Пленник

      Во рту стоит въедливый вкус собственной крови, Саймон уже устал сплёвывать её на пол вместе со слюной в попытке не захлебнуться этой дрянной тошнотворной смесью.       Тщетно.       Всё равно почти сразу же рот вновь заполняется густой, вязкой, тёплой и насыщенной кровью, противно стекающей в горло, окрашивающей зубы в тёмно-алый и капающей изо рта, стекая по разбитым в месиво губам. Саймон буквально умывается собственной кровью: она идёт из рассечённой брови, из разбитого и, походу, сломанного носа, из расколошмаченных и отёкших губ. Вместе с потом она течёт по его лицу, струится по щекам, подбородку и затем капает ему на колени. Сколько в себя уже вобрала ткань его брюк, Райли даже думать не хочется… Ему достаточно вида разлившихся тёмных и горячих пятен на своих чёрных карго, из-за которых мокрая ткань плотно липнет к телу, подсыхая местами и становясь твёрдой, будто… будто… да хрен его знает! Сейчас голова Саймона пуста, мысли, не задерживаясь, покидают её, как утекает вода сквозь пальцы. На кончиках этих же «пальцев» балансирует его сознание, и моментами Райли кажется, что оно вот-вот покинет его, однако раз за разом проносит. Что ж, значит, пока ему не суждено умереть, захлебнувшись собственной кровью в бессознательном состоянии! Только ни особой радости, ни сожаления на этот счёт Саймон не испытывает. Понятное дело, умирать ему не хочется, а мысль о более чем вероятной смерти не вселяет в него оптимизма, и всё же… чего обманывать самого себя? Он понятия не имеет, что с ним будет через час-два, не говоря уже о следующем дне, при условии, что тот для него вообще наступит. И как же до ужасного вероятен исход, что уже через каких-то несколько часов относительно спокойная смерть в отключке может стать для него не просто несбыточной мечтой, а упущенной по глупости возможностью, о которой он будет сожалеть! Сожалеть до жгучей ненависти к самому себе!       Пугали ли его эти навязчивые мысли? Чёрт возьми, да!       Говорят, пугает неизвестность. Возможно. Однако в гораздо больший страх сейчас Саймона приводит как раз таки известность того, через какое ещё дерьмо ему придётся пройти, прежде чем его ждёт хоть какая-нибудь смерть…

◆ ◆ ◆

      Сознание едва не ускользает от Саймона. Его одолевает уже знакомое чувство рубящей слабости, когда шея не способна удержать заваливающуюся голову, а перед закрывающимися против его воли глазами всё расплывается, теряя чёткость. Исчезает прохлада полупустого помещения, идущее бликами тусклое освещение быстро тонет в рябящей тьме вместе с серыми щербатыми стенами, покрытыми трещинами… Проходит ли так всего пара секунд или больше, прежде чем всё возвращается на круги своя, Райли не имеет ни малейшего понятия. Зато он с отвращением ощущает, как не может препятствовать льющейся изо рта и стекающей по подбородку крови. Будто какой-нибудь «овощ», он пускает кровавые слюни и ими же пачкается, не в силах придержать их за сомкнутыми губами во рту, чтобы затем просто сплюнуть!       Густая, тягучая и тёплая смесь из слюны и грёбаной крови медленно стекает по шее Саймона, его груди и животу, засыхая раздражающей тёмной коркой на бледной коже. Её вид мозолит глаза, её ощущение играется на нервах, только ничего с ней Райли поделать не может и ему остаётся терпеть. Терпеть и не заострять внимание.

Боже правый, когда же это наконец закончится?

