Я не Карлсон!

      Месяц прошёл с момента, как Эи и Айрис впервые сыграли в Сёги. За это время тишина в комнате Макото стала теперь иной. Не гробовой, не пыльной от веков, а… живой. Тяжёлым дыханием спящей, пропахшей лекарственными травами и слабым, едва уловимым запахом свежести, как в грозу — следом присутствия Эи. Воздух больше не резал легкие забвением, а был наполнен тихим гулом выздоровления, медленного и мучительного.       Эи вошла бесшумно, как всегда. Доска сёги осталась за дверью. Сегодня игра не предвиделась. Она остановилась на пороге, ее фиолетовый взгляд скользнул по знакомому пространству, на мгновение задержавшись на идеально залатанном потолке — напоминании о том дне, когда мир ворвался сюда с грохотом разбитой черепицы и хрустом костей. Потом взгляд упал на неё.       Айрис спала.       Лежала на спине, как и предписывали лекари — даже спустя месяц сросшиеся кости оставались хрупкими, уязвимыми. Сон был глубоким, тяжёлым, дарованным, вероятно, снотворным отваром или просто истощением от боли, которая всё ещё была её постоянной спутницей. Но по сравнению с тем, что Эи увидела здесь месяц назад… Это была жизнь.       Кожа все ещё напоминала фарфор, почти сливающийся с серебристо-белыми прядями волос, рассыпанными по подушке. Но это была не мертвенная синева шока, а восковая прозрачность выздоравливающей. Под тонкой кожей виднелся слабый, но живой румянец на щеках. Черты лица, заострившиеся за время беспамятства и первых недель мучений, смягчились. Исчезла та страшная напряжённость агонии. Веки были спокойны, ресницы тёмными веерами лежали на щеках. Рот слегка приоткрыт — тихое, ровное дыхание. Белоснежные пряди были слегка взъерошены, словно она ворочалась во сне, прежде чем погрузиться в глубокий покой. Несколько прядок спадали на лоб, одна из них — на самое веко, колыхаясь в такт дыханию. Эта небрежность, этот признак неконтролируемой жизни, выглядел странно уязвимо и… по-человечески.       Стыд витал в комнате, как тень, даже во сне. Невидимый, но ощутимый. Для Эи, теперь знавшей цену каждого дня, проведённого с Айрис в этой священной для неё комнате, это знание было острым, как лезвие. — «Комната Макото… пятьсот лет тишины… осквернена кровью и болью смертной…» — пронеслось в голове, знакомый вихрь горечи и чего-то ещё.       Но сейчас, глядя на спящую, Эи не чувствовала гнева. Скорее… тяжёлую, сложную тягучесть этой ситуации. Напоминание о том дне, когда лекарь, осмотрев искалеченное тело, сказал ей профессиональным тоном перед ликом Архонта, не терпящим возражений:       «Перемещать смертельно опасно. Пусть лежит здесь. Иначе убьете её своими руками.» — лекарь не знал о всех тонкостях значения комнаты, и она, Повелительница Молний, смирилась.       Почему? Вопрос, на который у неё все ещё не было ясного ответа. Возможно, это была одна из причин на ещё один шаг из Эвтюмии обратно в мир — шаг, продиктованный не логикой власти, а чем-то иным.       Эи подошла ближе, не нарушая тишины шагами. Она смотрела на Айрис. Не как на проблему. Не как на объект своей непонятной ответственности. А просто… смотрела.       Видела, как та прядь волос на веке колышется при каждом вдохе. Видела едва заметную тень ресниц на бледной коже. Видела расслабленные, но всё ещё слишком острые ключицы под тонкой тканью юкаты. Это была хрупкость, но уже не катастрофическая. Это была жизнь, отвоевывающая пространство у смерти день за днём, здесь, в самом сердце её прошлой боли.       Без мысли, почти без воли, рука Эи поднялась. Не для приказа. Не для жеста молчания. Она потянулась к лицу Айрис. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча или вершить судьбы целой нации, дрогнули в воздухе, нерешительные, почти робкие. Они коснулись той самой непослушной пряди, лежащей на веке.       Прикосновение было легчайшим. Шелковистым. Теплота кожи Айрис, живая и реальная, обожгла кончики пальцев Эи не болью, а чем-то другим — острым осознанием бренности и ценности этого мгновения. Она аккуратно, с непривычной нежностью, отодвинула прядь в сторону, убрав её со спящего глаза. Волосы были мягкими, прохладными.       Айрис не проснулась. Лишь глубже вздохнула, как будто освободившись от лёгкой помехи.       Эи отдернула руку, как от огня. Она стояла, глядя на свои пальцы, потом на лицо Айрис, с которого теперь была убрана та маленькая помеха. Внутри бушевало что-то незнакомое — смесь раздражения на собственную слабость, остатков старой горечи за оскверненную святыню и… чего-то теплого, тревожного, невероятно человеческого. — «Месяц…» — подумала она, и это слово эхом отозвалось в пустоте комнаты Макото. Месяц боли. Месяц молчания. Месяц сёги и закушенных губ. Месяц жизни, упрямо пробивающей себе дорогу сквозь прах веков и кости сломанной крыши.       Она не стала будить Айрис. Не стала ставить доску. Она просто положила цветок рядом с головой, постояла ещё несколько мгновений, впитывая тишину комнаты, нарушаемую лишь ровным дыханием спящей, потом развернулась и вышла, дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком, будто отрезав последнюю нить, связывавшую ее с тем мигом хрупкой тишины и невольного прикосновения.       Дверь закрылась за ней. В комнате снова осталась только Айрис, спящая на спине в лучах пыльного солнца, с аккуратно убранной со лба прядью белых волос. И стыд, и боль, и память о Макото — всё ещё были здесь. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое. Как будто сама Вечность, охранявшая эту комнату, сделала шаг назад, уступая место чему-то новому, хрупкому и упрямому. Чему-то живому.       Коридор Тэншукаку встретил Эи привычной прохладной пустотой, резонирующей каменным эхом под сводами. Воздух здесь был другим — стерильным, лишенным запахов жизни и боли, пропитанным лишь озоном ее собственной силы и вековой пылью власти. Она не пошла сразу. Замерла на мгновение, спиной к двери, пальцы непроизвольно сжались в кулак, ощущая призрачное тепло шёлка волос Айрис и прохладу её кожи. Это ощущение было инородным телом в её безупречной реальности, навязчивым, как гул после грома. Она резко разжала руку, словно стряхивая что-то липкое. Глубокий, ровный вдох — не для успокоения, а для наполнения лёгких знакомым, незыблемым воздухом Вечности. Вдох Сёгуна. Не человека, дрогнувшего над спящей смертной.       Шаги её по длинному, пустынному коридору были бесшумны, но несли в себе новую тяжесть. Не физическую — вес тела и кимоно был ничто для неё. Тяжесть иного свойства. Тяжесть вопроса, на который не было ответа. Тяжесть того цветка-сорняка, что она, сама не зная зачем, сорвала по пути в покои Макото час назад и оставила на столе. Глупость. Абсолютная, немыслимая для Электро Архонта глупость.       Она миновала залы, где тени веков лежали плотными коврами, миновала посты стражей, застывших в немом поклоне, даже не смевших поднять взгляды. Их страх был знаком, удобен, предсказуем. Как стены этого дворца.       Двери в её личный кабинет — сердце административной машины Инадзумы — распахнулись перед ней беззвучно по мановению воли. Воздух здесь был ещё прохладнее, насыщенный запахом старой бумаги, туши и лака от мебели из темного дерева. Гигантский стол, больше похожий на карту сражения, был завален свитками, стопками докладов, прошений, донесений. Горы бумаг, аккуратные и не очень, — свидетельство месяца её… отвлечения.       