До последней капли крови

В гостиной горел камин, теплым светом окрашивая светлые стены. В доме Хансока царил праздник. Звенели бокалы, поднимались тосты, смех отскакивал от стен, что еще не привыкли к этому звуку. В центре торжества стояла Хэрин. Она сияла, купаясь в лучах одобрения и похвалы. Бирюзовое платье в пол оттеняло оливковую кожу, глаза блестели в тон, из украшения - всего лишь кольцо на безымянном пальце левой руки. Кажется несущественным, пока не присмотришься - большой бриллиант в огранке из более маленьких, искусная работа ювелира. Рядом стоял Чан Хансок. В костюме, с самодовольной, но чуть теплой улыбкой он обнимал невесту за талию, сжимая чуть больше нужного. Именно так, как ей нравилось. Чхве Мёнхи беззлобно усмехалась, наливая себе уже четвертый бокал шампанского. Да, ее планы на председателя Вавилона не сбылись, но злости по этому поводу женщина не чувствовала. Скорее, она уже просчитывала наперед все варианты, из которых она могла извлечь пользу при нынешних обстоятельствах. Чон Ингук и Чо Ёнун, уже изрядно подвыпившие, травили солдатские байки за столом, глупо посмеиваясь. На удивление, для сборища убийц, продажных и жадных до власти, атмосфера была почти семейная. - Итак, - голос Хэрин звучал сейчас громче от выпитого, щеки раскраснелись, и ее можно было принять за принцессу из сказок, если бы не одержимый, сумасшедший блеск в глазах. - сегодня Гымга Плаза наша, а невразумительный сброд, который осмелился вставлять нам палки в колеса, в тюрьме. Завтра Вавилон снова станет великим, а все обвинения будут сняты! Раздалось нестройное, но громкое и радостное восклицание, а Хансок чуть поднял Хэрин и закружил по комнате. Нездоровое, заразное веселье распространялось быстрее пожара. Даже Мёнхи позволила себе расслабиться и чуть улыбнуться. Хэрин нетвердым шагом прошла к дверям, чтобы глотнуть немного морозного воздуха. Опыта в выпивке у нее было немного, а потому уже после пары бокалов мир потерял четкость, а ноги заплетались. Тем не менее внутри пылало счастье, и девушка не знала, что его больше подпитывает - то, что с Винченцо уже почти покончено или то, что сейчас ее палец на левой руке холодило обручальное кольцо? Хэрин приоткрыла дверь, впуская в душное пространство зимний свободный ветер, позволяя ему проникнуть в легкие и прояснить мысли. Она повернулась к столовой, где Хансок, встретившись с ней взглядом, поднял бокал. Его взгляд изменился за секунду до того, как к горлу девушки приставили нож. Рука неизвестного чуть подрагивала, отчего к идеальной ткани платья сразу устремились несколько багровых дорожек. Дальше все происходило молниеносно - или так воспринимал все заторможенный алкоголем мозг. Окно в пол разбилось. Осколки разлетелись по комнате, уничтожая идеальный вечер. Ворвавшийся свирепый ветер потушил пламя в камине, и остались лишь свечи, скудно освещавшие пространство. - Не двигайся, и останешься в живых, - Хэрин вздрогнула, не в стилах осознать, что голос того, кто сейчас угрожал ей ножом, был до боли знаком. - Наён? - Девушка выдавила это имя хрипом, не понимая, почему внутри разрастается такая боль. Подруга не ответила, лишь крепче придавила острое лезвие к тонкой коже. Хэрин, не веря, наблюдала, как то, что было шагом до победы, стало секундой до полнейшего поражения. Чон Ингук и Чо Ёнун резко вскочили, тут же трезвея, но с Винченцо Кассано ни один из них не мог справиться. Девушка с ужасом, словно вернувшись в свой детский кошмар, застыла. Ингук, не такой спортивный и созданный скорее для интриг, чем для открытой конфронтации, умер первым - пуля попала ему прямо между глаз, молодой мужчина не успел издать ни звука. Ёнун, пользуясь плохим освещением, зашел сзади, выбил пистолет из рук Винченцо. В рукопашном бою очевидного победителя не было, удары перемежались звуком разбитых тарелок и опрокинутых