      Неостанавливающаяся кровь сводила бы Саймона с ума куда меньше, если бы его не добивала непрерывная тупая боль, напрочь засевшая в изнывающем от неё теле. Не передать словами, как же сильно она достала Райли! И ведь это лишь отголоски той острой всепоглощающей боли, от которой ему хотелось орать, срывая глотку, если это хоть сколько-нибудь облегчит страдания! Воспоминания о ней пробирают Саймона мелкой мерзкой дрожью на пару с холодным потом.       Его голова до сих пор раскалывается и непонятно из-за чего сильнее: из-за собственных криков во время пыток или из-за этих самых пыток, от которых его мозги, скорее всего, превратились во взбитое месиво, будто грёбаный смузи? Хотя какая, к чёрту, разница из-за чего он чувствует себя не лучше размазанного колёсами машин по асфальту зайца? Притом, «вкатывали его в дорогу» основательно, не жалея сил! Спасибо и на том, что мозг из черепной коробки всё же не выбили и он сейчас не стекает у него по вискам, капая серой лужицей на пол!       Да, своё дело дознаватели знают, и знают хорошо! Над Саймоном они трудились основательно, делали свою работу с душой, с истинной преданностью и любовью к своему ремеслу, чёртовы ублюдки! Выдирая ему ногти, они не торопились; от ударов плотно прижатого к телу электрошокера за нестерпимо сильной болью Саймон сначала перестал чувствовать собственное онемевшее тело, ставшее будто чужим, а затем и вовсе потерял сознание; едва он очнулся, ему дали не более пары минут передышки, чтобы последующие выверенные, жёсткие удары сжатой в кулак ладони не отправили его вновь отдыхать в счастливое бесчувствие. Не иначе как им пообещали отстегнуть хорошенькую круглую сумму, если они развяжут Саймону язык. Об этом догадывается и сам Райли.       Но пока безымянные дознаватели могут не рассчитывать даже на малую часть обещанного, поскольку ещё ни слова из него им вытянуть не удалось. Он кричал и его крики перебивались громким несдержанным матом, когда было больно; а на одни и те же повторяющиеся по кругу вопросы он до исступления твердил неизменные ответы: не своё имя, не своё звание и то, что он ничего не знает. После них за словами «лживая сука» следовал удар по лицу и всё начиналось по новой. Грёбаное колесо Сансары из лжи, боли и пыток продолжало совершать оборот за оборотом.       Все старания дознавателей прошли в пустую и ни одного удовлетворительного ответа от Саймона они не получили… Они лишили его пяти ногтевых пластин: две с левой руки, три с правой; их стараниями он выплюнул один зуб, а в следующий раз точно выплюнет ещё и второй, если не сразу два. Когда Саймон опробовал языком зубы, парочка точно сидит в кровящих дёснах не так прочно, как прежде. Один, можно сказать, болтается на соплях в отличие от другого, который всего лишь шатается. Если Саймон приложит должное усилие и поковыряет как следует его языком, то через минуту другую на каменный пол с тихим стуком упадёт ещё один его зуб…       Таким злые, будто черти, дознаватели оставили упрямого «капрала Патрика Синклера» промариноваться как следует в гнетущей тишине и одиночестве в компании с неуёмной болью и несменным положением сидя на грёбаном металлическом стуле, к которому его приковали на совесть.

