Негде ставить крест

Сердце свое я брошу в лицо врагам.

Абд ар-Рахим Махмуд. Мученик

Безопасность гарантировала принимающая сторона, она же настаивала на личном присутствии Сергея Разумовского. Визит в клинику, где стоит ваше оборудование, несколько встреч, фото, пресс-конференция, дружеские рукопожатия в камеру — прекрасно для паблисити, Сергей Викторович, вы делаете очень многое, ваши гуманитарные инициативы невероятно важны для региона, но мы должны привлекать других инвесторов, и ваш визит подтолкнет сомневающихся. Сережа, разумеется, не горел желанием ехать — горячая точка, нестабильный регион, меньше года назад был инцидент с гибелью двух медсестер. Предлагал пресс-конференцию в Питере, предлагал пригласить делегацию в Россию, какое угодно освещение в социальных сетях. Нет, говорили уже со своей стороны, и чаще всего звучало навязчивое “Восток — дело тонкое”. Надо ехать лично, Сергей, нельзя отказываться бесконечно. Да это же я деньги даю, однажды разгорячился Сережа, почему мне еще ставят условия? Если бы вы давали деньги, как считаете нужным, они бы осели по карманам, ответили ему тогда, а мы объясняем, как давать их наиболее эффективно. У нас же тоже есть свои интересы, нельзя просто разбрасываться такими суммами. Обычно поездки с проверкой целевого расходования средств приходится с боем выбивать, а вас сами зовут. Не поедете — растащат все за полгода. Проконсультировался с командой юристов, проконсультировался со службой безопасности, нанял внешних экспертов. Все в один голос говорили, что поездка хорошо встроится не только в имидж страны, но и в имидж компании. Разработали стратегию для переговоров, определили дополнительные направления финансирования. Эксперты уверяли — Дамаск и окрестности по безопасности где-то на уровне Шушар. Охрана, бронированные автомобили, личные телохранители, лучший отель города, работа с сирийскими коллегами — все будет хорошо. Сережа с командой летел частным бортом. В пути смотрел тревел-блог туриста-экстремала — тот рассказывал, как пробрался через ливанскую границу, да еще и не с первого раза, потому что несколько раз натыкался на патрули оппозиции. Интересный способ самоубийства, подумал тогда Сережа — лезть через непонятно кем контролируемую границу в страну, раздираемую гражданской войной. Удивительно, что его в плен не взяли.  В Дамаске все действительно было по высшему разряду — люкс в Four Seasons, полностью забронированный под них этаж, чуть ли не мини-армия рядом, и все это — под рассказы о том, что в регионе безопасно как никогда, скоро будут пермиты туристам выдавать. По ночам Сережа подходил к панорамному окну, смотрел на город, думал — древнейшая столица мира лежит перед ним в руинах. Спустя сотни лет будут говорить так же, как сейчас про битвы минувших столетий — город был разрушен до основания, лились реки крови, бои на улицах, гражданская война. Потом, закономерно — период расцвета. Снова будут ковать дамасскую сталь и лить дамасское стекло. Строка в учебнике истории. Встречи для паблисити чередовались с закрытыми переговорами, где вежливо и цветисто просили денег. Сережа знал, что деньги давать нельзя, и так же вежливо настаивал на адресной помощи — у вас есть три клиники с моим оборудованием, у вас есть терминалы связи, у вас есть информационные ресурсы, это было обязательным условием, неограниченный доступ к информации по всему миру — это бренд “Вместе”. Где еще нужна помощь? У вас даже в Дамаске электричество включается несколько раз в сутки на час, как функционируют здания без резервных генераторов? Давайте подумаем над конкретным предложением, я готов профинансировать, но мне нужны сметы, нужны расчеты, мои специалисты их изучат, внесут правки, я обеспечу рабочих, найдем инженеров. Принимающей стороне хотелось денег, желательно наличными. Сережа на встречах едва не падал в обморок от духоты, шепота переводчика в наушнике, необходимости держать