Агония

      — Почему она так боится убивать?       Дазай развалился на собственном диване, закинув ноги на его спинку, а сам едва не скатился на пол, так что его голова беззаботно болталась в паре миллиметров от серого пушистого ковра.       — Уверен, что она боится именно этого? — саркастично спросил Одасаку, сидевший напротив в кресле. Он держал в руке пустой рокс с шариком льда.       — Я умею отличать страх. Ее страх передо мной никак не связан с убийствами, он ей вообще ничем не мешает, уж поверь.       Ода никак не ответил. Он только хмыкнул, поставив на журнальный столик рокс и откинулся на спинку кресла, прикрыв от усталости глаза. Крепкий алкоголь приятно расслабил напряженные мышцы, а его терпкое послевкусие так и хотелось смаковать. Мужчина протяжно выдохнул, позволил самому себе отдаться легкому головокружению, готовый вот-вот провалиться в сладкую дрему. Он вообще пришел сюда не ради разговоров об очередной жертве Дазая, но был вынужден слушать своего экстравагантного друга, не особо надеясь на его благоразумие.       — Но, наверное, я ошибся, — полушепотом протянул Дазай и резко принял вертикальное положение.       — Наверное? — хрипловато переспросил Ода, не открывая глаз. Он больше делал вид, что поддерживал диалог.       — Это жалость, а не страх. Но почему? В чем для нее разница между тем плешивым Изао и этим… как там… Юки? Не помню точно, но это и не важно, они ведь оба из ее, хах, общины, как они себя называют…       — Убийство убийству рознь, — пробубнил Ода. После выпитого алкоголя в голове становилось шумно. неприятно шумно. И он рассчитывал, что это состояние переживет во сне после ночного задания.       — И все же убийство — это убийство. Любой из тех, кого она убила до мафии, мог быть примерным семьянином, общественным деятелем или просто хорошим, по меркам общества, человеком. Разницы в их смертях только в ее голове, и эту разницу нужно стереть.       — В серьез хочешь доказать ей, что какой-нибудь пьяный вдрызг насильник в подворотне мог быть жертвой обстоятельств и вести порядочную жизнь? Она не убивала людей просто так, ей нужна причина, которая будет достаточно веской для ее личного чувства справедливости, — голос Оды чуть просел, когда он сел поудобнее в кресле, чтобы видеть лицо своего собеседника.       — Справедливость — вещь эфемерная, — холодно ухмыльнулся Дазай. — В жизни каждого человека найдется хотя бы один поступок, за который он заслуживает наказание, ей незачем утруждаться и все это придумывать. Томико… — парень задумался, подбирая слова под пронзительным взглядом своего друга. — Она на грани слома, ее нужно слегка подтолкнуть.       «На грани слома, потому что ты ломаешь ей жизнь», — едва не вырвалось у Одасаку, который, возможно, успел понять Томико лучше, чем всезнающий Дазай Осаму перед ним. Мальчишка слишком сильно заигрался в своих больных фантазиях, видя в испуганной до полусмерти девушки демона, а не обычного человека, которым она является. Окажись на ее месте кто угодно, сошел бы с ума ровно тем же самым путем, как медленно гибнет она.       — Хочет судить — будет судить, ее сила дает ей на это полное право, как и ее жизнь.       — Сделаешь из нее линчевателя на привязи?       — Хорошим псам поводок не нужен.       Дазай потянулся к бутылке виски на журнальном столике, плеснул себе и Оде в пустые роксы благородный напиток и, подняв руку с алкоголем для тоста, добавил:       — За скрытый потенциал.