◆ ◆ ◆

      Счёт времени Саймон потерял ещё в начале допроса. По ощущениям этот беспрерывный оживший кошмар тянулся долбаную вечность! Хотя на деле, скорее всего, прошло от силы часа два, ну, может, три. На крайний случай — четыре… Нет-нет, точно не столько. В прочем, теперь уже не важно. Они остались позади — это главное.       Сейчас постепенно проясняющуюся голову Райли занимает другое: как давно он в плену? Несколько часов, дней или уже целую неделю? Ни времени, ни даты ему никто любезно не подскажет, а сам он не имеет понятия, как долго находился в отключке, прежде чем очнулся и сразу же оказался в ласковых руках дознавателей. Довольно скоро Саймон сдаётся и бросает попытки высчитать хотя бы приблизительно, сколько он уже здесь находится. Все его рассуждения больше смахивают на гадания и пустые предположения, а от них толку меньше, чем нисколько.       Прикрыв глаза, Саймон проигрывает в памяти день операции. Всё это будто бы происходило с ним в прошлой жизни: финальный брифинг накануне, отправка, долгая дорога до места… а затем и то, как всё посыпалось к херам, будто карточный домик под дуновением ветра. Почему всё пошло крахом? Из-за чего? Этого Саймон не понял ни тогда, ни тем более сейчас. Всем резко стало плевать на цель всей операции, чётко разработанный и заученный план взятия «объекта» отправился в мусорку, когда прозвучала команда немедленного отступления…       Сердце Райли забилось чаще, как и в тот момент, когда размеренный ход всей миссии за какое-то короткое мгновение перевернулся с ног на голову. Тогда адреналин захлестнул его, отрубая напрочь лишние мысли и оставляя только одну — добраться живым вместе с остальными до точки, где их будет ждать транспорт для отхода. Время поджимало и действовать нужно было быстро по одной простой причине: кто-то сдал их. Откуда иначе русские могли знать о подставном покупателе, знать о присутствии 141-й, знать их позиции, численность и даже пути, по которым они будут уходить? С какого звена посыпалась вся цепочка тщательно спланированной миссии — Саймону остаётся гадать. Наверняка он уже вряд ли узнает… А ведь по крайней мере для него вся операция могла закончиться совсем иначе, если бы не граната. Одна грёбаная граната, приложившая его взрывной волной о землю, выбившая из его лёгких весь воздух и заложившая ему уши до мерзкого раздражающего звона! Ему нужно было уходить, бежать, а всё, что он мог — это валяться на земле, не соображая даже где право, а где лево, и не находя в себе сил хотя бы подняться или попытаться это сделать. Лёгкая и беспомощная добыча.       О судьбе остальных Саймон не имеет ни малейшего понятия. Капитан Прайс, Джонни, Гас, другие агенты… Он старается не задумываться, где они сейчас. Лишь надеется, что им повезло больше, чем ему и они живы. И раз дознаватели спрашивали его о них, значит им действительно удалось уйти. Это то немногое, что радует Райли сейчас, когда радоваться особо нечему. А ещё даёт ему надежду на спасение из…       Додумать Саймон не успевает. Его мысли прерываются сперва скрежетом открываемой двери, от которого он в тот же миг напрягается, а затем женским голосом. И то, и другое после длительной тишины звучит омерзительно громко и резко, заставляя его уши сворачиваться в трубочку, а его самого морщиться.       — Так-так, как поживает наш немногословный врушка-пленник? — девушка говорит по-английски, только русский акцент с головой выдаёт кем она является. Врагом. Ни больше, ни меньше. — Ещё не передумал упрямиться и валять дурака?       Ответом ей становится холодное молчание и взгляд, полный концентрированной ненависти. Ими Саймон обещает многое и хорошего там нет. И либо русская этого не понимает, раз не ведёт и бровью, либо ей попросту плевать. Ведь что ей может сделать скованный по рукам и ногам Саймон, превращённый в настоящее грёбаное отбивное? Разве что харкнуть в неё кровью? Да и то нет, дистанция пока не позволяет.       — Нет? Ну ладно, — девушка небрежно пожимает плечами и улыбается. — Рано или поздно, но ты всё расскажешь. Не подумай, я не угрожаю. Это просто факт.       Если русскую молчание Райли ничуть не напрягает, то вот она его уже начинает. Он давно уяснил одно: как бы абсурдно это не звучало, те же дознаватели зачастую не такие уж и страшные люди. Вернее те из них, у кого из эмоций только злость и раздражение, а из методов — унижения, крик и рукоприкладство. До большего они либо не могут додуматься, либо попросту трусят пересекать какую-то невидимую черту запредельной жестокостью. Поэтому им остаётся только лупить и орать, брызжа слюной в лицо.       А вот кого недооценивать точно не стоит, зато стоит бояться — это таких дознавателей, как эта русская. Саймон и сам себе затрудняется ответить, почему уже записал её в их ряды. Возможно нутром почуял, хрен его знает! Такие люди улыбчивы и спокойны, их голос тих и приятен, а говорят они порой настолько утешающе ласково, что в голове не укладывается, как этот же человек ещё минуту назад мог с нерушимой невозмутимостью вгонять тебе иголку за иголкой под каждый ноготь. Будто не слыша в тот момент ни истошных криков, ни тонущих в них просьб прекратить. Зато после будет смотреть на тебя взглядом такого полного искреннего сочувствия, словно ещё чуть-чуть и разрыдается от жалости! Про таких капитан Прайс как-то сказал: «одной рукой гладят, а другой нож у горла держат». Пойди пойми что у таких на уме и чего от них ждать в следующий момент!       Вот сейчас эта русская подойдёт к Саймону и что? Просто продолжит капать ему на мозги своим щебетом на английском или с широкой дружелюбной улыбкой двинет ему в челюсть так, что он оглохнет от хруста собственных зубов?       Между тем под пристальным взглядом Райли она неспешным шагом направляется к нему, пока не останавливается на половине пути, чтобы подобрать что-то с пола. Теперь всё его внимание приковано к маске в её руках. Вернее тому немногому, что от неё осталось.       От слепой ярости каждая мышца его тела напрягается, становясь твёрже гранита, а челюсть сжимается до боли в расшатанных зубах. Сердце громко колотится с бешеной скоростью, разгоняя по измученному телу приток адреналина от одного только воспоминания, как в самом начале допроса с него стянули маску и порвали её на британский флаг. Треск ткани и смех, от которого у Райли сводило от гнева челюсть, меркли за видом расходящихся швов и торчащих во все стороны оборванных ниток. А когда руки дознавателя переломили пополам вставку в виде черепа… вместе с её хрустом не стало чего-то и в самом Саймоне. Со стеклянным взглядом и тянущей пустотой внутри он наблюдал за тем, как грубые ботинки доламывают «череп», превращая его во множество серых обломков.       — Да, досадно, конечно, — комментирует русская, легонько пнув один из осколков. Её голос вырывает Райли из мыслей и он поднимает голову, чтобы больше не созерцать разрозненные остатки своей маски. Вместо этого он встречается взглядом со смотрящей на него девушкой. Понимание, что ей не столько интересна разодранная в клочья маска, сколько его реакция, приходит к нему только сейчас… Сучка. — Дорогая сердцу вещь? Да ладно, можешь не отвечать! У тебя на лице всё написано.       К недружелюбному молчанию Саймона она остаётся равнодушна, как и к его всё такому же истинно-враждебному взгляду. Неужели действительно дознавательница, которая своей беспечностью усыпляет его бдительность и прощупывает почву? Если нет, то тогда он без понятия, кем она может быть.       — Кстати, меня зовут Ева, — очень неожиданно представляется русская теперь уже по имени Ева.       