О нас

       Период Хэйан, упоминание жестокого обращения с детьми, упоминание убийств, упоминание жертвоприношений, боги/божественные сущности, ксенофилия (?), в конце один абзац с секасом, но это так, для атмосферы)))       Вдохновлено Sekiro: Shadows Die Twice. __________________       Мальчик идет вперед, не разбирая дороги, бесцельно. Его измученное тело уже много дней не знает покоя, а разум прибывает в густой непролазной трясине, спутывая мысли.       В глаза неожиданно бьет яркий луч, на короткий миг отгоняя тяжесть в голове; и пройдя между деревьев несколько шагов, мальчик видит источник яркого света. Впереди на горе среди шумящих алых деревьев раскинулся величественный храм, в самой высокой части которого сверкал начищенным боком колокол. Он, словно путеводная звезда, словно маяк, зовет к себе, и бренное тело ребенка ему повинуется.       За время своего пути в никуда мальчик прошел десятки дорог, полей и лесов, ни разу не сокрушаясь о своей судьбе, но лестница из сотен ступеней к храму кажется непреодолимым препятствием. Многодневный голод и усталость настигают его под сенью высоких кленов и тории, и лишь мягкая опавшая листва не позволила ему разбить голову, словно намекая, что конец предначертан не здесь.       Краткими урывками сознание запечатляет моменты, когда кто-то подходит к его почти что мертвому телу, когда поднимают и несут, когда крыша закрывает собой солнечный свет. Беспокойный сон покидает мальчика так же внезапно, как и обрушился на него, по ощущениям, несколько секунд назад.       Ребенок невольно поворачивает голову и видит неподалеку мужчину, склонившегося над котелком. Внутри варится что-то ароматное и без сомнения сытное. Словно почувствовав его пробуждение, мучина поворачивается, лучезарно улыбаясь.       — Ты очнулся как раз вовремя, скоро будет готово.       Странный человек накормил его невероятно вкусным супом с рисовыми клецками, прежде чем спросить:       — Откуда ты, дитя? Отчего так страждешь?       Он прибыл оттуда, куда вернуться нельзя, ведь там его презирают за содеянное. Тело его еще живет и дышит лишь потому, что не хватило духу завершить путь раньше срока. Однако ни одно слово так и не слетело с обветренных губ, а мужчина и не ждал их: видел все в усталых глазах.       — Тебе некуда податься, — говорит он, гладя теплой ладонью по грязным, ставшим серыми волосам, — Оставайся здесь. Уверен, Ками-сама примет тебя.       Какому Ками принадлежит эта святыня? Этот человек его жрец? Какая польза будет от умирающего ребенка? И мужчина с добрыми глазами отвечает на каждый из этих немых вопросов, возникших в разуме мальчика.       — В храме немноголюдно, — он неловно смеется, — вернее, здесь один лишь я, поэтому тебе найдется место.       Жрец зачесывает свои лохматые персиковые пряди назад и с очевидной нежностью в голосе продолжает говорить:       — Ками-сама, он… временами жесток, но я знаю, как его умилостивить; тебе нечего бояться, ведь я его верный последователь.       Говорит так, будто бы знаком с божеством лично, как со старым другом. Сумасшедший отшельник, решает мальчик, но ему как нельзя лучше подходит бродяжка-сирота вроде него. Не самый худший расклад.       Быт устраивается по мере выздоровления мальчика. Юджи – жрец-одиночка выдуманного ками – во всем поддерживает его и заботится, словно они друг другу не чужие. Жизнь постепенно окрашивается в кленовый алый, небесно-голубой и нежно-персиковый.       Того, кого всю жизнь ненавидели и презирали, вновь зовут по имени. Ураумэ – некогда гонимый людьми убийца собственных родителей, а ныне маленький служитель храма – берет на себя часть нескончаемых задач Юджи, от уборки двора до чистки благостного колокола.       Далеко не все такое прозрачное, как вода в пруду с кои за главным зданием: Ураумэ замечает много странностей, порой необъяснимых здравым смыслом.       Мальчику запрещается выходить после заката и до рассвета за тории. Юджи объясняет это опасностью сорваться со скалы. Запрещалось также заходить в хондэн – обиталище ками, что вполне вразумительно. Третье и последнее запетное место – внутренняя зала хайдэна, где должны проводиться большинство обрядов. Она закрыта большой ржавой щеколдой и не открывалась, видимо, долгие годы. Юджи говорит, что там грязно, но уборку отклыдывает, сколько бы маленький служитель не предлагал свою помощь.       На этом странности не кончаются. Ураумэ замечает не сразу, но по прошествии нескольких месяцев, что склад с мешками чистейшего риса, сушеными овощами и вяленой рыбой не пустеет, а полнится. Поначалу он думает, что это Юджи приносит откуда-то еду, когда пропадает в коридорах храма по вечерам, однако выясняется, что жрец никогда не выходит за тории. Беспокойная мысль требует от мальчика проследовать за безмятежной фигурой в любой из вечеров, но слепая благодарность за спасение жалкого сиротки умоляет не отвечать злом на добро.       Ураумэ честно старается не задавать очевидно лишние вопросы, но его мнение никому не интересно. А щеколда слетает со старых досок, приоткрывая внутренний хайдэн и всю ту грязь, что он скрывает. В свете фонаря мальчик видит застарелые кровавые разводы на полу и жертвенном алтаре, подвешенном над бездонной пропастью. Ураумэ понимает, ками этого храма когда-то приносили жертвы, возможно, даже человеческие, поэтому Юджи так не хотел его сюда впускать. Однако, наперекор его желанию, быть может даже этот жестокий бог приоткрыл завесу тайны. Он хочет, чтобы Ураумэ сам все выяснил? Пошел за его жрецом и узнал всю правду? Тогда он должен повиноваться.       В глубине святилища есть только хондэн, никуда иначе уйти Юджи не мог; и мальчик идет туда, в еще одно запретное место. Оттуда доносится неясный звук, который становится четче с каждым маленьким шажком ребенка. Перед гнетущими дверьми обиталища ками становится понятно, что жрец внутри, он тихо стонет и шепчет.       Казалось бы, тяжелые и скрипучие двери бесшумно и плавно приоткрываются сами по себе, позволяя Ураумэ заглянуть внутрь.       Скольжение змеиного тела ни с чем не перепутать. Оно вьется, двигается и дрожит от неутомимого желания; настигает обноженного жреца и владеет им. Белая чешуя ками, местами окрашенная в черные узоры, нашла себе место в каждом уголке залы, беспрестанно шурша и извиваясь. А в центре этого танца огромная голова, сверкающая четырьмя алыми глазами, точно пролитая на алтарь кровь, жадно наблюдает за своим последователем, который тонет в удовольствии и благоговении. Змеиная пасть раскрывается, длинный гибкий язык скользит по розовым щекам мужчины, по его губам, переплетается с его языком.       Юджи стонет имя того, кому возносит жертву, ибо это долг его. Клятва, данная когда-то, должна быть исполнена. Возлюбленное подношение обратится плодом хурмы и утолит древний голод.