Агония

      Девушка растерянно смотрела на пакеты вокруг себя, не зная, что ей делать. Уверенность внушала только пачка сигарет в кармане кофты и новая зажигалка. Осторожно она отодвинула пакеты в сторону, решив, что займется ими позже, а сама вышла на улицу, практически следом за Одой. Еще минуту назад она бы даже увидела его, но сейчас она стояла одна посреди общего крыльца. Одинокий табурет, полуразбитая ваза с цветами и веселый смех детей на площадке. Все чужое, а вроде бы… уже не так сильно. Плечо болело теперь меньше — обезболивающая мазь начала действовать. Если так подумать, она справится. Наверное.       Нервный смешок сорвался с бледных губ. Руки все еще подрагивали. Томико достала из кармана закрытую пачку сигарет и не сразу смогла ее открыть. Упаковка все никак не поддавалась, а потом и вовсе выпала из слабых пальцев. С тяжелым вздохом девушка наклонилась и все-таки справилась с этой задачей. Горечь табака на языке привела в порядок мысли почти сразу. Глубокая затяжка, привычная резь в горле и легкий выдох, с которым шум в голове понемногу утихал.       — Томико!       Девушка резко обернулась, сердце ее пропустило удар. Но рядом никого не было, и никто здесь ее не звал. Но голос определенно принадлежал Изао, Томико могла жизнью поклясться, что слышала именно его. И дышать разом стало так тяжело, что недокуренная сигарета была потушена и оставлена в пепельнице, — наверное, чьей-то или общей, — и Томико ослабленно осела на табурет, приобняв себя за плечо.       — Прости меня…

***

      Вечерело. Оранжево-пурпурный закат медленно заволок все небо. Красиво.       Томико так и осталась сидеть на крыльце, она лишь переместилась с табурета на ступеньки и привалилась на хлипкие перила, выкурив уже пятую сигарету подряд. Голова от этого начала кружиться. Девушка медленно прикрыла глаза, стараясь выровнять дыхание. Ее замутило, но, можно сказать, именно этого она и добивалась: теперь ее голова звенела от боли, и все мысли были сосредоточены не на воспоминаниях, а на ее ощущениях. Все, о чем она могла думать, так это о том, чтобы ее не вытошнило прямо сейчас перед своими же соседями. И так было намного лучше.       Когда солнце уже скрылось за горизонтом, а небо затянуло серовато-синей дымкой, Томико почти уснула, монотонно покачивая ногой. Запах сигарет въелся в ее одежду, кожу и волосы. Он пропитал ее насквозь. Почему-то от этой мысли девушка глупо улыбалась: лучше так, чем резкие запахи лекарств, которыми было обмазано ее плечо.       — Пожар? Где? Рядом с нами?       До Томико донесся обрывок разговора ее соседей. Она чуть откинулась назад, прислушиваясь. Девушке самой было не ясно, что именно так ее заинтересовало, может, упоминание огня теперь будет вызывать триггерное ощущение?       — Да-а-а… Вчера ночью загорелись строительные леса. Знаешь же, что тут недалеко хотели построить жилой комплекс? — с хрипотцой ответил второй мужчина и шумно затянулся сигаретой.       — Что-то припоминаю.       — Ну, вот, — мужчина кашлянул, — там и загорелось что-то. Потушили, конечно, быстро, но я из окон даже видел огонь.       Томико замерла, анализируя услышанное. Паззл сложился в единую картину событий прошедшей ночи, и ожог на плече словно вновь заболел, как в тот самый момент. Тут же она услышала голос, как будто ее снова звал Изао. Она схватилась за голову, сжав пульсирующие виски, и зажмурилась, молясь о том, чтобы больше никогда Его не слышать, не после того, что она сделала.       