***

      Одним только богам, да и то не факт, что им это известно, как Томико всегда находил Дазай. Куда бы она ни шла, его присутствие горьким послевкусием тянулось за ней. Шлейф страха и удушающая паника — вот ее вечные спутники. После убийства Юки девушка заперлась в своей ванне и терла руки с мылом так долго, что кожа начала болеть, но даже такие усилия не смогли избавить ее от ощущения чужой вязкой крови, не выбили этот солоноватый запах из ее носа, не смыли металлический привкус во рту, полном слюны от частых рвотных позывов.       Она даже не касалась его тела. Стояла на таком расстоянии, что и не дотянулась бы, но все равно чувствовала, как его кровь тонкой липкой пленкой обтянула все тело, как поганое клеймо — убийца. Убийца своей же семьи, убийца невинных. Убийца по указке, как шавка на поводке. Чего стоит ее сила, если Томико все равно используют, как половую тряпку?       Осень в этом году была непостоянной. Уследить за погодой было чем-то невозможным, особенно имея в гардеробе только два костюма, не рассчитанных на холод. Томико поежилась от колючего ветра, попытавшись посильнее укутаться в черный пиджак, пока шла по узкой тропинке, пересекая небольшой парк. В тени — холодно, на солнце — жарко. Жгучие лучи грели спину так, что рубашка уже была пропитана потом, и этот контраст ощущений вызывал во всем теле крупную дрожь.       «Раз… Два… Три…» — Томико старалась дышать ровно. Отвлекала себя на проходящих мимо людей, как делала это всегда, воображая, что это она на месте маленьких детей, идущих за ручку с родителями, а кто-то другой сидит сейчас на ее месте в кустах, вяло жуя заветренный рис на дне картонной коробки из ближайшего мусорного бака. Она умела отвлекаться, умела быть счастливой, когда сердце сжималось от обиды и тоски. Она ведь и сейчас справится, верно?       Дрожь от холода слилась со страхом. Или с самого начала это он и был?       Сообщение от Исполнителя застало Томико врасплох, как и всегда. Не успела она проснуться и разогреть вчерашнюю порцию лапши, как ее вызвали на личную встречу, весьма скудно объяснив, куда нужно идти. Впрочем, девушка хорошо знала город, она не боялась заблудиться, ее волновала только неминуемо грядущая встреча. Она оделась так быстро, что едва не забыла сменить повязки. Прокрутила в голове все советы по внешнему виду и гигиене от Оды, и задержалась лишь из-за того, что в какой-то момент вцепилась в старую порванную рубашку, которую недавно заботливо штопала. Вцепилась и думала, готова ли она с ней попрощаться.       Рубашка полетела в мусорное ведро, а за ней старые бинты. Может, она вытащит ее вечером. Порвет на тряпки или просто… оставит. Для чего-нибудь. Дазай Осаму не простит ей неряшливый внешний вид, и особенно сильно его раздражают старые привязанности Томико, но он ведь не узнает о какой-то там половой тряпке под раковиной, верно?       Девушка перескочила через ограждение. Торопливо она подвязала волосы в хвост, но слишком короткие передние пряди сразу же высвободились и локонами скатились вдоль вытянутого лица Томико. Чуть онемевшими от холода руками она неуклюже попыталась поправить их и убрала за уши, искренне надеясь, что ее внешний вид соответствовал тому, что хотел от нее видеть Дазай-сан.       Черная машина с тонированными окнами, блестящая на солнце в своей идеальной чистоте и без единой царапинки, уже ждала ее недалеко от выхода из парка. Рядом никого не было, но ей точно надо было сесть внутрь.       — Раз… Два… — сбивчиво шептала она, в очередной раз пытаясь унять дрожь в руках. — Три… — шумный выдох носом. Она выпрямилась, чуть задрала голову и сжала ладони в кулаки. Пусть это ей и не помогло скрыть свой страх, она стала чувствовать себя хоть на капельку увереннее.       Дверь машины открылась прямо перед ее носом. Томико послушно села, и тут же ее дыхание перехватило. Этот терпкий запах, густой, как смола, она каждый раз пыталась игнорировать, но не могла. Одеколон Исполнителя и дым от дорогих сигарет впитались в его одежду и вещи, которыми он пользовался. Томико не могла его выносить.       — Рад тебя видеть, милая.       Ее затошнило. Желудок свернуло в тугой узел, и на языке скопилась вязкая слюна. Она поджала губы, но не нашла в себе силы повернуться в сторону Дазая и посмотреть ему в лицо. Воспоминания болезненным уколом отозвались в памяти, каждая их встреча начиналась с этого «милая» на его ядовитых губах.       — Добрый день, Дазай-сан, — тихо, но отчетливо проговорила девушка, как на автомате.       — Надеюсь, что добрый, — тень загадочной улыбки коснулась его губ. Он расслабленно откинулся на спинку сиденья и жестом приказал водителю ехать. — Как твоя рука?       Томико не была готова к такому вопросу. То есть, он не был для нее сложным или каким-то особенным, он оказался внезапным, как будто Исполнителя это вообще не должно было волновать, ведь он сам охотно причинял ей боль, терзая свежую рану ради того, чтобы она выполнила его приказ.       — Она… в порядке, — неуверенно ответила девушка, отводя взгляд в окно и молясь, что хотя бы этот жест не будет считаться неуважительным, иначе она просто физически не сможет выдержать на себе пытливый взгляд своего собеседника.       — Я перестарался, да? Со мной бывает, — с наигранной интонацией сожаления протянул Дазай. — Тебе стоит носить более свободную одежду, пока ожог не затянется. Пусть это будет подарком от меня в качестве извинения, — Исполнитель слегка толкнул ногой бумажный пакет, стоявший по центру салона, у них в ногах. Только сейчас Томико обратила на него внимание, а следом и взглянула на своего босса. — Думаю, плащ ты захочешь надеть прямо сейчас, — он улыбнулся, и эта улыбка вызвала у девушки мурашки по спине.       Не зная, что хуже — медлить или поторопиться, Томико потянулась за пакетом и осторожно, словно нечто хрупкое, поставила его себе на колени. Он был тяжелым, неожиданно тяжелым! Кончиками пальцев девушка коснулась мягкой черной кожи и изучающе погладила ее. Нерешительный взгляд на Дазая — в ответ он лишь чуть шире улыбнулся, довольный реакцией девушки. Томико взяла обеими руками плащ и вытащила его из пакета. На дне осталось еще что-то — тоже черное, но очень тонкое и как будто невесомое. В машине было сложно разглядеть плащ во всей его красе: он был длинным и просторным, а еще, непременно, ужасно дорогим, так что девушка в жизни не смогла бы за него расплатиться. Она не сомневалась, что держала в руках вещь из натуральной кожи, непременно дорого бренда — а как иначе, если ее купил Дазай Осаму для своей особенной подчиненной?       — Я… Я почту за честь носить т-такое… — слова все никак не находились. Язык, как онемевший, не слушался Томико.       — Не утруждайся, твое личико говорит само за себя, — довольно посмеялся Исполнитель. — Наденешь его, как приедем. Остальное посмотришь дома, у нас сегодня насыщенный день.       Томико глупо кивнула, поджав губы, лишь бы не спросить какую-нибудь глупость. Рядом с Дазаем она едва отдавала отчет в своих действиях, отчаянно борясь со страхом. Плодами этой борьбы были секундные вспышки безрассудства и наглости, так что лучше уж прикусить свой язык и покорно ждать того, что должно случиться. Ей хотелось знать, куда они едут, что от нее нужно и за что на самом деле она получила этот подарок? Для чего? Просто так, в качестве извинения — звучало, как первая пришедшая на ум отмазка, ведь в любом действии Дазая Осаму, тем более в таком фальшиво-добром, был скрытый подтекст.       — Умеешь молчать, когда надо — молодец. У меня накопилось много незаконченных… дел. Одному по ним ездить — скука смертная, а с моим учеником… Что ж, его уже не исправить, он не понимает ни единого моего слова, никакой дисциплины, одни эмоции. Это ничтожно. Он жалок, — Исполнитель прикрыл глаза, представляя себе образ Акутагавы. — Знаешь, у него ведь тоже сильная способность. В этом и была моя ошибка — я уделил все свое внимание только его силам, из-за чего получился безмозглый головорез. С тобой я эту ошибку не повторю. Способность — это замечательно, она твой козырь, но дисциплина, критическое мышление, знание своего дела — это намного важнее. Для тренировок со своей раной ты пока не годишься, драться тебе и не придется, это мелочь, которой не сложно научиться, поэтому, пока что, ты будешь наблюдать и слушать, познакомишься с моими методами и задачами, отведенными для нашего отряда Боссом. Пора приступать к работе, милая.       