Её слова Саймон встречает безразличием. К чему она назвала своё имя? Уж явно не для того, чтобы завязать с ним дружбу! Да и вряд ли её на самом деле зовут Евой. А если нет и это всё же её настоящее имя, то тут одно из двух: либо она железно уверена в его смерти в этих стенах, либо… просто дура. В принципе, одно не исключат другое.       — Полагаю, ты сейчас ломаешь голову, зачем я открываю тебе своё имя, Гоуст, — с лёгкой полуулыбкой продолжает Ева, пристально глядя Саймону чуть ли не в душу. Его лицо остаётся неизменным, будто выточенное из камня. Мало ли как она могла узнать его позывной. — Но это ты узнаешь позже… Тем более, впереди у нас ещё много-много времени, которое ты проведёшь в моей компании.       «Я бы с этим поспорил,» — думает Райли, но вслух ничего не говорит. SAS не оставит своего лейтенанта — тем более из элитного отряда! — помирать бесславной смертью в плену у русских. Есть особенные кадры, единственные и уникальные в своём роде, которыми так просто не разбрасываются. И Саймон прекрасно знает, что является одним из таких «штучных экземпляров». Поэтому он без колебаний готов дать руку на отсечение, что уже в скором времени его вызволят из этой задницы, попутно доведя до конца сорванную прошлую операцию!       Разорванная маска, которую Ева всё это время держала в руках, падает на пол и небрежным пинком отправляется в тёмный угол. Провокация или нет, Райли никак не реагирует и только провожает её взглядом.       — А тебя, говоришь, зовут Патрик Синклер, — произносит тем временем Ева, склонив голову набок. — Странно получается. Ведь насколько я знаю, тебя зовут иначе. Саймон, кажется. Да, Саймон Райли, — протягивает она с улыбкой.       И без того натянутый, будто стальной трос, Саймон становится ещё напряжённей. В первые секунды после её слов сердце в его груди будто перестаёт биться, зато теперь оно колотится настолько громко, что перекрывает собой звон в ушах. Он не может понять одного: откуда, чёрт возьми, ей, им, известно кто он? Такую информацию не найти так просто за пару минут в интернете, только если… нет… нет, быть такого не может! Или может? Их отряд уже предали, из-за чего вся операция благополучно и провалилась! Тогда почему этот же сукин сын, продавший их, не мог заодно ещё и слить информацию о каждом участнике? Если предательство действительно было — чего Саймон не знает наверняка, а может только полагать — то мог, ещё как мог! В любом случае, дознаватели знали с самого начала, что перед ними ни хрена не «капрал Патрик Синклер»…       От пристального взгляда Евы не укрывается, как при звуке собственного имени Гоуст оживляется, как играют его желваки, как темнеет от ещё большей ярости взгляд.       — Саймон. Сай-мон. Са-а-аймон, — тянет она, смакуя каждый слог. — Бесхитростное имечко, но хотя бы не очередной Джон. Скажи, у вас в Англии от безыдейности всех Джонами называют?       Во рту чувствуется возобновившийся привкус крови от того, насколько сильно Райли стиснул зубы. Русская просто провоцирует его (притом, сука, успешно!), пытается разговорить, выискивая у него слабости и давя на них! Её нужно игнорировать, как и сделанный ею акцент на имени «Джон»; её слова нужно встречать непоколебимым равнодушием, а навязчивые мысли об угодившем в плен следом за ним МакТавише или Прайсе гнать от себя! Только это не так то просто, когда ты выжат физически и морально, а боль въелась так глубоко в тело, словно всегда являлась его частью, и твой мучитель — доставучая неумолкающая ни на секунду Ева — прекрасно это понимает и пользуется этим!       Например, она достаёт из кармана помятую пачку сигарет. Английских сигарет.       — Узнаëшь, да? — спрашивает Ева, будто не замечая безразличного и отстранённого вида Саймона, смотрящего сквозь неё. — Нашли в твоём снаряжении. Ты уж не злись, парни стрельнули несколько на пробу, но что-то здесь ещё осталось.       Никакой реакции.