Потушив сигарету об ступеньку, Томико забежала в квартиру и заперла дверь, будто бы за ней кто-то гнался. С ней бывало такое — в детстве пару раз мерещилось, что она слышит своих родителей, но они уже давно были мертвы. Прошло тогда, пройдет и сейчас, но что-то на душе у нее противно скребло, царапало глотку. Вина. Она не находила себе места после убийства Изао, не переставая думать о том, как можно было поступить в тот момент. Что сказать по-другому? Что ответить? Как себя вести? Томико давно умеет контролировать способность, а Изао поступил как настоящий лидер — выбрал сторону своих людей.       Но она ведь… Она же не обычный человек…       » — Я буду заботиться о тебе, как о родной дочери, Томико, и никогда не брошу».       Глаза защипало от слез, которые все не кончались. Их, кажется, было до бесконечности много, и литься они еще не скоро перестанут. Девушка вытерла лицо рукавом и глубоко вдохнула, мысленно считая: «Один… Два… Три…». С шумным выдохом она смогла унять дрожь в руках и остановить накатывающую истерику.       И этому приему ее тоже научил Изао.       Томико знала, как ей поступить, чтобы хоть немного приглушить чувство вины. И она знала, насколько глупо и опасно будет так поступить. В особенности опасно не из-за бездомных, которые без Изао вряд ли к ней осмелятся подойти, а из-за слежки за каждым шагом девушки. Они ощущала себя под вечным наблюдением, будто ей постоянно кто-то дышал в спину, и от этого не хотелось даже лишний раз выходить из квартиры. Но… С другой стороны, что она делает не так? Разве ей запрещено гулять? Какая, собственно, разница, куда и зачем она ходит, если это не нарушает никаких правил и если она не предает никакие секреты Мафии?       Томико берет с обеденного стола ножницы и уверенно идет в ванную комнату, встав перед зеркалом. Почти без лишних раздумий девушка собирает волосы в хвост, слегка их натягивает и перерезает чуть ниже места, за которое держалась. В руке остается то, что еще недавно было собрано в тугую косу или закреплено палочками на затылке. Гордость Томико — как всегда ей говорил Изао. Но гордиться-то теперь ей уже незачем.       Девушка натянула на голову капюшон и, переждав немного внутри, пока снаружи не стихнут голоса соседей, вышла на улицу, направившись к тем злополучным строительным лесам на границе с трущобами. Она шла и думала только о том, сможет ли хоть как-то исправить свою ошибку, даже толком не зная, что ожидает увидеть. Могилку? Общину? Убедиться, что остальные в порядке, и она одной смертью не убила их всех разом?       В какой-то момент Томико просто перестала думать и шла вперед, пока не остановилась за сотню-две метров от перехода в совершенно другую сторону солнечной Йокогамы. Нет, она не могла оказаться там вновь, но и уходить сейчас было слишком глупо, даже глупее, чем вообще прийти. Взгляд сразу же цепляется за дом, а следом девушка вспоминает свое самое любимое развлечение в двенадцать лет.       Она обходит дом кругом, но сразу понимает: ей не подтянуться до пожарной лестницы с ее раной. Единственный выход — подтащить мусорный бак. Интерес и жалкая надежда на хоть какое-то искупление не давала ей просто взять и уйти. Она подтаскивает ближайший бак, шипит от боли, когда напрягает руку, и, едва не сорвавшись, взбирается на лестницу, впервые за всю жизнь почувствовав страх высоты: девушка не была уверена в своих силах так, как раньше.       Преодолеть пять этажей под сильным ветром было настоящим испытанием, но Томико справилась с ним, буквально перекатившись через край крыши на ровную поверхность. Она тяжело дышала, закрыв глаза, пока покалывание в пальцах от перенапряжения не стихло. Щеки горели, по лицу скатывались капельки пота, впитываясь в мягкую ткань спортивного костюма. Томико ощущала все слишком отчетливо, слышала каждый звук, скрип и скрежет старого дома, и все еще слышала назойливый голос, подгоняющий ее вперед. Она открыла глаза и медленно встала на ноги, с сомнением подойдя к противоположному краю крыши. Отсюда открывался потрясающий вид на побережье и море, уходящее в серо-голубое небо, усыпанное крохотными серебристыми точками, и особенно хорошо было видно пепелище от пожара. Выжженная трава, опаленные строительные леса и клочки тонкой ткани, натянутой на недостроенную пятиэтажку — все действительно подтверждало услышанные Томико новости. Девушка прикусила губу. Так было чуть легче.       