Она остановилась на пороге, окидывая взглядом это царство бюрократической вечности. Всё было на своих местах. Тот же беспорядок, тот же порядок. Но пыль. Она увидела пыль. Тонкий, почти невидимый слой на краю стола, на корешках некоторых свитков, которые не трогались дольше других. За месяц её неусыпного внимания к делам Сёгуната что-то ускользнуло. Микроскопический сдвиг. Недоработка.       Фиолетовые глаза сузились. Знакомое чувство — раздражение. Оно было холодным, острым, как лезвие нагинаты. Оно пришло на смену той тревожной теплоте. Вот он, результат. Результат её слабости. Её отвлечения на бренную боль и немой стыд смертной в комнате её сестры.       Она прошла к столу. Платье не шелестело. Она села в высокое кресло, вырезанное из цельного куска чёрного дерева, холодное и неудобное. Поза была безупречно прямой, маска Сёгуна — железной. Она протянула руку. Первый свиток сам соскользнул в её ладонь, подчиняясь незримому импульсу Электро. Доклад о поставках риса из деревни Конда. Цифры. Проценты. Недостача из-за набега кайраги. Стандартная проблема. Стандартное решение требовалось: санкции к старосте, усиление патруля, компенсация из казны.       Её рука потянулась к кисти, стоявшей в тяжелой нефритовой подставке. Движение было отработано веками. Точное. Бездушное. Но в момент, когда пальцы сомкнулись на гладкой бамбуковой рукояти, она снова ощутила. Ощутила шелковистость той пряди волос. Тонкость. Хрупкость. Совсем не как бамбук. Кисть замерла над тушью. Капля черной жидкости упала на лист чистой бумаги для черновиков, расплываясь жирным, некрасивым пятном. Эи взглянула на кляксу. Это была ошибка. Мелкая. Но ошибка. Её пальцы сжали кисть чуть сильнее. Раздражение кольнуло острее.       Она отложила испорченный лист. Взяла новый. Окунула кисть в тушь с резким движением. Начала писать. Резкие, четкие иероглифы ложились на бумагу, несущие холодную волю Сёгуна. Санкции. Патруль. Компенсация. Её почерк был безупречен, как всегда. Каждая линия — кинжал. Каждый штрих — приговор. Но внутри… Внутри бушевало. Не гром, а настойчивый, тихий гул, похожий на тот, что стоял в комнате Айрис в первые дни. Мысли цеплялись за абсурдное: Месяц. Месяц, пока она возилась с разбитой девчонкой, которая несколько месяцев назад посмела повысить на неё голос после битвы с марионеткой. Месяц, пока лекари тратили её ресурсы. Месяц немых игр в сёги вместо стратегий для Инадзумы. Месяц, без размышлений о её иных взглядов на Вечность. Месяц, в течение которого пыль оседала на её столе, а кайраги грабили рисовые обозы.       Она закончила резолюцию. Свиток был отброшен в сторону с чуть большей силой, чем требовалось. Он упал на стопку других, нарушив их идеальное, годами выверенное положение. Эи нахмурилась. Беспорядок. Следующий свиток. Жалоба купцов из Рито на завышенные пошлины. Монотонное перечисление цифр. Голоса в голове настойчивее:       «Блять… ёбаные… телепорты…»       Хриплый шепот из пыли и крови всплыл в голове Эи.       «Извини, Эи. Я не хотела ломать крышу.»       Абсурдное, жалкое, человеческое извинение за черепицу, когда кости торчали из ноги… — «Зачем? Почему она не выбросила её тогда? Почему не приказала унести куда подальше, в лазарет для слуг? Почему терпела этот немой укор в глазах, этот стыд, эту боль — в святилище Макото?»       Рука с кистью снова замерла. Она смотрела на иероглифы, но видела бледное лицо на подушке, убранную прядку, каплю крови на закушенной губе во время их последней партии. Видела тот красный Кровоцвет, который положила у головы. Сорняк для неё. Но жизнь, пробившая камень. Как Айрис пробила крышу. Как она пробивала её собственную броню Вечности — сначала разговором в Эвтюмии, потом криком в Онейросе и затем, молчанием здесь.       