стульев. Хансок бросился вперед, но путь ему преградил младший брат, впервые в жизни решившийся открыто выступить против своего брата. Ведь теперь ему было за что бороться. В трясущихся руках у парня болтался револьвер. - Остановись, брат, прошу тебя! - Хансо почти плакал, а в голосе звучала такая ярость и мольба, что даже Хэрин вздрогнула. - Сколько можно боли, ненависти и жадности? Ради чего? Ради чего это все? - Ты просишь меня остановиться, в то время, как твоя шлюха приставила нож к гору моей невесты? - спокойный голос Хансока посреди этого ужаса никого не обманул. - Неправильную тактику ты выбрал, брат. Впрочем, как и всегда. Мёнхи кинулась на помощь своему господину, но на ее пути встала Хон Чаён. В черном спортивном костюме и забранными волосами молодая адвокат выглядела совсем по-другому. Почти опасной. Почти равной. Да только Чхве Мёнхи росла на улицах, выгрызая себе право на существование, пока Чаён росла в теплом доме с любящей семьей. Женщина усмехнулась, сняла очки и завязала кудрявые волосы в хвост. - Ну что ж, давай попробуем, - усмехнулась Мёнхи, устремляясь навстречу своей сопернице. Глаза слезились от сильного ветра и от того, что она должна была видеть, не в силах помочь. Снова. - Как ты могла? - Слова вырывались хрипом. Хэрин упрямо дернулась, и нож снова порезал оливковую кожу. - Зная, через что я прошла в детстве, заставляешь меня смотреть, как умирает моя новая семья? Я не думала, что ты настолько жестокая, Наён. - Как я могла, Хэри? - Девушка не видела ее лица, но слышала, что Наён почти плачет. - Ты предала нас! Выбрала шайку убийц! - Вы предали меня первыми! - Крик, полный боли пятнадцати лет обиды маленькой девочки на весь мир потерялся в хаосе звуков. - Ты, Винченцо, Чаён, весь гребаный мир! Вы предали меня! - Неужели ты не видишь, что он пользуется тобой? Твоей слабостью и желанием отомстить в своих целях? - А вы разве не делали так же? - Хэрин хрипло рассмеялась, еще больше царапая горло о нож. - Только рядом с Хансоком я не чувствую себя слабой. Наён, возможно, хотела что-то ответить, но выстрел оглушил их обеих. На секунду воцарилась тишина - вязкая и липкая, как кровь, что стекала по шее Хэрин. Наён отвлеклась, взглядом выискивая Хансо, и Хэрин удалось вырваться, отталкивая подругу. И тут же она сама пыталась найти Хансока, убедиться, что с ним все в порядке. - Неужели ты думал, что я позволю тебе творить такой произвол? Что не остановлю такое чудовище, как ты? - От спокойного тона Винченцо ничего не осталось. Он рычал, его права рука безвольно висела, но в левой он держал пистолет. Хэрин с ужасом принялась искать на Хансоке рану, и лишь потом увидела тело Чо Ёнуна, переломанное, с пулей в сердце. Он уже не дышал. А у Хансока не было времени избежать выстрела. Винченцо уже поднимал руку с пистолетом, и Хэрин понимала, что он не промахнется. Поэтому девушка, несмотря на предупреждающий крик Наён, бросилась вперед. Чхве Мёнхи Первый удар Чаён оказался на удивление сильным, хоть и неумелым. Девушка поранила костяшки, но и челюсть Мёнхи заныла, а во рту поселился гадкий, давно забытый привкус крови. Кажется, она недооценила ярость и обиду своей противницы. От безысходности люди способны на страшные вещи. Их драка не была красивой - она была грязной, с хватанием за волосы, криками и царапаньем до обломанных ногтей. Обеих объединяли вера в себя и дикая гордость, не позволяющая сдаться. - Таких, как ты, надо уничтожать сразу при рождении, - Чаён шипела, нависая сверху, пытаясь задушить. - Скользкая, мерзкая змея, годовая ради своей выгоды хоть весь мир продать. - Милая, - Мёнхи удалось даже рассмеяться и почти разжать мертвую схватку той, что еще днем считала себя цивилизованным человеком. - Без таких, как я, таких нудных борцов за справедливость вообще не существовало бы. Женщине удалось сбросить с себя девушку, но не