Но больше ничего она не видела, и прекрасно понимала, что пришла сюда зря. Разумеется, никто не стал бы хоронить Изао прямо там, а община уже вряд ли вернется в это место. Будет считать его опасным и проклятым, да вообще просто попытается залечь на дно, чтобы скрыться от Томико. Не то, что бы она собиралась их преследовать. Хотя… наверное, ее поведение можно было расценить именно так.       — Прости, — вновь шепчет она в пустоту, надеясь, что ветер унесет ее слова в небо, туда, куда отправилась душа Изао.       — И это все, что ты хочешь сказать?       Томико резко обернулась, увидев всего в метре от себя молодого парня, чуть старше нее. Он выглядел знакомым.       — Кто…? — и она вспомнила. — Ты был там? Это ты сказал точное время моего отсутствия?       — Да, это был я, — процедил он, сверля разгневанным взглядом девушку. — И ту горящую ветку швырнул тоже я.       Томико перехватило дыхание. Она поджала губы, ступив вперед, ни капли не боясь того, кто смог застать ее врасплох. Это он подлил масла в огонь, он довел ее до такого состояния, когда способность практически невозможно сдержать, и именно он был виноват в том, что произошло!       — А что сделаешь в этот раз?       — Если не уберешься — убью, — уверенность в его голосе дрогнула, это не скрылось от девушки. Все-таки он ее боялся.       Еще один шаг вперед. Парень был совсем близко — на расстоянии вытянутой руки, и Томико не знала, зачем приближается к нему, и что хочет сделать, но вот он двинулся к ней сам, сжимая руки в кулаки. Нахмурил брови, поджал губы и сжал челюсть так, что все его лицо напряглось.       — Ты — предательница! — с ненавистью выкрикнул он. — Как ты посмела присоединиться к мафии?! Изао-сан верил тебе!       — Изао не просто верил в меня, — прошипела Томико. — Не смей так говорить, как будто знал его всю жизнь! Это ты спровоцировал меня, ты вызвал способность! Да я даже имени твоего не знаю!       — Юки, — резко ответил он и толкнул девушку к краю.       Томико не удержалась на ногах. Она упала, и на мгновение сердце ее замерло. Зрачки от страха сузились до крохотной черной точки, и все ее естество рухнуло вниз, но она не свалилась через край. Колючий удар пришелся чуть выше поясницы, и от него из легких выбило весь воздух. Девушка начала судорожно кашлять, потерявшись в пространстве.       — Ты бросила общину, и защищать ее пришлось мне.       — Ты для общины — никто, — хрипло перебила Юки Томико, точно зная, что сейчас никому не нужно ее вынуждать, чтобы она воззвала к своей способности.       И до того, как она успела произнести слово, парень мгновенно отвернулся, что есть мочи побежав к двери, ведущей вниз, на чердак — так он попал сюда незаметно для девушки. Ему хватило лишь на мгновение увидеть, как радужка Томико окрашивается в алый, чтобы вся дерзость в нем исчезла, как и исчез он сам, оставив девушку наедине с собой, кипящую от обиды и злости за то, что позволила сбежать этому парню, так и не сумев никак искупить душившую ее вину.       Впрочем… может, именно его жизнь и стала ее искуплением?       Встать было тяжело. Легкие все еще болели от удара, пришедшего ровно в позвоночник. Томико оперлась на антенну, крепко ухватившись за металлический стержень. Она посмотрела на темнеющее небо, чувствуя внутри только пустоту и ворох сожалений о совершенных ошибках. И каждый ее промах приносил ей только новые раны, которые она будет помнить очень долго.