Раздражение переплавилось во что-то иное. Глубокую, холодную усталость. Не физическую. Усталость от этой внутренней бури, от этих вопросов без ответов, от этого постоянного напоминания о хрупкости всего, что она так долго игнорировала. От того, что даже здесь, в её цитадели власти, среди кип бумаг и сухих цифр, она не могла сбежать. От образа спящей девушки. От призрака прикосновения к её волосам.       Она резко поставила кисть в подставку. Звук дерева о камень прозвучал слишком громко в тишине кабинета. Она откинулась в кресле, впервые за долгое время позволив спине коснуться спинки. Не расслабляясь. Это была поза не отдыха, а перегруппировки. Её взгляд скользнул по заваленному столу, по пыли на дальних свитках, по кляксе на черновике. Всё требовало внимания. Всё требовало её безупречной, нечеловеческой воли.       Но где-то в груди, под тяжестью слоёв ткани и бремени правления, теплился крошечный уголёк. Не тепла. Скорее… незаживающего ожога. Ожога от прикосновения к чему-то живому, бренному и упрямому. Ожога, который напоминал: Месяц прошел. И Вечность уже не будет прежней. Она подняла следующий свиток. Донесение из форта Фудзито. Враги у границ. Требовалось решение. Холодное. Жёсткое. Безупречное.       Её пальцы снова нашли кисть. Тушь легла на бумагу ровными, бездушными штрихами. Приказ об усилении гарнизона. Санкции к командиру, допустившему прореху. Она писала, погружаясь в знакомый ритм власти, в ледяную логику выживания Инадзумы. Но краем сознания она всё ещё ощущала шелковистость тех волос. И где-то в глубине одного из ящиков её стола, под стопкой неотложных донесений, лежал случайно попавший туда засушенный красный лепесток Кровоцвета — немой свидетель её немыслимой слабости и того, что даже в сердце Вечности может прорости сорняк жизни.       Перо скользило по плотной бумаге, выписывая безупречные, как клинки, иероглифы распоряжения о поставках стали для новых патрульных катеров. Тишина кабинета Сёгуна нарушалась лишь шелестом страниц и легким скрипом кисти. Но мысли Эи витали далеко от судостроительных доков Канадзуки. — «Упрямая.»       Слово, как заноза, впилось в сознание, окрашивая монотонность работы в раздражённые тона. Эи вновь отложила кисть. Её пальцы, вместо того чтобы взять следующий свиток, непроизвольно сжали мятую кромку только что подписанного указа. Снова. Вся её божественная сосредоточенность рассыпалась в прах в тот миг, как она позволила образу всплыть. — «До ужаса упрямая.»       Она видела её не здесь, среди гор бумаг, а там, в запертой комнате Макото. Бледную, как лунный свет на рисовой бумаге, сгорбленную над доской сёги. Видела эту складку — глубокую, резкую борозду между бровями, будто высеченную стамеской боли и яростной досады. Видела, как губы сжимаются в тонкую, белую от напряжения нить, закушенные до боли, до алой капли. Всё тело — одно сплошное воплощение страдания, но глаза… Глаза, упёртые в фигуры, горели немым вызовом чистого, неистового упрямства. — «После тех слов… После «крыши»… Ни звука.»       Вот, что бесило. Бесило по-настоящему, по-бренному, как будто её собственная Вечность дала трещину. Как будто тот хриплый, вымученный шепот извинения за черепицы был последней каплей искренности, которую Айрис решила себе позволить. Всё остальное — сёги, боль, её присутствие в комнате Макото — она запирала внутри. Запирала за семью печатями молчания и этой жуткой каменной маской, которая трескалась лишь в миг поражения, выдавая себя лишь этой складкой и закушенной губой.       