удалось заметить нож для стейка, сверкнувший в ее руках. В его гладком отражении мелькнула луна - и ее собственные глаза. Мёнхи была горда, что в них не было страха. Не было сожалений или сомнений - сейчас, оборачиваясь на прожитую жизнь, она понимала, что не поменяла бы ничего. Просто кто-то создан для счастья и любви, а кому-то суждено выгрызать себе право на то, чтобы прожить еще один день. Это жизнь, и она давно смирилась с этими жестокими правилами. Перед тем как острие вонзилось в ее горло, разрывая артерию, женщина нашла взглядом Чан Хансока. Убедившись, что с ним все в порядке, она приняла боль как лекарство от всех переживаний. - Посмотри на себя, - Мёнхи выдавливала свои последние слова с отвратительным хлюпающим звуком, захлебываясь в собственной крови. - Сама стала… кхххах… монстром. Жизнь истлела в глазах той, кто наслаждался мучениями других, и все же Мёнхи успела увидеть, как Хон Чаён оторопело разглядывает свои окровавленные руки и как на ее лице проступает чистый, неконтролируемый ужас. И поэтому та, кто сделала себя сама, жесткая и беспринципная, амбициозная и умная, сильная и неимоверно слабая, Чхве Мёнхи умирала с кровавой улыбкой. Чан Хансо - Остановись, брат, прошу тебя! - Хансо почти плакал, а в голосе звучала такая ярость и мольба, что даже Хэрин вздрогнула. - Сколько можно боли, ненависти и жадности? Ради чего? Ради чего это все? - Ты просишь меня остановиться, в то время, как твоя шлюха приставила нож к гору моей невесты? - спокойный голос Хансока посреди этого ужаса никого не обманул. - Неправильную тактику ты выбрал, брат. Впрочем, как и всегда. То, как издевательски Хансок принес слово брат, заставило что-то внутри Хансо безвозвратно умереть. Парень оглянулся. Вокруг творилась вакханалия жестокости, воспевая славу крови и стали. Не этого он хотел от сегодняшнего вечера. Не затем сюда пришел. Он надеялся поговорить, убедить брата отступить и сдаться, но теперь наконец понял, что это невозможно. Того Чан Хаснока, которого он считал своим старшим братом, примером для подражания, которому хотел угодить и которому прощал всю жестокость, никогда не существовало. Его придумал одинокий, ранимый и тянущийся к крохам тепла мальчик, который готов был на все ради подобия семьи. Но теперь у него есть настоящая семья - та, что принимает его таким, какой он есть, та, за которую стоит бороться. Рука, сжимающая холодный металл револьвера, перестала дрожать. Как во сне, но наконец с ярким ощущением, что делает правильную вещь, Хансо поднял руку. Он стоял совсем близко и промахнуться просто не мог. И все же парень медлил, с удивлением наблюдая, как лицо Хансока меняется. На нем проступает искренняя боль от предательства, как будто этот монстр имел право на такую роскошь. И все же такая откровенная уязвимость сбила Хансо с толку, и Хансок не преминул воспользоваться возможностью. Молнией ринувшись вперед, мужчина выхватил из рук младшего брата оружие, оттолкнув того к стене. Где-то вдали, будто сквозь толщу воды, кричал что-то Винченцо, но сейчас Хансоку было все равно. - Прекращай ломать трагедию, Хансо, - мужчина пытался вырвать револьвер из пальцев младшего брата, но тот вцепился намертво, и они зависли в глупом перетягивали оружия, будто в детской игре. - Остановись, остановись, - Хансо не переставал повторять одно и то же слово, так и не отпуская ставший скользким металл оружия. - Прошу прекрати, - Хансок почти прошептал, совсем не ожидая от себя таких слов. Но даже после всего, что произошло, после всех предательств, он вовсе не желал смерти младшему брату. Ведь он был его единственной семьей. - Знаешь, - Хансо замер, и Хансок инстинктивно последовал его примеру. Сердце билось где-то в горле, на языке застыл вкус пепла. - Ты не должен был рождаться. Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. Как бы я хотел, чтобы ты сдох еще в утробе своей никчемной матери. Ненависть, горячая и такая не свойственная Хансо, затопила его обычно добрые глаза. Хансок позволил себе почувствовать, как что-то внутри, что-то, чем действительно стоило бы дорожить, окончательно разбивается. Позволил одну-единенную, на удивление горячую слезу, что застыла в глазах, так и не пролившись. А после спустил курок. Хансо дернулся, удивленно приоткрыл глаза. От края губ к подбородку потекла тонкая алая струйка. Он снова выглядел маленьким беззащитным мальчиком, каким Хансок впервые увидел его в стенах этого же дома. Возможно, их история была предрешена еще тогда. Возможно, ему стоило сразу же убить его, чтобы не страдать так сейчас. Хансок отпустил последнего близкого человека, и тот глухо упал на пол, разбрызгивая кровь по белому ковру. Винченцо Кассано Он уже прицелился - Чан Хансок был отвлечен спором с младшим братом, это был идеальный момент. Оставалось только выстрелить - но что-то снесло его в сторону, выбивая пистолет из ослабевших пальцев. Винченцо только успел заметить бирюзовые глаза, полные сумасшествия, ярости и боли - и подумать, сделал ли он ее такой или то было наследственное безумие? А после - только боль. Не было красивых долгих речей, не было минут на прощания с близкими. Винченцо лишь краем глаза успел заметить, как Чаён плачет, пытаясь оттереть кровь с рук. Она так и не посмотрела на него в ответ, еще не заметив, что происходит. Его конец не был героическим, не был даже сколько-нибудь уважительным. Он был кровавым, ужасающе жестоким и полным боли. Заслуживал ли такого тот, кто сам забрал немало жизней? Наверное, человек не имеет права отвечать на этот вопрос. И тем не менее Пак Хэрин - Беатрис Гравано - била и била Винченцо Кассано ножом, кромсая, потроша, умываясь в крови того, кто был ее ночным кошмаром. Сама становясь кошмаром похуже него, окончательно отдавая свое сердце ненависти и крови. Винченцо не кричал. Вскоре прошла и боль. Последним, что он видел перед смертью, было лицо маленькой девочки, перепачканной в крови своего отца. Она смотрела на него с немым вопросом, будто говоря: Могло бы быть все по-другому? Со Наён Несколько драгоценных минут Наён потеряла, просто наблюдая за кровавым обрядом, в котором борьба за правое и неправое смешалась в один комок алого и серебристого, лунного света и крови, ненависти и любви. По щекам текли слезы, умирала вера в добро, надежда на счастливый конец для всех. Со Наён умирала, не в силах вынести всю ту боль, что собралась сейчас в этой комнате. А после услышала выкрик того, кого любила больше всего на свете, и наваждение уступило место желанию защитить то немногое, что еще осталось. Наён больше не видела Хон Чаён, что с остервенением сдирала кожу с рук, пытаясь стереть кровь. Не видела Пак Хэрин, отчаянно втыкающую нож в плоть Винченцо снова и снова, пока тот захлебывался в крови. Она видела только Хансо и его старшего брата, что боролись за револьвер. И победитель в этой неравной схватке был очевиден. Наён потеряла свой нож, и все же бросилась вперед, в бессильной попытке помочь, спасти. Она была маленькой и незаметной, и никто не обращал внимания на быструю тень, скользящую вдоль стен. Аккуратную ручку, что подняла с пола длинный нож. Фигурку, зашедшую за спину Хансока и поднявшую руку. Но она не успела. Выстрел прогремел на секунду раньше, отнимая жизнь у Чан Хансо. У того, кто сумел сохранить доброе сердце в таком жестоком мире, и поплатился за это. Наён так и застыла с поднятой рукой, оторопело наблюдая, как тело любимого глухо падает на пол. Как стекленеют его глаза, уставившись в никуда. Они даже не успели попрощаться. А после Со Наён, девочка-солнце, закричала так душераздирающе, что, кажется, вздрогнула сама луна. Закричала и бросилась на Хансока с явным намерением убить, уничтожить. Поистине, эта ночь окончательно