улыбку. Свозили в одну клинику, свозили в другую. Как часть культурной программы, устроили экскурсию в национальный музей, провезли через семь городских ворот, показали могилы жен пророка Мухаммеда. После одной из встреч сказали — сегодня повезем в монастырь Седнайской Божьей матери. Сережа совсем одурел от жары, хотел отказаться, но получилось бы некрасиво. В бронированном гелендвагене работал кондиционер, хотя бы отдохнуть можно было. Спросил только у переводчика — в планах вроде церковь Святого Саркиса? Переводчик в тот день был новый, не местный круглолицый сириец, а русский, с утра представился Николаем. По плану идем, сказал Николай, Святой Саркис на обратном пути. Выехали из города. Дороги были разбиты в хлам, но немецкий автопром держал марку, слегка потряхивало на особенно крутых поворотах, в остальном шли ровно. За окном Сережа видел разбомбленные, выгоревшие пригороды, мертвые дома, мертвые улицы — километр за километром. У обочин играли дети, сидели женщины в черных балахонах. Взгляд зацепился вдруг — мальчик стоял на крыше сожженного автомобиля, держал автомат размером с себя, целился в воздух. Чтобы не сойти с ума, Сережа начал прикидывать, куда еще предложить вложить деньги, как исправить положение хоть чуть-чуть. Гуманитарка — это дешево, но мир не меняет. Те же дети будут стоять в очередях за тарелкой гречки, потом уходить играть с автоматом. Нужно принципиальное решение — но таких денег у Сережи, пожалуй, не водилось. Правильно говорили консультанты с опытом — нужно было светить лицом и пиарить регион. И не давать денег напрямую, ни в коем случае не давать денег. Затормозили у правительственного патруля, меньше чем на минуту. Ехали в колонне из трех машин, Сережа в центральной, в задней ассистент и переводчик. Охрана в первой машине была местная, что-то сказали патрульным, те махнули рукой, в сторону двух других машин даже не смотрели. Снова километры мертвых пригородов. Чем дальше, тем меньше становилось людей на обочинах. На секунду Сережа опустил стекло — откуда-то издалека тянуло гарью, из-за домов поднимались столбы черного, плотного дыма. Через полчаса — еще патруль. Эти оказались дотошнее — подошли к каждой машине, постучали. Водитель Сережи опустил стекло, заговорил по-арабски. Солдат держал руки на автомате, отвечал коротко, отрывисто. — Просят выйти из машины, — тихо сказал переводчик в наушник, — у них информация о том, что сегодня по этой дороге повезут оружие. — Мы на террористов похожи, что ли? — слишком громко ответил Сережа. Чуть не засмеялся — откуда у террористов в этом регионе такие машины? Максимум — трофейный хаммер, и то, говорят, американцы стараются брошенное подрывать. — Обидятся, дальше не пропустят. Это же правительство, Сергей Викторович. Посмотрят и разрешат ехать. Им так, власть показать. Сережа переговоры все равно не вел, ждал отмашки из первой машины — если охрана скажет выходить, выйдет. Если нет — развернутся, поедут обратно. Сдалась ему эта божья матерь. Дальше все было быстро. Короткая очередь сзади, грохот спереди — кажется, в салон швырнули гранату. Солдат у машины Сережи вскинул автомат, застрекотало, водитель беззвучно повалился на руль. Сережа схватился за лицо — показалось, что кровь брызнула, хотя чушь, не долетело бы ничего с водительского сиденья до задних. Спинка прикрыла. И не видно даже было, что с ним — аккуратный выстрел в висок или полголовы снесло.  