непрошенные мысли. Думать о таком в двух шагах от божьего дома – преступление. Девятый пророк явится. Он всех спасёт. Они действительно пришли задолго до службы девятого часа, и всё равно им пришлось добрых полчаса стоять на улице, в веренице других людей, желающих войти внутрь и получить успокоение. Кому-то нужно было остаться с лошадьми и вещами, и Стас вызвался сразу, не дожидаясь, когда Эстер или Эвеса озвучат необходимость вслух. Тем не менее, его пальцы, как положено, трижды прочертили круг перед телом. Внутри было жарко, от свечей, от людей, светло от отражающегося от полированной бронзы и позолоченного дерева света. Куртка быстро начала казаться тяжёлой и тесной, волосы липли к вискам под шарфом, наброшенным на голову. Внутри было так много народа, что невозможно было сделать шаг, не коснувшись кого-то локтями. Эстер медленно втянула благословенный воздух, наполненный ладаном и миртом. С каждым вдохом тело наполнялось покоем и уверенностью, холод и страх, владевшие ею с самого отправления, постепенно сошли на нет. Она пробилась к красной стене, склонилась перед статуей Первого пророка. Он стоял на постаменте, смотрел поверх голов прихожан. На бронзовом лице читалась суровая сосредоточенность, спокойная уверенность в своих силах. Сердце Эстер шептало её губами, пока её пальцы стискивали золотое солнце. Солнца также были вокруг: выведенные на стенах слегка поблёкшей от времени краской, аккуратно вписанные в иконы в толстых деревянных рамах, вышитые на одеяниях священников, тихо отвечавших на бесконечные вопросы паствы. Огоньки свечей дрожали, когда мимо кто-то проходил, мерцали, отражаясь в стекле и позолоте. За спиной Эстер скопилась очередь, она ещё раз поклонилась Первому пророку и отошла в сторону. В центре зала на четырёх простых ножках стоял аналой из тёмного дерева. На нём лежала Книга Света – вернее, её копия. Причём одна из новых, печатная. Первые копии переписывались вручную, и каждый из тех драгоценных экземпляров хранился в главных храмах древних городов. В церквях и храмах Книги Света обычно были открыты на страницах, где Первый пророк внимал слова Господа и передавал людям священный свет, но сейчас… Эстер знала, что увидит, ещё до того, как подошла. Разумеется. В пору надежды людей не интересовало прошлое. Они отчаянно всматривались в будущее. Эстер провела пальцами в воздухе над самой поверхностью пожелтевших страниц, скользнула взглядом по буквам. Обещание. Предостережение. Предопределение. Она не знала, как это назвать. Ей хотелось верить, что час тьмы, наступив, легко развеется в лучах божественного света. — Я думаю, что нам пора, — тихо сказали за плечом. Саулет подошла неслышно, встала рядом. Её косы тихо поблёскивали в свете свечей, гибкими змеями выползая из-под зелёного платка – единственным, что могло заставить её покрыть голову, была церковь. Эстер протянула руку и коснулась незнакомой бахромы из множества тонких спутанных жёлтых нитей. Жёсткая. — Отдала пять медяшек, — пожаловалась Саулет. — Раньше были бесплатными. Эстер нахмурилась. — Что? — Смотри, раньше этой не было, — сказала вдруг Саулет и маленьким кивком указала на дальнюю стену. — Кажется, это Второй? Пришлось прищуриться, чтобы разглядеть. На небольшой иконе действительно был изображён Второй пророк. Бесстрастное лицо, обрамлённое тёмными волосами, светящаяся левая ладонь, поднятая к груди. Первый принёс людям свет, Второй – исцелял страждущих. Саулет глубоко вздохнула и окинула стены церкви широким взглядом. На её лице проявилась слабая мерцающая улыбка, которую редко кому доводилось видеть. Эстер проследила за ней. За время походов они посетили десятки, сотни церквей, и каждая была особенной. Ей нравилось изучать убранство, украшения, впитывать сюжеты, которые художники решали увековечить в иконах и фресках. На потолке каждой церкви обязательно помещалось одно и то же изображение, однако даже оно всегда было разным: руки, воплощающие его, принадлежали разным людям, разным временам, разным течениям. Эстер чувствовала на себе давление потолка, но не могла заставить себя поднять взгляд. Не сегодня, не сейчас. Потолком церкви традиционно было небо, а в небе – лики всех Пророков, размещённые по кругу. Считалось, к концу времён, когда лик Девятого наконец займёт своё место, вместе они наполнят божие дома такой силой, что укрывшимся в них не будет страшна никакая тьма. Но тьма уже в пути, а ликов всего четверо. Эстер встряхнулась. Им правда следовало идти, путь сам под ноги не стелется. Она подошла к полкам, которые располагались сразу по левую руку от входа, чтобы взять с них свечу. За шаг до цели путь ей перегородила женщина с хмурым морщинистым лицом, в таком же платке, как у Саулет, только с гладко расчёсанной бахромой. — Пять медных, — сказала она. — Простите? — переспросила Эстер. — Свечи всегда были… — На всех не напасёшься, — перебила женщина, хмурясь сильнее, и махнула рукой за спину Эстер. — Гляньте-ка, сколько набежало. В спокойное время не дождёшься, а как звон услыхали – сразу здрасьте. — Это нормально, если в смуту люди ищут спасения и утешения в вере, — спокойно возразила Эстер. Саулет всё ещё стояла за её плечом. Даже не видя её лица, Эстер могла сказать, что она презрительно скривила губы. Женщина в платке фыркнула. — Настоящая вера всегда есть, а не только когда хвост горит. В первый вечер у нас все свечки подчистую сгребли, все ополоумели от страха. Думают небось, что можно свечей впрок нажечь или долг какой перед Богом перекрыть. А церкви нашей на что их покупать, если задаром дарить, а? Эстер подумала, что в этом есть какой-то смысл. Её кошель с деньгами, выданными князем, остался в седельной сумке на улице. Она похлопала себя по карманам, нашла в них только тупой запасной наконечник для сулицы, крошечный медальон без цепочки, который она никогда не открывала, карманный нож с лезвием длиной в указательный палец, серебряную зажигалку и… и всё. Эстер с раздражением выдохнула. Придётся выйти наружу и столкнуться с комментариями Стаса, недовольного задержкой. Саулет цокнула и, звеня кошельком, протянула женщине горстку монет. — Две, — сказала она коротко. Женщина быстро ссыпала медяки в большой карман своей юбки и протянула им две желтоватых тонких свечи. Воск лёг в руку тёплым, гладким боком. Саулет взяла свою и развернулась было, чтобы отойти, однако что-то заставило её остановиться. Она скользнула взглядом по Эстер, хмыкнула и вдруг достала кошелёк вновь. — Ещё одну. Эстер порозовела, когда получила вторую свечу. Слова благодарности встали в горле, как будто, произнеся их вслух, она добавила бы к ним что-то ещё, то, что не была готова озвучить. И, возможно, никогда не будет. К счастью, Саулет не нуждалась в словах. Она погладила Эстер по плечу, проходя мимо, и сама не сказала ничего. Эстер с ней очень, слишком повезло. Горящих свечей правда было больше, чем Эстер когда-либо видела в день, который не был праздником. Она едва нашла место для своих, в самом дальнем углу, под фреской с цветами и буйным садом. Можно было зажечь пламя одним движением зажигалки. Многие так делали, даже сейчас – помещение было слишком маленьким, чтобы не замечать других. Но традиция преемственности велела зажигать новую свечу от другой. Первые свечи были зажжены от света, который Первый пророк принёс людям, а от них разошлись по всем городам. Поэтому любой огонь, горящий в церкви, был священным. Можно было думать, что её свечи через руки многих и многих поколений зажигал сам пророк. Эстер так и думала. Перед тем, как дать одному фитилю замерцать, она прочертила пальцами три круга: перед лицом, перед грудью и перед телом, от макушки до бёдер. Дождавшись яркого огонька, на мгновение прикрыла глаза и тихим, жарким шёпотом помолилась о том, о чём должна была – о благополучном завершении похода, о том, чтобы выполнить свой долг и не подвести своего князя. А затем, вторую свечу, она поставила на место желанием попросить о том, о чём было нельзя. Но она была в церкви, великий свет, она просто не могла. Говорить вслух – тоже. Вторая молитва шла от самого сердца, забившегося так больно и быстро, поднималась горлом и билась об губы с той стороны, не находя выхода. Господи милосердный, прошу, сохрани и сбереги сокола моего ясного, защитника своих людей. Пусть дни его на земле будут длинны, счастливы и спокойны, пусть будут