      Он в Лондоне, сидит в небольшом тихом пабе вместе с Джонни. В руках у них по пинте тёмного, уже не первой за вечер. Они говорят о женщинах, да, о них. Как всегда больше болтает МакТавиш, почти не умолкая и прерываясь только на пиво. Разговор начинался с бывших и временных, а затем как-то сам собой перетёк на обсуждение порноактрис. И опять он больше слушал друга, пока сам курил… Курил.

Чёрт возьми, как же хочется покурить!

      Ничуть не смущённая молчанием Саймона Ева достаёт из пачки одну сигарету и крутит её между пальцами.       — Не хочешь покурить? — внезапно спрашивает она и протягивает Райли сигарету, будто предлагая взять её. — Брось, я знаю, что ты не просто хочешь этого, тебе это необходимо!       Вместо ответа он закрывает глаза. Не видеть ни её, ни чёртову сигарету. И не слышать.

      На столе лежит снайперская винтовка. Его винтовка. Самая любимая и верная женщина в его жизни! Он заботливо разбирает её, раскладывает перед собой каждую часть, каждый компонент. В его руках чистая ткань, рядом выставлены растворители, очистители и смазки.

      За пару шагов Ева подходит к Саймону вплотную.       — Я не первый год знакома с курильщиками и понимаю, как ты сейчас мечтаешь затянуться этой сигаретой. Воспользуйся возможностью пока она есть, Саймон, — её голос звучит прямо у него над головой, отвлекая от мыслей и напоминая о сжирающем его желании покурить. — Потом будет поздно.

      Затвор, патронник, канал ствола. Он чистит их любовно, неспешно, со всей осторожностью, чтобы ничего не повредить. Особое внимание нужно уделить каналу, вычистить его как следует от нагара, от растворителя, от меди и прочей грязи. Как же приятно наблюдать, как с каждый последующей чисткой патчи пачкаются всё меньше и меньше…