***

      Томико проснулась, словно по будильнику, едва взошло солнце. Даже под действием транквилизаторов ее сон был беспокойным после всего произошедшего. Сегодня похолодало. Ее тело сплошь покрылось мурашками, так что пришлось закутаться в одеяло, чтобы выйти из спальни в другую комнату. Серые стены и полутьма без света давила, но уже как будто бы не так сильно. Можно сказать, привычно. Все бы так и осталось, если бы не стук в дверь, еще и так идеально совпавший с ее пробуждением. По спине пробежал неприятный холодок, в горле заскребло от колючего кома, возникавшего у Томико только от страха перед одним человеком. И сейчас у нее было стойкое ощущение, что за дверью стоял совсем не Ода Сакуноске и не ее сосед.       Она быстро подошла к двери, не заглянула в глазок и отперла замок подрагивающей рукой — чудо, что с первого раза. По другую сторону ее встретил грозного вида мужчина, на пару голов выше нее. Сквозь темные очки не было видно его глаз, и даже так Томико была уверена, что не хотела бы встретиться с ним взглядом. Такие вышибалы были только у одного человека — Дазая Осаму. Его личная охрана, как успела понять девушка, пару раз встречав Исполнителя в компании мужчин подобного внушающего вида. Стоило бы спросить, зачем к ней пришли, но девушка не могла вымолвить ни слова, боясь даже представить, что могло понадобиться от нее Дазаю Осаму именно сейчас, и связано ли это с тем, что произошло за прошедшие два дня. Почему-то ей настойчиво казалось, что именно эти события и были причиной такого визита.       — Собирайтесь, — коротко, без объяснений отчеканил мужчина и тут же развернулся, направившись в сторону черной машины с тонированными окнами.       Второпях Томико скинула с себя одеяло и бросилась в спальню, где вчера развесила постиранный костюм. Он все еще был влажным и холодным, но девушке пришлось проглотить свое отвращение и проигнорировать неудобства, быстро натягивая на себя брюки и белую рубашку, чудом вернувшуюся к своему первозданному виду после долгого и мучительного отбеливания химозным порошком. От него у Томико все еще пощипывало кожу на руках.       Не помня себя, она выскочила из квартиры, забыв о легкой тошноте от голода, о том, что она вся тряслась от холода и о том, что ей нужно было сменить повязку на ожоге. Она не вспоминала об этом и сидя в машине, цепляясь ногтями за кожаную обивку задних сидений, пока местность за окном предательски менялась в ту сторону, в которую Томико больше не собиралась возвращаться. Внутри все замерло. Паника схватила за горло, и девушка сама невольно удивилась тому, как сильно ее пугала скорая встреча с Исполнителем, и насколько сильнее она была вчерашнего страха смерти.       Не доехав до границы района с трущобами, машина свернула к неприметному, проржавевшему и покосившемуся складу, какие обычно строят на скорую руку для хранения инструментов, арматуры и прочих материалов. Резко затормозив, водитель, не оборачиваясь, безразлично бросил Томико:       — Выходите.       Выходить ей совершенно не хотелось. Онемевшей от напряжения рукой она открыла дверь и на ватных ногах засеменила к складу. Протиснулась сквозь небольшую щель в дверях, не захотев создавать лишний шум, и оказалась в неприятном полумраке. Помещение было пропитано запахом пыли и ржавого металла, а сквозь дырявую крышу сюда проникали тоненькие лучи света, которых едва хватало, чтобы осветить все пространство вокруг. Томико почти ничего не видела. И это пробудило в ней самое страшное воспоминание в ее жизни.       — Милая, рад тебя видеть, — донеслось из тени, и от этого голоса по спине Томико пробежал табун мурашек. Она поежилась, пытаясь не показывать свой страх, но у нее наверняка это не вышло. Девушка даже не видела, где находился Дазай, пока он не вышел на свет, улыбаясь все также, как и всегда: фальшиво и надменно.       Томико низко поклонилась. Ее тело будто бы само знало, что нужно делать в присутствии этого человека, и подчинялось ему беспрекословно.       — Прости, что вызвал тебя так внезапно. У нас с тобой появилось неотложное дело.       Только сейчас Томико услышала, что они были не одни: поодаль кто-то испуганно мычал, будто его рот был заклеен изолентой. Слышался скрежет железа по бетонному полу и шорохи, словно кто-то ерзал на металлическом стуле, пытаясь выбраться.       — Идем, — чуть менее дружелюбно Дазай позвал Томико за собой, полностью довольный ее растерянностью.       Посреди просторного помещения сидел парень, лицо которого девушка не сразу узнала: оно все было сплошь в кровоподтеках и синяках, отчего один глаз и губа сильно опухли. И все-таки знакомые черты она смогла разглядеть.       Это был Юки. Тот самый парень, который напал на нее на крыше.       Он сидел перед ней, связанный и трясущийся от страха. Дергался на стуле, будто бы это могло помочь ему расслабить веревки и сбежать. Его мелкие противные глазки бегали из стороны в сторону, от Томико к Дазаю Осаму, и в них читался вопрос, кто же из них опаснее.       Исполнитель вальяжно прошел мимо пленника, зайдя к нему за спину. Он ухмыльнулся, наблюдая за тем, как тот пытается отвернуться от него, пряча лицо: наверняка парочка ударов принадлежала Дазаю, и бил он, без сомнения, больнее всего, точно выбирая места. Томико и сама ощутила на себе эту боль однажды, не уверенная, готова ли она к ней снова, и потому меньше всего в этот момент ей хотелось злить Исполнителя, хоть ей и было страшно до тошноты. Она завела руки за спину, теребя рукав рубашки, и корила себя за глупость, наивность и безрассудство, понимая, что ей предстоит сделать.       Дазай Осаму издевался, получал удовольствие от страха обоих, и, не став задерживаться рядом с пленником, подошел к Томико. Слишком близко. Слишком душно. Девушка сдавленно вздохнула, не в силах пошевелиться. Она чуть подняла взгляд, — Исполнитель был выше ее почти на голову, — и пожалела об этом, как только увидела ледяной взгляд Дазая, которого боялась с первой секунды их знакомства. Дышать стало просто невозможно.       Он, словно такую же жертву, обошел ее кругом и встал позади, будто в насмешку, чтобы она, наконец, могла глотнуть воздух, прежде, чем он отдаст приказ. Затылком девушка чувствовала его присутствие, сжала руки в кулаки, но ничто не помогало успокоиться. Рядом с щекой она ощутила тепло, горький запах миндаля и корицы — и даже от него у нее перехватывало дыхание.       — Кажется, ты не совсем поняла свою первую ошибку, — Дазай больше не притворялся добрым, хотя в его голосе еще проскальзывали слащавые наигранные нотки. — И совершила вторую, не менее глупую, — он положил руку на обожженное плечо Томико и сжал, так что девушка едва не вскрикнула от боли. — Это не достаточный стимул для тебя? Тогда, позволь, я дам тебе первый урок: ты — ничтожество, если позволяешь так с собой обращаться всякому сброду.       Юки заметался еще активнее, с мольбой в глазах смотря на Томико, будто бы она могла на что-то повлиять.       — Ты же понимаешь, что он хочет использовать тебя даже сейчас? Наивно верит, что сильнее их ненаглядной Томико никого не существует. Хочет, чтобы ты убила меня, а не его.       Томико уже не замечала ничего вокруг, кроме вкрадчивого голоса ее Исполнителя и боли в плече, которая была в сотню раз сильнее, чем в тот момент, когда огонь обжег ее кожу. Она знала — ослушаться у нее не выйдет.       — Убей его.       — Но стоит ли…? — вырвалось прежде, чем Томико успела осознать, что сказала. На ее руках уже была кровь тех, кого она любила, и его жизнь не должна была обрываться из-за ее ошибки, даже если он сам сотворил глупость из чувства мести.       Боль в плече была настолько резкой, что Томико заскулила, прикусив до крови свой язык, лишь бы не закричать. Она не хотела, не могла так просто дать Дазаю насладиться ее мучениями. И, сквозь слезы, взглянула прямо в глаза Юки, сама не до конца понимая, насколько искренние ее сомнения. Движет ли ею совесть? Или это лишь вбитое в голову правило: оберегать тех, кто был ее семьей. Фальшивой семьей. Даже если этого «кого-то» она не видела за все одиннадцать лет жизни в общине, и этот «кто-то» посмел напасть на нее два дня назад и вчера вечером в попытке убить.       — Не задавай глупых вопросов, милая.       Юки помнил, как действует способность Томико, и потому сразу же зажмурил глаза, как увидел, что в девушке понемногу исчезают сомнения: она точно не будет его спасать, потому что этот чертов психопат рядом с ней не оставит ей выбора и задушит своими красивыми речами, лишь бы заставить ее выполнить приказ. Дазай отпустил плечо девушки — она с облегчением вздохнула, и, кажется, сейчас ее волновало только это, а не предстоящее убийство.       Исполнитель чуть толкнул свою подопечную вперед, а сам вернулся на место позади пленника, взяв того за волосы и подняв его голову так, чтобы он не мог пошевелиться. Томико не хотелось видеть, как Дазай насильно открывает его глаза, как Юки вырывается и истошно мычит сквозь кляп из изоленты, как бьется в истерике от ужаса и рыдает, словно маленький ребенок. Он ведь забыл, что совсем недавно был готов столкнуть Томико с крыши, и ее смерть могла бы быть не менее мучительной, чем та, которая ожидает его. И от этой мысли девушке стало так легко, что заветное слово сорвалось с губ естественно, без сожаления или сомнения.       — Боль, — и этот крик она запомнит навсегда, так ей показалось в тот момент. Мало кто из ее жертв орал так, как взвыл Юки. Его тело билось в конвульсиях, а Дазай даже не шевельнулся.       Исполнитель смотрел на Томико, наблюдал, как сменяются эмоции на ее лице, как она борется с собой, хотя мгновение назад почти и не думала о том, правильно ли поступает, как что-то внутри нее ломается, и сквозь эту трещину в ее душе просачивается зло в первозданном его виде. И когда на губах Юки проступила кровавая пена, он умер, издав глухой булькающий хрип. Он держался долго — Томико это даже разозлило. Она давила на него сильнее, желая, чтобы это все быстрее закончилось, а он все кричал, цепляясь за жизнь.       Томико затошнило. Она шумно вдохнула, сдерживая рвотный позыв, и закашлялась от горечи на языке, появившейся вместе с притоком слюны. У нее получилось, ком отступил, но его сменила свинцовая слабость во всех конечностях и шум в голове: не такой, как был после убийства Изао. Он был громче, больнее и страшнее, он рвал ее голову на части, отравлял разум, и это была она сама — девушка, которая не могла простить себя за то, что творила по указке Исполнителя, и особенно за то, что чувствовала в эти моменты облегчение.       — Надеюсь, повторять этот урок не придется, — Дазай выпрямился и отпустил голову трупа, отчего та безвольно повисла.       Парень подошел к Томико — хотел было заставить ее повернуть голову и посмотреть ему в глаза, но не стал прикасаться к ней после Юки. Такая грязь, как он, не должна даже находиться рядом с ней. Ведь сейчас девушка приобретала огранку, переходя черту, перед которой всегда себя останавливала. Не нужно было этого делать. Себя не изменить, и та жестокость, что прорывается наружу вместе со способностью, рано или поздно бы одержала верх. Дазай лишь помогает ей принять свое истинное существо, пусть это и очень-очень больно. Пока что больно.       — Я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь: если я когда-нибудь узнаю о том, что ты опять пыталась помочь или увидеться с теми отбросами, я заставлю тебя убить их всех, — он улыбнулся. Ему было смешно видеть, как округляются глаза Томико от услышанного, как она подавляет в себе желание опять вытворить глупость и задумывается о том, что ей делать. Ведь он лишил ее последней надежды. — Не пытайся ничего от меня скрыть. Намеренно, — слово в слово он повторил то, что ей говорил Ода Сакуноске.       Но быть еще страшнее уже не может. И, кажется, Томико действительно истратила все свои слезы попусту. Сейчас они были ей нужны, как никогда раньше.