Эи резко встала. Её фиолетовое одеяние не шелохнулось, но воздух в кабинете сгустился, зазвенел статикой. Она подошла к высокому окну. За толстыми стёклами вечный шторм над морем бушевал привычно, но сегодня его слепая ярость казалась жалким эхом её собственного, холодного внутреннего смятения. Гром гремел где-то далеко, но грохот не достигал этих стен. Как не достигал стен молчания Айрис. — «Почему?»       Вопрос вертелся, как заевшая пластинка в её божественном сознании, нарушая вековой порядок мыслей. Почему молчит? Из-за стыда? Безусловно. Но не только. Глубже. Гораздо глубже. Из-за страха. Страха показать свою слабость, свою зависимость, свою унизительную потребность… в чём? В снисхождении? В жалости? В простом, глупом, человеческом участии?       Мысленным взором Эи снова увидела Итэра и Паймон у двери в тот день. Увидела испуганное лицо маленькой проводницы, осознавшей свою бестактность слишком поздно. Увидела, как Айрис сжалась при их появлении, словно раковина, захлопывающая створки, будто желая провалиться сквозь татами, раствориться в пыли веков. Унижение. Глубокое, пронзительное, гнетущее унижение от того, что те, кого она, возможно, считала… друзьями? Или просто свидетелями её прежней, целой самости — видят её такой. Сломанной. Беспомощной. Проигрывающей в святая святых Эи. Публично выставленной немощью. — «Она боится, что жалость уничтожит её?»       Мысль пришла внезапно, с леденящей, почти оскорбительной для Вечности ясностью. Айрис цеплялась за своё упрямое молчание как за последний щит. Щит против сочувствия, против сюсюканья, против взглядов, в которых она читала бы лишь: «Бедняжка, как она страдает».       Для неё, всегда такой ершистой, тихой, но местами дерзкой, пусть и с опасным даром и кривыми телепортами, жалость была хуже смерти. Лучше гнить в молчании с Эи, которая не жалела, а играла, которая относилась к ней как к достойному, пусть и вечно проигрывающему противнику, чем принимать утешения. Лучше терпеть её холодную объективность, чем теплое сострадание, которое напоминало бы о её немощи.       Эи усмехнулась беззвучно. Горько. Без тени веселья. В этом слепом, отчаянном упрямстве она узнавала отражение. Своё отражение. Себя, заточившую себя в неприступную крепость Эвтюмии, чтобы не чувствовать боли утраты, боли мира. Айрис заточила себя в тюрьму молчания, чтобы не чувствовать боли жалости и потери достоинства. Разные тюрьмы. Одинаковые стражи — гордость и страх.       Она резко развернулась от окна. Шторм бушевал бессмысленно. Она вернулась к столу. Чернила на кисти подсохли, оставили некрасивый, тусклый налет. Она обмакнула её в тушь снова, слишком резко. Капля, чёрная и жирная, сорвалась с кончика и упала на чистый угол нового свитка — донесения о ремонте дорог в Ясиори. Расплылась омерзительным тёмным пятном. — «...»       Раздражение, холодное и острое, кольнуло её. Не из-за испорченного свитка — это мелочь. Из-за своей несобранности. Из-за того, что этот упрямый червяк, эта сломанная смертная в комнате Макото, умудрилась проникнуть даже сюда, в святая святых её власти, и нарушить безупречный ход мысли. Эи раздраженно отодвинула испорченный свиток в сторону, взяла чистый лист для черновика. Но рука не слушалась. Вместо чётких линий иероглифов, перед её внутренним взором снова стояло лицо Айрис в момент поражения. То самое лицо с глубокой складкой и побелевшей от закусывания губой. Это молчание было криком. Немым, оглушительным криком о помощи, который нельзя было произнести вслух. Криком: — «Не жалей меня! Считайся со мной, даже если я сломана! Не дай мне почувствовать себя жалкой! Борись со мной всерьез!»       