Пока Дазай говорил, Томико следила за дорогой. Они уже давно покинули границы порта, выехав за черту города. Трасса медленно пустела, пока не сменилась на щебенчатую дорогу, а вокруг уже не было ни души, кроме побережья и железной дороги вдалеке. Она не была так далеко, не представляла конечную точку их маршрута, и последняя возможность хоть немного контролировать ситуацию утекла сквозь ее пальцы, оставив ее один на один со своей беспомощностью.       На горизонте замаячила пристань. Промышленная, сплошь в контейнерах для барж и рабочей технике. Массивные краны покачивались на ветру, выполняя свою монотонную работу и один за другим погружая ящики на пустые корабли. Никого, кроме рабочих, на территории порта не было. Сколько таких точек было разбросано по всему побережью Японии? Томико начинало казаться, что она увидит воочию их все. Мужчины в оранжевых жилетках проигнорировали появление машины на их территории. Их пропустили, не подняв взгляд. Люди просто расходились в стороны, смотря себе под ноги, словно им было приказано смотреть только туда. Девушка насчитала две пристани и две баржи. В сравнении с портом Йокогамы, здесь было практически безлюдно, Томико успела рассмотреть всех рабочих, пока водитель искал место, где припарковаться. Ей стало не по себе. Это не то ощущение, которое она испытывала при Дазае, оно куда глубже, как неприятное осознание, зреющее в голове от увиденного. Засосало под ложечкой. Неприятно.       Когда машина остановилась, Дазай вышел быстро и молча, дав Томико пару минут на то, чтобы она переоделась в его подарок. Плащ казался большим, но по длине рукавов девушка поняла, что он ей был в пору, просто он и должен был быть объемным на ней. Сперва она чуть не утонула в нем, и новая вещь показалась ей тяжелой, но после тесного и промокшего от пота пиджака, она все же вздохнула с облегчением, когда ничто больше не давило на наспех перевязанный ожог. Ей сразу стало чуточку теплее, но надолго ли?       — Прекрасно смотрится, — обведя взглядом свою подчиненную, сделал вывод Дазай, а затем жестом поманил к себе девушку.       Исполнитель прямо-таки не мог устоять на месте от нетерпения. Он едва дождался Томико, как тут же быстрым шагом двинулся в сторону лестницы, ведущей на широкую пристань. Он практически взлетел по ней, не оборачиваясь на отстающую ученицу. Ей мешал новый плащ, тормозил ее, развиваясь от малейшего порыва ветра. Она путалась в его полах и шла очень неуклюже, не привыкшая к подобной одежде.       Нагнать Дазая она смогла только на хлипком трапе, ведущем на баржу. Впервые она ступала на подобное судно: под ногами как будто исчезла опора. Она чувствовала, как корабль покачивается на волнах, и поэтому сперва схватилась за борт, боясь потерять равновесие, но то была лишь игра ее воображения от страха. Море сегодня спокойное, и баржа стояла почти неподвижно, с непривычки Томико ощущала малейшее движение очень ярко. Довольно быстро она сумела совладать с собой и огляделась. На борту не было ни души, только огромные контейнеры, составленные друг на друга. Они были закрыты. Почти все. Дазай ждал ее у раскрытого ящика, прямо по центру, выжидающе смотря прямо ей в глаза.       Томико уже знала, к чему все идет. К горлу подступил ком: запах крови защекотал нос. Даже отсюда она его почувствовала.       Поравнявшись с Исполнителем, девушка делает шаг внутрь контейнера одновременно с ним и тут же замирает от увиденного.       Трое мужчин. Все в крови, покрытые запекшимися ранами и темно-синими гематомами, так что живого места на них не было видно. За ними возвышались безликие громилы с автоматами на перевес. Пленники рвано дышали: их грудные клетки вздымались неестественно часто и рывками. В тишине и легком эхо было слышно их хриплое дыхание, посвистывающее и тяжелое. Сдавленные стоны сквозь плотно сжатые челюсти. Едкий запах пота и металла заставил Томико зажать нос и проглотить вставшую в горле горькую слюну. Она привыкла к вони, жила среди нее, но то были помои, гниль и запахи грязного тела, а не запах смерти и боли. Запах крови она все еще не выносила.       — Одна из наших задач, Томико, — вкрадчиво начал Дазай, обойдя застывшую на месте девушку кругом. — Находить предателей, — он слегка подтолкнул ее вперед. Девушка не сопротивлялась по своему желанию, ноги ее просто не слушали. Качнувшись, она сделала еще несколько шагов вперед и убрала руку от лица, чувствуя на себе недовольство Исполнителя за проявление слабости.       