наполнены твоим благословенным светом. Пусть сбудутся его чаяния, пусть казна его полнится, пусть добьётся он величия и силы для своих земель… Огонёк дрожал, словно тоже не одобрял её мыслей, но не гас, продолжал гореть. По боку свечи скатилась капля воска. Эстер прикрыла глаза. С обратной стороны век на неё неодобрительно смотрело лицо её сокола. Когда Эстер закончила, никого из её отряда уже не было в церкви. Остальные сидели верхом, негромко переговариваясь в отдалении, Саулет одиноко ждала на крыльце. На голове снова не было платка, кудрявая шерсть овчины на её плечах слабо трепыхалась на жидком ветру. Эстер и Саулет вскочили в сёдла, и отряд наконец вышел на дорогу. — Я думал, Второй прогнал торговцев из церкви, — сказал Матвей, когда Эстер ссыпала Саулет в ладонь монеты за свечи. — Видно, не всех, — хмыкнула Саулет. — Как потемнело, так повылезали. Эстер стянула с головы шарф и подставила лицо свежему воздуху. Ветер лизнул влажные виски, скользнул по щекам к незащищённой шее. Стало легче. Она посмотрела на Саулет, поджав губы. — Возможно, без этого правда никуда. Но голос её прозвучал не слишком уверенно. Границей княжества выступала река Тишь – узкая, больше похожая на разлившийся ручей. Там тоже были люди. Много. Ширины моста, перекинутого от берега до берега, едва хватало, чтобы протиснулась телега, и пришлось ждать, вдыхая запах холодной мокрой земли, пока подойдёт очередь. Конские копыта простучали по деревянному настилу. Когда они были на середине реки, за спинами послышался девятичасовой звон. Эстер, не удержавшись, обернулась. Не впервые ей покидать княжество, но это первый раз, когда она не знает, сможет ли вернуться. Она прочертила новое кольцо перед грудью, кивнула земле и лесу. Пусть ждут. На этой стороне лес становился реже, а дорога – лучше. Поднимаясь незаметно, она расширялась, раздавалась в стороны, и позволяла свободно разъехаться двум телегам. Они всё равно двигались друг за другом, неспешным шагом. Качественно ничего не изменилось, деревья, земля, небо над головой – всё осталось прежним, однако… будто сам воздух шептал, что они больше не под защитой князя. Когда от края солнца до горизонта, видимого через прогалины между деревьев, осталось пять пальцев, Эстер притормозила лошадь и объявила привал. Часть её опасалась, что кто-то поднимет бровь и спросит, с какой тьмы она взяла, что может принимать такие решения, но этого не произошло. Парни с облегчением выдохнули, почти в унисон жалуясь, как они устали, Саулет молча свернула с дороги, а Эвеса наградила одобрительным взглядом. До ближайшего города оставалось всего пара часов пути, однако идти по темноте они бы не решились. Они успели разбить лагерь и поужинать, а потом стемнело, резко, будто кто-то просто выключил свет. Такое случалось и раньше, но в этот раз почти никто не сдержал нервного порыва взглянуть в небо. К ночи оно прояснилось, в синих чернилах показались первые серебристые звёзды. Длинный выдох Эстер устремился к ним и растаял в вышине. Раздался громкий сухой треск – Глеб разломил особенно большую ветку, сложил пополам и подбросил в рыжий жаркий костёр. Эстер с трудом подавила зевок. Матвей, сидящий напротив, прикрыл глаза и опустил голову на собственное плечо. — Нужно спать. Распределим дежурства. Матвей первый. — Услышав её голос, Матвей встрепенулся. — Затем Саулет, Глеб, Стас, я. Эвеса, будешь последней? Она не хотела, но это всё равно прозвучало вопросом. — Молодец, так и поступим, — кивнула Эвеса. — А теперь все – спать. Матвей, разбуди Саулет через два часа. — Почему это я первый? — возмутился Матвей. — Я не!.. Саулет смяла в комок бумагу, в которую был завёрнут хлеб, и метнула в него прямо поверх костра. Комок попал в лоб и отлетел в огонь. Матвей замолк. Первая смена самая лёгкая, предпоследняя – самая тяжёлая. Эстер заползла в свой спальник, отвернулась от пламени и свернулась потуже, чтобы сохранить тепло. Почти удалось убедить себя в том, что их с Матвеем родство не причём. Она не сестра, дающая поблажки брату, совсем нет. Она только командир, заботящийся о новичке. Через спальник, если повернуться на левый бок и чуть отклониться назад, можно было