И Эи… Электро Архонт, Повелительница Вечности, чья воля управляла судьбами тысяч… Эи не знала, как на этот крик ответить. Играть в сёги? Да. Это она умела. Это был их немой, мучительный диалог. Но было ли этого достаточно? Достаточно ли было быть просто неумолимым противником в комнате её мертвой сестры, пока смертная девчонка сражалась в одиночку с болью, стыдом и страхом стать объектом жалости? Почему она позволяла? Эи не могла признаться даже себе.       Она положила кисть на подставку с чуть большей силой, чем нужно. Звук дерева о нефрит прозвучал слишком громко. Ответа не было. Только тяжесть на душе, странная и непривычная, и чернильное пятно на чистой бумаге. Пятно, своим бесформенным контуром жутко напоминавшее ту самую складку боли между бледных бровей упрямицы. Упрямицы, чьё немое присутствие, чьё упрямое молчание звенело теперь в тишине её кабинета, в тишине всего Тэншукаку, громче любого грома, который она могла обрушить на врагов Инадзумы. Эи смотрела на пятно, на беспорядок стола, на горы нерешённых дел, и впервые за долгие, долгие века Вечности ей показалось, что правление целой страной — куда проще, чем понимание одной-единственной, до ужаса упрямой смертной девчонки.

***

      Утро пришло не светом, а запахом. Сладковатым, терпким ароматом свежезаваренного чая, вплетавшимся в знакомые ноты лекарственных трав и старого дерева. Айрис открыла глаза, и первое, что она осознала — ощущение статики на лбу. Сон ещё цеплялся за сознание, туманный и тяжелый, но ощущение было слишком… конкретным. Память тела — легчайшее прикосновение, шелковый скольжение по коже, тепло чужих пальцев. Она машинально провела рукой по лбу, где что-то должно было быть, но ничего не было. Только фантомное ощущение чего-то непонятного. — «Кто?..» — мысль пронеслась, тупая и липкая от остатков снотворного. — «Лекари? Слишком… нежно. Слишком осторожно для их практичных рук. Паймон? Та скорее разбудила бы воплем о завтраке. Итэр? Возможно… Он мог.»       Но была и оставалась ещё одна возможность. Одна невероятная, абсурдная возможность.       Стыд накатил волной, горячей и тошнотворной. Не просто за свою беспомощность, за то, что спит как убитая, а за… это. За то, что она видела её вот так: беззащитной, спящей, с растрепанными волосами. Видела и… коснулась. Зачем? Из жалости? Из любопытства? Чтобы убедиться, что эта обуза еще дышит?       Айрис резко приподнялась на локтях, игнорируя протест мышц спины и тупой укор в рёбрах. Её глаза метнулись по комнате, ища подтверждения или опровержения. Никого. Только пыльные лучи солнца, высокий потолок без следов дыры и… на полу у футона, там, где обычно стояла доска сёги, лежал одинокий цветок.       Не Инадзумская сакура, не роскошный пион из садов Сёгуна. Скромный, красный цветок Кровоцвета, диковинка Инадзумы, встречающаяся на Каннадзуке и Ясиори, исчезнувший, но пробившийся сквозь века, и вновь появилось, только уже на местах битв. Его тонкий стебелек был аккуратно сломан, а не срезан.       Сердце Айрис бешено колотилось где-то в горле. Она смотрела на цветок, а в голове крутились обрывки воспоминаний месячной давности: хруст крыши, крик Эи, полный немыслимого ужаса, фиолетовые молнии, сковывающие боль, немые партии в сёги, закушенная до крови губа, тяжёлый взгляд… и это прикосновение. Легчайшее. Нерешительное. — «Блядь…» — мысль была лишена обычной злости. Она была сдавленной, растерянной. — «Ёбаный кровоцвет? Это что, намёк? Выздоравливай, как этот сорняк, что возродился через века? Или…»       Она не могла доформулировать. Мысли путались. Стыд горел щеками, но под ним копошилось что-то другое. Что-то мелкое, колючее, похожее на… обиду? Почему цветок? Почему не слово? Не взгляд? Не «как самочувствие?» хоть раз? Этот немой жест, этот подарок сорняка — он был таким же непонятным, как и всё поведение Эи за этот месяц. Не гнева, не изгнания, но и не тепла. Просто… присутствие. Терпение. И вот теперь — остаточное фантомное прикосновение, о котором она интуитивно предполагала и цветок.       