Пленники не смотрели на них. Уставились в пол, может, молились, а, может, просто ждали своей участи, смирившись с неизбежным концом. Смыть с них кровь — и это были обычные мужчины, такие, которых ты встречаешь сотнями на улице, когда они идут по своим делам, гуляют с детьми или стоят в очереди в магазине. Один из них в синем офисном костюме, плечо пиджака было порвано, а рубашка расстегнута до пупка. Томико не хотела этого видеть, но все равно разглядела на коже багрово-фиолетовые синяки с кровоподтеками. Она практически слышала, как трескаются от ударов их ребра, и рвется тонкая кожа от жесткого металла кастета.       — Находить, — повторил Дазай с небольшой паузой. — И карать.       Раздался щелчок пальцев, а затем оглушительный выстрел. Томико дернулась, но не смогла отвести взгляд от тела, замертво упавшего навзничь, как кусок гнилого мяса, размазав под собой лужу крови. Она хотела бы закрыть глаза или отвернуться, предугадать этот выстрел, чтобы не видеть того, как пуля прошибает насквозь череп и выходит ровно из правой глазницы. Словно в замедленной съемке в ее памяти въелось лопнувшее глазное яблоко и брызги крови вперемешку с ошметками мозга, разлетевшиеся в разные стороны.       Она будто вновь забыла, как дышать. Глотала воздух мелкими вдохами, и все никак не могла насытиться. Стояла, как вкопанная, пялилась на труп у своих ног и не хотела даже думать о том, что будет дальше, и для чего она здесь.       — Смотри внимательно, Томико. За тем я тебя сюда и привел, — Дазай вышел чуть вперед, толкнул носком лакированного ботинка простреленную голову пленника и снял с пояса свой собственный пистолет. — Мне приходится использовать разные средства для достижения цели. Подчиненные — самый простой вариант. Никто из них не будет колебаться перед выстрелом, но иногда у Мори-сана могут быть особые пожелания или… они могут быть у меня.       Пленники застонали почти в унисон. Один выл сквозь кляп, дергался в конвульсиях, пока его не схватила охрана, другой просто скулил, как побитая шавка, не поднимая взгляд. Дазай кивнул — подчиненный громила понял его мгновенно. Он схватил второго пленника за волосы на затылке и держал его так, чтобы тот не мог никуда дернуться. Изнеможденный от пыток и допросов, мужчина не сопротивлялся. Он плакал. Без всхлипов, громких рыданий и истерик. По его щекам слезинка за слезинкой вдоль одной дорожки стекала влага и исчезала среди кровавых разводов на одежде. Пусть его сердце все еще билось, сам он уже был мертв. Дазай не колеблется, он стреляет и не останавливает свою почти что монотонную лекцию для Томико. — Нужно напугать, но отстрочить смерть? Стреляй в живот. Это не гарантирует то, что пленник выживет, но так из него еще можно будет извлечь пользу. Мы его подлатаем, а потом продолжим с того, на чем остановились.       Пуля осталась в теле, а багровое пятно, расползающееся на грязной одежде, можно сказать, и не было видно. Третий мужчина взвыл, за что получил хлесткий удар прикладом, от которого его наверняка оглушило, потому что он тут же затих. Громила отпустил второго пленника — тот не свалился на землю, он ослабленно осел, уперевшись в железное дно контейнера рукой. Закашлялся, сплюнув немного крови.       — Но не в этот раз, — Дазай стреляет в голову.       Томико слышит только свое сердце. Смотрит туда, куда ей приказали, дышит сквозь плотно сжатые зубы, сдерживая ноющую в сердце боль, от которой хочется заломить руки за спину и отвернуться.       — Своими руками я убиваю редко. Со временем наскучивает, но иногда, если хочешь сделать хорошо — делаешь это сам. Подойди ко мне.       Девушка только сейчас поняла, что все-таки отошла назад, пусть и противилась этому сильному желанию исчезнуть, а не наблюдать, лишь бы о ней забыли и никогда больше не обращались. Томико подходит. На удивление послушно и без запинки. Ее руки такие холодные, они будто чужие.       — А еще у меня есть мои драгоценные ученики, — тихо сказал Исполнитель и вложил в ладонь девушки пистолет. — Убей его. Больше никакой пользы он не принесет.       — Я не умею пользоваться пистолетом, — машинально выдает Томико, ни о чем другом она не думает, ведь между ней и избитым куском мяса на коленях едва ли большое отличие. Какого проступка достаточно, чтобы стать предателем? Ослушался — значит предал. Опозорил — значит предал.       Дазай вздыхает. Не разочарованно, скорее, устало. Исполнитель встает позади Томико, так близко к ней, что спиной она чувствует тепло его тела, как его грудь поднимается и опускается в такт вдохам. Она чувствует запах его одеколона и послевкусие табака, словно сама только что курила, и эти запахи перебивают все остальное. Они заглушают даже ее собственные мысли, ведь сейчас ей нужно быть всего лишь послушной ученицей. Его руки тоже холодные. Он будто бы приобнимает ее, игриво и абсолютно безнаказанно прижимается своей щекой к ее щеке, кладет подбородок на напряженное плечо и берет ее руки в свои.       — Это легче, чем кажется, — снисходительно шепчет он. — Пистолет работает так: подготовка к стрельбе, производство выстрела и перезарядка. Сначала оружие приводится в боевое положение, затем происходит выстрел, после чего затвор отходит назад, выбрасывая стреляную гильзу и взводя курок для следующего выстрела, а затем возвращается в исходное положение, досылая новый патрон. Пока не закончатся патроны, тебе не о чем думать, милая. Прицелься, — он поднимает ее руки ровно на уровень лба пленника. Томико не понимает, как именно нужно целиться, она только чувствует, что ее используют, как инструмент себе на потеху. Она смотрит в пустые глаза пленника, не видя в них ни капли осмысленности. Это взгляд животного, лишенного рассудка от страха. — И… выстрел, — и она готова поддаться своему страху во плоти, лишь бы не оказаться на месте того, чью голову будут использовать, как мишень на стрельбище.       Своими пальцами Дазай давит на палец Томико, запуская работу налаженного автоматического механизма. Все происходит мгновенно. Девушку чуть толкает назад отдачей — она слабая, и парень позади держит ее крепче, чем кажется на первый взгляд.       — Сегодня ты молодец, милая, — вновь шепчет он и осторожно забирает из рук Томико пистолет. — Потренируешься на стрельбище в свободное время. Нельзя же вечно полагаться на способность, верно?       Когда они вышли из контейнера, она почти не щурилась от яркого света. Ее трясло — уже просто машинально. Холодно не было. Или было, но она перестала это чувствовать. Плащ словно прирос к плечам и давил на них. Дазай больше не разговаривал с ней и вообще не оборачивался, он с кем-то активно переписывался по телефону, потеряв всякий интерес к той локации, где они находились. И Томико просто шла за ним, смотря в никуда. Ее взгляд был почти не отличим от тех, что в последнюю секунду погасли на лицах убитых. Каждый раз становясь частью того кошмара, в который ее втянул Дазай Осаму, она ломалась, оставляла на месте преступления по одному крохотному осколку, которые она отчаянно пыталась удержать в руках, но они начинали сыпаться через край.       Способность, пистолет — она думала, что ощущения будут другие, но ошиблась. Облить себя кислотой хотелось все также, потому что то ощущение липкой кровяной пленки на идеально-чистых бледных руках только усиливалось. Запах из контейнера стоял в глотке.       Томико говорила себе, что пора перестать бояться. Будто бы от ее страха что-то изменится, будто так она себя от чего-то убережет. Это ведь обман, реакция тела и не более, ее можно перетерпеть, убедить себя в неразумности своих поступков, а как иначе? Становясь обмякшей от страха куклой она усугубляла свое положение, всем своим видом кричала: пользуйтесь мной!       И ведь чего она боялась на самом деле? Оказаться на месте жертвы. Вернуться в то состояние, когда даже вздохнуть нельзя без боли, когда висишь на волоске от смерти и мучительно ждешь своей участи.       Остаток дня Томико ходила за Дазаем монотонно, особо не вслушиваясь в его очередные лекции. Не нужно убивать — и ладно. Может, он в очередной раз «пожалел» ее, а, может, ей просто повезло, что на сегодня лимит смертей был исчерпан. Он что-то говорил про расследование, поиск человека — это все не важно. Важно ведь было только то, что Томико приказывали, а не буднично вещали, так, для общего сведения.       