Тростник да Золото

      И взошел третий день от нынешнего, и господин отец призвал меня, как и подобало истинным словам моей доброй провидицы – и ввели во дворец наш Стража Железной Тропы, многими мужчинами скованного в серебряные кандалы. Вели его трое, да еще четверо, и неведомый мне при свете дня доселе, он вскидывал три своих увенчанных белыми перьями головы – и в каждой паре глаз отражались злые наши небеса, два раза да по три.     Господи отец мой призвал меня в час перед полуночью, и я покорился его воле, как и подобало смиренному сыну.     – Видно, рано я решил, что покой мой близок, – сказал мне господин отец мой, когда я преклонил перед ним колени. – Будет тебе уроком, если сам покоя найти не можешь. Завтра утром сам же против него и выйдешь, как некогда брат твой против других зверей выходил. Раз сам поймать не изловчился, так хоть с этим справься, и покончим с твоим капризом.     – Да будет на то твоя воля, господин мой, – ответствовал я тогда, не поднимая головы.     И на то удивился господин отец мой.     – Больно ты смиренно свой позор принимаешь, – сказал он мне. – Так верить ли мне, что урок свой ты выучил?     – В этом будьте спокойны, господин мой, – ответил я.     И на том – покинул его.     Хотел ли господин отец мой научить меня стыдом лишнего не брать, а может и попросту от злости своей перед всем двором хотел выставить на показание – о том я не ведал. Но мысли мои были заняты другим.     В ту же ночь я не смел сомкнуть глаз, а когда под утро вошла в покои мои милая Тростник да Золото, продрогшим от ночной прохлады я уже ждал ее у открытого по обыкновению окна.     И когда я сел, и она подала мне в ладони пиалу с белым чаем и принялась убирать мои волосы серебром и жемчугом перед зеркалом, я решился заговорить с ней.     – А знаешь ли ты, отчего я хром, Тростник да Золото? – спросил я, не смея отводить взгляда от собственного отражения.     И Тростник да Золото по обыкновению не сказала ни слова упрека – а только лишь попросила:     – Расскажите же мне, господин мой Тишина в Ночи.     И не смея медлить, а может, боясь собственной трусости, я ответил ей:     – Оттого я хром, душа моя златоглазая, что был я воином отца – первым его лучником, и не было битвы, в которой бы не выступил я. И был я его гордостью, хоть и куда меньшей, чем брат мой Буря над Озером, и шел с ним сквозь страны и города, и не оставлял за собой ничего, кроме крови и стеклянных моих стрел. Верю я, что знакомы тебе руины среди папоротников, те, что расцветают теперь одними лишь деревьями ивы по весне – там был я. Верю также, что знаешь ты и о шелковой долине, ныне пустой и мрачной – и там был я. Не было места, в которое руки мои принесли бы покой, а несли они одну лишь смерть, как и руки отца моего, как и руки отца моего отца – да и тех, кто осмелился выступить армией против запретного теперь города.     Но ничто не вечно, а одно только золото и стекло – и настал день, когда стрела угодила и мне в ногу. И с той поры боле я не лучник отца моего – а только хромой калека. Всю свою жизнь я прожил в войне, а как кончилась моя война, так и остался я увечным да хромым. Так скажи мне, сердце мое золотое, правильно ли я поступаю теперь?     И Тростник да Золото выслушала меня, не прерывая все то время, что я говорил – а когда кончил я свою речь, и легли косы мне на плечи, она помолчала мгновение. И когда увенчала она лоб мой тиарой из перламутра и лазуритов, голос ее звучал светло и тихо, и от голоса того сердце мое сжалось вновь.     – Я не знаю того, господин мой Тишина в Ночи, – ответила она. – Только чудится мне, будто сердце ваше окрепло – а оттого мне и радостно.     И боле ничего не сказала мне моя милая Тростник да Золото. А когда испила себя до последней капли чаша часов, и настало мое время идти, я поднялся от зеркала – и в сердце моем затаилась вера.     ***     А когда двор наш исполнился всех слуг и всех вельмож, и все жрецы, с головы до ног обожженные своими древними рунами, взошли на свои места, а отец мой занял самое верхнее, овеваемый веерами и опахалами, я отпустил руку моей доброй Тростник да Золото и сам шагнул в воды, распугивая крошечных краснобоких карпов, что стайкой вились у меня под ногами на мелководье.     И Тростник да Золото склонилась передо мной, подавая мне лук и стрелы – и двор безмолвствовал, когда принял я их из ее рук.     И зазвучали горны, и зазвенели тонкие цимбалы – и я поклонился господину отцу моему, согнувшись так, что косы мои никогда ты не коснулись вод неблагого нашего царства, но так, что ни один из смотрящих никогда бы не увидел моего лица.     – Позволь посвятить эту победу тебе, господин отец мой! – воскликнул я, выпрямившись во весь рост. – Встречал я Стража дважды – на третий раз знаю, что делать!     – Скор ты на слова, – отвечал мне отец. – Да дважды ты упустил Стража. Если хватит сил твоих – так будь на то воля твоя, сын мой. Привел я к тебе твоего врага – так сумей его победить.     – Сумею теперь, в этом не сомневайся, – согласился я.     И стоило отцу махнуть рукой – и смолкли все цимбалы и боевые горны, а вместо них раздался лишь душераздирающий вскрик. Я узнал бы его из множества других даже закрой мне глаза вечная слепота ночи – но не узнать сейчас, когда влекли его за собой семеро мужчин, не сумел бы никогда.     Страж метался в серебряных кандалах, и цепи, сковавшие его, звенели громче любых цимбал, и стайки краснобоких карпов разбивались под его лапами, прячась в стелющихся по земле травах – а я стоял против него, и стрела моя не ложилась на тетиву.     – Так что же ты ждешь, царевич? – насмешливо воскликнул господин отец мой. – Или не обещался ты принести мне победы? Сковали врага твоего – так что же ты медлишь?     Слуги и вельможи, жрецы и ловчие – все как один разразились шепотом, и шепот тот казался мне шелестом ночного ветра в ивовой кроне. Но страха во мне не было, как не было теперь и стыда перед ними – ни за увечность свою, ни за молчаливость.     Я шагнул ближе, и шаг тот дался мне тяжело. Без трости своей и без милой моей Тростник да Золото, один против толпы брел я теперь по воде, и полы моих богатых одежд разметались за мной синим рыбьим хвостом – таким, каким никогда не были травы, кормящие нас, но были воды, топящие все живое в неблагом нашем царстве.     Но теперь-то не было во мне страха – а оттого была сила.     И я встал перед ним, головы не склоняя, а все же неся в себе главное, что так боялся растерять по пути – и наконец нашел в себе голос, чтобы сказать:     – Я перед тобой, и я сам пришел по своей воле – так взгляни на меня, Страж.     И Страж вскинул головы – все три, да по два зеркальных глаза каждая, – и хлопнули гигантские крылья, да так резко, что разом треснули три серебряных цепи. Но я стоял перед ним, и сердце мое было непоколебимо, когда он звонко вскрикнул – и венечные перья его встали дыбом. Страж дернулся в цепях, и кандалы, что удержали бы и дикого медведя, зазвенели битым серебром – но я стоял перед ним, не видя ни одного из тех, кто в страхе отпрянул назад.     И тогда Страж наконец обернулся ко мне – во всем своем величии и ужасе, – и взглянул на меня шестью глазами, где в каждом из шести звенело зеркальное серебро. И те глаза, что встречали молодой месяц и две других луны полными, а солнца не встречали никогда, наконец отразили и меня – и никого другого за спиной моей.     А был там лишь я – хромой и увечный, теперь уже не первый лучник господина отца моего. Царский сын проклятого им же самим народа, какой не знал ничего, кроме войны да брани, а оттого не выучивший любви. И теперь-то открылась мне вся правда, которую так надежно берегла милая моя Тростник да Золото, потому что расскажи она о ней, и колдовство непременно обернулось бы снытью да ряской, и ничем кроме этого – потому что не все слова должны быть высказаны, но каждые – увидены.     И увидев в тех зеркалах-глазах себя, я наконец увидел и стрелу свою, и лук – и опустил их перед собой, не найдя им других рук. И вода приняла стекло и серебро, и акациевый мой лук – а я выпрямился вновь.     И тогда я сказал:     – Я отпускаю тебя.     И сказал еще:     – Я прощаю тебя. Ты мне не враг.     А больше не сказал ничего.     Только поклонился – да так, что концы кос моих вымочили воды неблагого нашего царства.     И Страж Железной Тропы – трехглавый исполин, проклятье светлоглазых царей, не нашедших ничего страшнее зеркал того народа, что жаждал их золота и меди, видевший каждого из тех, чьи лица теперь укрывали маски из серебра, – склонил все три свои головы.     Хлопнули серебристые крылья, ударили по воде – искрами вспыхнули брызги, но не коснулись теперь зеркальных перьев, – и гигантская птица, скинув цепи, оторвалась от земли. Медленно и неторопливо он описал круг над садом дворца, и тень накрыла купола из белой эмали и стекла – а потом исчезла.     Я обернулся и посмотрел наверх – туда, где сидел господин отец мой. Он ничего не сказал.     А я же склонился в почтительном поклоне – и шагнул назад, туда, где ждала меня радостная Тростник да Золото.     И когда я достиг ее рук, мне почудилось, что на востоке звучат первые за сотню лет песни медных и латунных колоколов.