Айрис протянула руку. Пальцы дрогнули, едва коснувшись прохладного, влажного лепестка. Цветок был хрупким. Настоящим. Совсем не похожим на каменную вечность вокруг. Он пах… просто цветком. Травой. Жизнью, которая пробивается вопреки времени.       Она вдруг осознала тишину. Не ту гнетущую тишину комнаты мёртвой богини, что была здесь раньше. Не тягостное молчание их первых дней. Это была… тишина ожидания. Насыщенная запахами чая, трав, цветка и тем неуловимым озоном, что всегда витал вокруг Эи. Тишина, в которой эхом отдавалось то легчайшее прикосновение к виску.       Айрис не убрала руку от цветка. Она сидела, подпираемая подушками, бледная, всё ещё хрупкая, но уже не разбитая кукла. Её взгляд был прикован к красному пятнышку на тёмном дереве. Внутри бушевал хаос: стыд, смущение, остатки злости на свою беспомощность, капля абсурдной благодарности за этот немой знак внимания и главное — жгучее, невыносимое любопытство. — «Что ты хочешь, Эи?» — мысль билась, как птица о стекло. — «Почему? Почему не выбросила меня отсюда сразу? Почему терпишь? Почему играешь? Почему…»       Она не знала. И от этого незнания становилось одновременно страшно и… странно спокойно. Страшно — потому что Эи была богом, а боги непредсказуемы. Спокойно — потому что этот цветок, этот сорняк, казался самым честным, самым человечным жестом за всё время. Без слов. Без приказов. Без сёги. Просто… цветок.       Дверь открылась бесшумно. Не нужно было оборачиваться. Воздух сгустился, наполнился знакомым статическим напряжением, запахом грозы и вечности. Айрис замерла, пальцы всё ещё касались лепестка кровоцвета. Она чувствовала на себе тяжесть фиолетового взгляда. Он скользнул по её спине, по её руке, лежащей на столе рядом с цветком, по её затылку, где волосы были теперь аккуратно убраны.       Айрис не стала притворяться спящей. Не стала отворачиваться. Не стала прятать руку. Глубоко, преодолевая спазм в груди, она вдохнула запах чая, трав и этого красного цветка. И медленно, с невероятным усилием, повернула голову.       Её глаза встретились с глазами Райдэн Эи. Сёгуна Инадзумы. Электро Архонта. Повелительницы Вечности. Той, кто месяц с лишним назад вытащила её из мрака, кто терпела её немое упрямство, кто играла с ней в сёги без пощады и… кто поправила ей прядь волос во сне.       В глазах Эи не было привычной ледяной глубины или нечитаемой маски. Не было и той паники, что Айрис мельком увидела в день падения. Было… вопрошание. Тяжёлое, немое, почти человеческое. Взгляд, который казался отражением её собственных мыслей: «Почему? Что теперь?»       Тишина повисла между ними, густая, звонкая, пронизанная немым диалогом взглядов и памятью о прикосновении. Никто не произнёс ни слова. Никто не отвёл глаз. Кровоцвет на полу казался единственным свидетелем этого момента — хрупким мостиком между миром времени и вечности и миром боли, стыда и упрямо пробивающейся жизни. В комнате Макото, пропахшей теперь лекарствами, чаем и красным цветком, что-то неуловимо сдвинулось. Как будто сама Вечность затаила дыхание, ожидая, каким будет следующий ход в их странной, мучительной игре.