      Саймон чувствует, как Ева водит сигаретой прямо у него под носом, едва не касаясь его. Самообман это или нет, но он будто чувствует тонкий, еле уловимый табачный аромат через засохшую кровь в разбитом носу! Ещё никогда ему не хотелось курить с такой лютой, нестерпимой силой! Он не может думать ни о чём другом, кроме того, насколько расслабляющей и приятной может только быть первая затяжка после длительного перерыва! Какая нахер винтовка, какие растворители, тряпки и патчи, когда ему нужно одно — закурить.       — Ну так что, Гоуст? — спрашивает Ева, глядя ему пристально в глаза и держа сигарету у его разбитых губ. — Это останется только между нами. Мой и твой маленький секретик, о котором никто не узнает, — слова она довершает милейшей улыбкой.       Ненавидя самого себя, Саймон размыкает губы и отводит взгляд в сторону. Какая ирония, он ломается не под пытками и давлением дознавателей, его вынуждает сдаться, пойти против своих же принципов грёбаная зависимость!       Навязчивое желание демонстративно выплюнуть сигарету, исправить ситуацию, пока ещё есть такая возможность, одолевает Саймона со страшной силой. Но он не может. Просто не может заставить себя сделать это, едва чувствует во рту не вкуса собственной крови, а желанный, родной никотин!       Слабак. Вот кто он. Зависимый слабак!       Ева убирает зажигалку от дымящейся сигареты и просто молча наблюдает за тем, как Саймон делает затяжку за затяжкой, выдыхая густой вонючий дым.       Его тело одолевает приятная истома, в голове расслабляющий и успокаивающий шум вместо сводящего его с ума звона! Райли буквально чувствует, как пропитывается никотином его внутрянка, и как же ему от этого хорошо!       Но насладиться в полной мере процессом Саймону не даёт сжирающее чувство вины и стыда от мыслей о собственной слабости и… Ева. Она добилась своего, отыскала его уязвимое место, сыграла на нём и теперь радуется своему успеху. Райли чувствует её пристальный взгляд в этот момент, её близость. Они нервируют его, но ничего поделать с ними он не может. Только стараться игнорировать и не думать, чем в будущем ему обернётся эта ситуация. А судя по довольной и лёгкой улыбке на губах Евы, она непременно обернётся!       Саймон не спускает с неё ответного пристального взгляда. Как же ему хочется знать что на уме у этой русской! О чём она думает прямо сейчас? Какая у неё конечная цель? Разговорить его, вытянуть из него информацию? Или просто поиздеваться? И почему она не прячет лицо, как её предшественники дознаватели? По той же причине, по какой она назвала ему своё имя — глупость и самоуверенность?       Рука Евы тянется к лицу Райли и каждый мускул в его теле напрягается, готовый к чему угодно, за чем последует боль. Однако Ева всего лишь плавным движением забирает у него сигарету.       — Что? — спрашивает она, с искренним недоумением пожимая плечами — Пепел, знаешь ли, стоит стряхивать, пока он на тебя не осыпался. Приятного будет мало, сам должен понимать.       Отведя руку с сигаретой в сторону, Ева сбивает с неё пепел, полетевший серыми хлопьями на каменный пол.       «Какая забота!» — саркастично думает Саймон, с настороженным недоверием наблюдая за ней. Взгляд Евы прикован к зажатой между её пальцев сигарете, а её лицо приобретает странный задумчивый и будто даже печальный вид. Эта перемена заставляет его напрячься.       — Знаешь, Саймон… — голос русской звучит отстранённо и не так бодро, как прежде. — Я ничего в этой жизни не ждала с таким нетерпением, как встречи с тобой. Именно на таких условиях, как сейчас. Когда ты — беспомощный, уязвимый, жалкий и беззащитный кусок говна, — каждое слово она проговаривает с такой резкостью, будто бьёт им по лицу. — А я — та, от желания, настроения которой будет зависеть, насколько больно тебе будет. Я мечтала об этом долгие, долгие годы. Мечтала каждую ночь, когда засыпала. Мечтала каждое утро, когда уговаривала себя проснуться в этот конченный, ублюдский сраный мир! — крик Евы звонким эхом отражается от каменных стен — Вряд ли ты помнишь меня, я даже не надеюсь на это. Да и я за эти годы… сильно изменилась.       Маска беспечной улыбчивой Евы спадает окончательно, когда она находит взгляд Саймона. В её широко раскрытых глазах плещется злость на пополам с мстительной одержимостью и чем-то ещё.       — Ты не представляешь, насколько мне приятно видеть тебя таким жалким и убогим, наблюдать твои потуги сохранить лицо, мнимый стержень, когда всем, даже тебе, известно наперёд, что рано или поздно, но ты сломаешься. Как и все до тебя, — с презрительной ухмылкой Евы окидывает взглядом Райли, встречающего её слова равнодушием. Догадывается ли она, что такой он только снаружи, или нет, он не имеет ни малейшего понятия. — И я хочу это видеть, наблюдать… приложить к этому руку. — Её взгляд возвращается к сигарете по прежнему курящейся тонкой струйкой дыма. Она кусает губы, будто уговаривает себя сделать задуманное. — Я скажу тебе кое-что наперёд. Не только болью можно уничтожить человека, но и унижением.       Повисшее в помещении напряжение едва ли не касается кожи Саймона. Слова и рассуждения Евы будто пропитали воздух, сделав его тяжёлым, спёртым и давящим. Глядя на эту русскую, Саймон чувствует себя не по себе и не стесняется в этом признаться! Она ненормальная, жаждущая его мучений и страданий, она живёт идеей мести ему, когда он даже не знает кто она вообще такая и что он ей сделал! Это самый настоящий абсурд, больше похожий на оживший несуразный кошмар!       Время будто замедлило свой ход, пока Ева… собирается с мыслями? Набирается решимости, смелости? Понять по её лицу о чём она думает у Райли не выходит.       Пару мучительно долгих секунд в полной тишине Ева катает между пальцев сигарету, прежде чем перевести взгляд на Саймона. Секунда кажется вечностью и мигом одновременно, когда она резко прижимает её к голому животу Райли. Он вздрагивает больше от неожиданности, чем от жгучей въедливой боли, застилающей глаза белой пеленой. Его грудь резко вздымается при рваном шумном дыхании сквозь стиснутые зубы, его измученное тело напряжено до болезненной дрожи. Лёгкие едва не разрываются от сдерживаемого крика, но Саймон не издаёт ни звука. Он не доставит Еве такого удовольствия, пусть она хоть будет вдавливать в него эту чёртову сигарету что есть сил!       К его удивлению, всё заканчивается также быстро, как и началось. Ева отдёргивает от него руку, роняя смятую сигарету на пол, и тут же втирает её в бетон носком кроссовка. Замешательство Саймона сменяется пониманием, когда он видит побледневшее лицо русской. В её глазах страх, а рот зажат ладонью, как если бы она заглушала так и рвущийся наружу крик. Неужели испугалась самой себя, своих действий, стоило увидеть последствия в виде чужой боли? Похоже на то.       «И как же ты собралась мстить мне?» — думает Саймон, а сам не знает, как относиться к этой ситуации.

Струи горячей воды стекают по его волосам, телу. Он постепенно согревается под душем, пока с него сходит засохшая кровь и липкий слой мерзкого пота.