извратила всех. Хансок резко обернулся, но среагировать не успел, все еще не осознав, что только что убил младшего брата. Но среагировать успела она. Наён дернулась в миллиметре от шеи Хансока и выронила острый нож. Он как-то жалко звякнул в наступившей тишине. Девушка с удивлением опустила взгляд вниз, не понимая, что заставило ее остановиться, и обнаружила кончик лезвия, торчащий из живота. Боль пришла потом. Агония, заставляющая забыть свое имя, страх, свойственный всем живым существам, уходящим из жизни. Но даже на фоне этого Наён, хрупкая девочка, нашла в себе силы повернуться и посмотреть на свою убийцу. Лицо Хэрин было полностью покрыто кровью Винченцо. А поверх этой алой маски текли струйки хрустально чистых слез, и губа дрожала, прямо как когда они смотрели мелодраму, и она тайком плакала на концовке. - Хэри? Ты…чего…здесь? - Наён улыбнулась и потянулась с лицу подруги, чтобы заправить за ухо выбившуюся прядь волос, но подавилась собственной кровью и начала заваливаться на бок. Хэрин поддержала девушку, вместе с ней оседая на пропитанный кровью ковер. - Наён, прости! Пожалуйста, прошу, прости! Умоляю, - Хэрин плакала. Навзрыд. Еще сильнее оттого, что Наён, похоже, так и не поняла, кто воткнул в нее нож. - За… кхаааа… за что? - Наён в последний раз ласково улыбнулась, а после перевела взгляд на Хансо, что лежал рядом, слишком спокойный для этой жизни. Хэрин так никогда и не узнает, спрашивала ли Наён, за что ее прощать, или вопрошала, чем заслужила такую жестокость. Глаза девочки-солнца закатились, и она упала рядом с Хансо, все еще протягивая к нему руку. Чан Хансок Хэрин только что спасла его. Убила собственную подругу, чтобы защитить. Осознание этого почти отвлекло Хаснока от движения слева. Хон Чаён наконец очнулась от своего транса, но выглядела по-настоящему безумно. Когда-то эффектная, красивая и успешная, всегда держащая себя в руках, сейчас она превратилась в тень прежней себя. Предплечья были разобраны до мяса, лоскуты кожи свисали, будто праздничные ленты на фестивале. Она, качаясь, стояла над трупом Винченцо Кассано, изуродованным до неузнаваемости. Она не кричала. Кажется, что-то шептала себе под нос и чуть посмеивалась. Хансоку даже стало ее жаль. Кажется, теперь он знал, на кого свалить пять трупов в его личной резиденции. Когда общество слышит о сумасшедшей женщине, оно не рассуждает здраво. Инстинкт, как в средние века - кричать «ведьма!» Чаён не увидела его, когда он подошел к ней сзади и четким движением нажал на определенную точку, погружая в бессознательное состояние. Наконец в особняке, где еще недавно царило веселье, воцарилась тишина. Она была мертвой, пугающей, пробирающей до костей. Над лесом всходило солнце, освещая новый день. Светило будто сторонилось этого мета, проклятого пролитой этой ночью кровью, и стыдливо пряталось за верхушки елей, не желая заглянуть внутрь. Двое выживших в этой резне переглянулись, пытаясь понять, что же делать в мире, где твои враги мертвы. Понимая, что теперь у них точно никого не осталось, а значит, они повязаны навеки. К началу этого дня в мире появилось на два монстра больше - один только уверился в том, кто он есть, вторая поняла лишь сейчас. Дороги обратно для них не было, а значит, оставалось идти лишь вперед, все больше подчиняясь алчности и теряя себя в жажде большего. Хансок и Беатрис стояли по колено в крови у рушащейся империи, без врагов, без союзников. Им предстояло отстроить все заново, захватить еще больше, чем у них было, и не захлебнуться в собственной жадности. Это утро знаменовало начало новой эпохи, в которой будут править два монстра. И даже Мироздание не знало, что будет с таким миром. Обречен ли он на крах? Или там, где в каждом живет монстр, они будут как свои? Только время, единственная константа необратимых изменений, знало ответ на этот вопрос.