Ее не волновала чужая участь. Те сомнения, что рвали на части ее сердце перед каждым убийством, они не были связаны с теми, кто стоял перед ней. Томико хотела бы думать, что печется о других, о незнакомцах, что оказались не в том месте и не в то время. Она всегда перебирала в голове их возможные жизни и судьбы: как к этому все пришло? Как так вышло, что пару дней назад человек мог ходить на работу, пить по утрам свой любимый двойной американо, читать газету и ворчать на нестабильную экономику страны, а следующим днем стоять на коленях перед… детьми и ждать свою пулю в лоб? Может, она и переживала о ком-то. Например, о несчастных женах или детях, потерявших частичку своей семьи. Наверное, их фантомная боль волновала ее куда больше, чем предсмертные вопли своих жертв.       Видя самых разных людей с абсолютно разными жизнями, она думала лишь о том, что никакое положение в обществе не сможет ее спасти от такой же смерти одним днем. Что бы она ни делала, ей не спастись, если какая-то важная шишка решит, что ее голова должна быть прострелена где-то в обоссанном переулке после долгой ночи пыток. Потому что в этом мире существует Дазай Осаму. Может, найдется и еще кто-то хуже. Демонов в этом мире полно. И Томико должна быть сильнее. Хитрее и изворотливее, чем те, кого она убивает. Ее страх — рациональный. Он исходит из самого ее естества, но у него есть веские причины и следствия.       Она жалеет жертв. Да, вечерами в своей убогой квартирке она думает о них. Блюет в ванной, отстирывая кровь с одежды и рук, а потом видит Исполнителя и забывает обо всем, кроме своей собственной шкуры. Может, поэтому Дазай Осаму заставляет ее делать все это? Чувствует, что жалость давит ей на рассудок больше, чем обоснованный страх перед ним?       Томико, до этого устремившая свой взгляд на быстроменяющиеся пейзажи за окном, позволила себе посмотреть на Исполнителя. Осторожно, из-под полуприкрытых ресниц, она, возможно, впервые увидела лицо Дазая Осаму. Без ужаса и паники, не искаженное ее воображением, а настоящее. Он мирно дремал меньше, чем в полу метре от нее, закрыв глаза. Конечно, видела она только половину его лица, и другая часть, ко всему прочему, скрыта бинтом, но это не мешало ей прийти к весьма логичному выводу: что-то в его изящных изгибах, линии скул и челюсти, почти идеально прямом носу было обаятельно манящим. Губы слегка бледные, тонкие, полоска морщинки в районе носогубного треугольника, выдающая его излюбленную ухмылку — все это притягивало, как будто природа с самого начала знала, что создает демона-искусителя, а ведь его внешность, тембр голоса и характер чертовски подходили на эту роль.       Томико зажмурилась, прикусив себя за внутреннюю сторону щеки. Больно, почти до крови — значит, она еще в сознании и действительно разглядывала своего Исполнителя, которого пару часов назад боялась чуть не до остановки сердца. И, честно говоря, молчаливый задумчивый Дазай Осаму практически не пугал ее. Если очень постараться, в нем даже можно было разглядеть человека.       Она отвернулась. Не хотела быть пойманной, не хотела слышать приторное «милая» из его уст и давать лишний повод себя коснуться. Для него не существовало границ, и это делало ее еще более беспомощной. Она всегда защищала себя способностью, но с ним — это лишь бесполезный довесок.       «Забавная», — Дазай мысленно посмеялся, отвернувшись к окну чуть сильнее. Ее отражение, пусть и бледное, было отчетливо видно на тонированном стекле.       Не сказать, что он был доволен, но результат его действий был виден. Она переставала его бояться. Медленно, но все же переставала. Чем сильнее она становилась с помощью Исполнителя, тем меньше в ней было потерянности. Забитая мышь начинала скалиться. Что делать, если ты загнан в угол? Нападать. Только нападать. Он научит ее. Совсем скоро она вгрызется в глотку своей слабости и сможет гордо вышагнуть из позорного угла, которого никогда не была достойна.       Он оставил ее рядом с тем парком. Высадил, наградив сдержанной улыбкой, как будто для нее это что-то значило, но нет, ей было все равно. Может, даже противно. Ее тело забавно реагировало на любые прикосновения Дазая: столь же противоречиво, сколь противоречивы ее эмоции. Даже эта мелочь не шла в сравнение с Акутагавой. Мальчишка готов сдохнуть за малейшее одобрение от своего наставника, пока Томико в стороне молится, чтобы ее это одобрение обошло стороной.