Потемневшая от них вода утекает в сток. Он чувствует, как становится чище и его одолевает такая приятная лёгкость, словно его тело переродилось… Чья-то рука нежно проводит по его расслабленному плечу и шее. Это девушка, он более чем уверен

в этом. Она заходит ему за спину и он ощущает её присутствие также явно, как и

её прикосновение к своему паху…

      Рука Евы сжимает пах Саймона и прощупывает сквозь грубую ткань карго его член.       — М-м-м, вроде бы ничего так, — её удовлетворённый голос раздаётся у Райли прямо за спиной и вырывает его из полу-бредового состояния, возвращая обратно в холодное полутёмное помещение. — Помнишь, что я говорила об унижении? Так вот, мне трудно представить что-нибудь унизительней изнасилования.       Прежние безразличие и отстранённость Саймона летят к херам! Его желание освободиться от кандалов сравнимо разве что с желанием переломать Еве на руке каждый палец, а затем и саму руку во всех возможных местах! Под скрежет и лязг металла о металл, он пытается справиться с кандалам, но своими отчаянными и безрезультатными попытками только больше веселит девушку.       — Что такое, Саймон? — томно шепчет русская, наклоняясь к самому его уху. Она выдерживает паузу, скрашенную её тихим и горячим дыханием через разомкнутые губу, от которого по всему телу Райли разбегаются мурашки. Самые омерзительные из всех, какие он только чувствовал! Его разум вопит от отвращения, оно пробирает его, прибавляя ему желания высвободить руки! — Тебе не нравится? Тш-ш-ш, не переживай, это только сейчас. Потом, поверь, тебе понравится. Ты будешь думать о моих руках, будешь желать ощутить их вновь, когда вернутся плохие злые дяди, чтобы заставить тебя говорить через боль…       Её слова сочатся злобной насмешкой, пока пальцами она наглаживает его пах, ощутимо надавливая на него. Когда она накрывает его ладонью и сжимает, Саймон чувствует, как тело начинает предавать его. Какого хрена оно возбуждается от действий Евы, если эта дрянная сука вызывает у него лишь отвращение и злость?       — Но это будет не сегодня. Может завтра, может послезавтра, а пока… отдыхай, — сладко шепчет Ева и припадает губами к шее Саймона. Она кусает его и оставляет быстрый засос прежде, чем он успевает понять, что произошло. — Будет напоминать тебе обо мне, — смеющимся голосом произносит Ева, отстраняясь от Райли и разглядывая покрасневшую кожу, где ещё секунду назад был её рот. — Не скучай, — вновь проведя рукой по его плечу, русская направляется к выходу из помещения.       — Тебе не жить, — подает голос Саймон, когда её от двери отделяют уже считанные шаги.       Замерев, она оборачивается и одаривает пленника лучезарной ласковой улыбкой.       — Всем нам, Саймон, — смеясь, произносит Ева, прежде чем уйти. Походу, его угроза для неё не больше, чем смешная шутка!       Оглушительный лязг закрывшейся за ней двери и тишина. Гнетущая, абсолютная тишина, в которой Райли слышит, как его сердце колотится, словно отбойный молоток. Гнев переполняет его, разъедает изнутри, рвётся наружу. Ох, как же сильно Саймону хочется выплеснуть его! До дрожи в связанные руках, до зубного скрежета, до срывающего горло крика, полного злобы и ненависти ко всем, чьими стараниями он познает каждый оттенок страданий и боли!       Кровь в его жилах буквально кипит от неуёмного гнева и Саймон даёт ему выход, во всех красках представляя, как каждому вернёт кровавый долг в двойном размере, как его руки принесут этим ублюдкам такие страх и боль, что они будут непрерывно молить его о смерти! Он смаковал эти фантазии, находя в них извращённое утешение, остужая свой пыл и возвращая себе обратно холодное отстранённое безразличие. Ева.       Саймон запомнит это имя, как и запомнит её лицо.