почувствовать спину Саулет. Эстер придвинулась к ней ближе. За столько лет засыпать и просыпаться под её дыхание стало чем-то естественным и безусловным. Сложенный квадратом шарф под щекой колол кожу, ветер играл с волосами, было слышно, как ворочается Глеб, словно земля могла стать мягче в одном-единственном месте. Ночь будет короткой, Эстер закрыла глаза и приказала себе спать. В холодном свежем воздухе уснуть удалось быстро. Хватило одного глубокого вдоха – и Эстер провалилась во тьму. Она редко запоминала, что ей снилось. В этот раз в памяти тоже остались неясные образы, которые никак не удавалось ухватить. Когда чья-то рука тяжело опустилась ей на плечо, Эстер резко села с громким вздохом на губах. — Тихо, — прошипел Стас. — Перебудишь. Он выглядел замёрзшим и невыспавшимся. Прятал шею в меховой воротник куртки, хлопал ладонями в перчатках, тёр глаза. Эстер потёрла свои, медленно выдохнула, окончательно пробуждаясь. Казалось, под веками песок. Костёр едва горел, вместо языков пламени остались только тлеющие угли. — Убить нас решил? — спросила она тихо, выскальзывая из спальника. Слова вырвались более густым паром, чем накануне. Холод тут же бросился на привыкшие к теплу ноги, укусил за бедро, вцепился в обнажённое горло. Эстер схватила шарф и быстро обернула вокруг шеи. На пробу постучала ногой об землю. Раздался глухой звук. Подморозило, значит. — Всё, что было рядом, мы за ночь сожгли. Далеко отходить не решился. — К её удивлению, тон у Стаса стал почти оправдывающимся. Она кивнула. — Тогда посиди ещё. Я соберу. Руки и ноги ощущались деревянными, почти неживыми. Эстер потянулась, подняла и опустила руки, затем поочерёдно подтянула колени к груди, повернулась корпусом в одну и в другую сторону, хрустнула шеей. Стало чуть-чуть легче. Почти потухший костёр света давал немного, но на востоке уже показался краешек солнца. Тёмно-синий свет, становящийся светлее с каждой минутой, выделял деревья и пологий склон. Эстер шла осторожно, вглядываясь в темноту под ногами, чтобы не споткнуться о выступающие из земли корневища. К счастью, не так далеко от лагеря – там ещё виднелся рыжий отсвет огня – нашлось поваленное дерево, сухое и звонкое. Ветки и сучья отламывались от него с громким треском, далеко разносящимся в ночи, и отлетающими белыми щепами. Схватившись за очередной сук, Эстер перестаралась и ободрала кожу с ладони об твёрдый выступающий узел. Зашипев, она встряхнула рукой и сгребла добычу. Хворост неровной кучей посыпался на землю в нескольких шагах от костра. Стас сразу подтянул к себе ближайшую палку, разломил ещё раз и подсунул между углей. Эстер села на свой спальник и прижала ранку к губам. На зубах скрипнула земля с привкусом крови. Она собиралась отправить Стаса спать, когда откуда-то с запада донеслось знакомое эхо. — Утреня, — прошептала Эстер, саднящей рукой чертя круг. Незнакомые колокола били вёрстах в пяти. Спальник Матвея пошевелился и затих. У него всегда был хрупкий сон, даже в детстве хватало всего лишь залаявшей за три двора собаки или нянечки, уронившей в соседней комнате книгу, чтобы он проснулся и наполнил дом истошным криком. Эстер иногда скучала по тем временам. — Мы не можем заходить в каждый храм, чтобы ты свечи свои ставила, — полушёпотом простонал Стас, повторяя её жест. — Не можем, — пробормотала она в ответ и покачнулась, поджимая ноги к груди. Так становилось теплее. Стас хмыкнул, подошёл и протянул в горсти горку жареных лесных орехов. Она благодарно кивнула. Пока ешь, спать так сильно не хочется. Стас завернулся в свой спальник и быстро затих. Эстер длинной палкой пошевелила угли, подбросила ещё веток и с облегчением подставила ладонь и колени восстающим языкам. Когда орехи закончились, она положила щёку на колени и повернулась к востоку. Там медленно-медленно поднималось бледное круглое солнце. Сколько ещё раз ему суждено было вот так подняться? Книга Света гласила: однажды тьма явится и заполонит собой всё, и не будет больше солнца, и не будет больше рассвета, и не будет больше ничего. Это было сложно представить. Вот же оно, солнце, совсем рядом. Незыблемое, как океан, как земля. Разве могло оно когда-либо погаснуть?..