Автомат через стекло смотрел в салон, скользил из стороны в сторону. — Out of the car! Move, move! Сережа двигался, как во сне. Щелкнул дверью, выпал наружу — тут же повалили вниз, поставили на колени. Краем глаза увидел — точно так же из задней машины вытаскивают ассистента, копошатся у заломленных за спину рук. Ему руки тоже зафиксировали, обхватили стяжками. — Don’t move! — кричали где-то вдалеке, как будто через наушники. Сережа поднял голову — до горизонта не было видно домов, только пустыня и черный дым столбами. Через секунду в шею грубо ткнули прикладом. — Don’t look around! — What is happening? — проговорил Сережа, не надеясь, что его услышат и поймут. Смотрел только вниз — у того, который застрелил водителя и вытащил Сережу, на ногах были рваные берцы с шнурками разной длины. Армия. Правительство. Конечно. Рядом остановились еще одни берцы, поприличнее. Кто-то из главных, подумал Сережа, громче повторил: — What is happening? Can… can you explain? — What does it look like? — хрипло ответили сверху. Напялили на голову мешок, вздернули наверх, швырнули куда-то поперек сидений — явно не гелик. За спиной грохнуло снова, потянуло жаром. Наверное, сжигали машины с трупами. Две минуты — и Сергей Разумовский поехал дальше. Быстро работали патрули. *** Первые несколько дней мешок с головы не снимали, на время сна стяжки разрезали, наручниками пристегивали к изголовью койки. Дни Сережа считал по приемам пищи. Кормили два раза в сутки, давали одно и то же — плошку риса и консервированного тунца. Потом совали бутылку — выпить воды, остатками ополоснуть руки. Перед тем, как сажать перед миской, мешок меняли на плотную повязку, быстро и технично. За секунду с открытыми глазами Сережа успевал разглядеть только свои колени. Дальше приходилось действовать на ощупь, учиться управляться с ложкой, всунутой в стянутые руки.  После еды повязку снова меняли на мешок, выводили в туалет — просто волокли куда-то, потом ставили прямо, на ломаном английском говорили, что можно приступать. Под ногами пружинила земля, шею пекло от жары — Сережа понимал, что находится на улице. В первый раз пытался объяснить, что он так не может, просил снять мешок или хотя бы освободить руки — его развернули за плечи, протащили обратно, тыча автоматом в спину, швырнули в камеру, где из всех развлечений было — шарахаться от стены к стене. После следующей миски риса с тунцом снова выпихнули на улицу, поставили, сказали приступать. Стыд на удивление быстро исчез, остались самые простые инстинкты — позаботиться о себе, пока есть возможность, в остальное время как можно меньше думать о том, что происходит. Между приемами пищи иногда давали еще воды. Дверь распахивалась, скрипели ботинки, в ладонях оказывалась бутылка. Молчаливый часовой поднимал мешок ровно настолько, чтобы открыть рот, зажимал глаза ладонью, стоял за спиной. Сережа думал — значит, не хотят быть узнанными, значит, хотят достичь каких-то договоренностей. Это ведь хорошо, когда террористы прячут лица? Из фильмов он знал, что хорошо. Еда, питье, выходы в туалет, утренняя смена наручников на стяжки и вечерняя смена стяжек на наручники —  в остальное время Сережа был предоставлен сам себе. Комната, в которой его держали, была  квадратной, пять на пять шагов. Если вытянуть руки над головой, получалось коснуться потолка. На пол постелили грубый, местами вытертый до разорванных нитей ковер. В первый же день Сережа отогнул край, нащупал плотно утоптанную землю, уходящие в нее каменные блоки стен. Несколько часов провел, прикасаясь то к холодному камню, то к жесткой высушенной земле, которую с трудом получалось растереть пальцами. Пытался думать о работе, но быстро бросил — любые расчеты требовали уточнений, любой код требовал тестового прогона, от того, что все происходило в голове и нельзя было раскидать информацию по экранам, начинало трясти. Даже ногти грызть не получалось — руки стали стягивать за спиной после того, как Сережа попытался снять мешок, думая, что никто не смотрит. Через десять секунд неловкой возни с завязками открылась дверь, прилетело прикладом по челюсти, потом ботинком под колени. Даже боли почти не ощущалось. Разрезали стяжки, заломили руки за спину, затянули снова. Теперь нельзя было потрогать потолок или ощупать верх стены. Тогда Сережа сорвался в первый раз — орал, бился телом об дверь, клялся, что будет послушным. В криках английский мешался с русским, его должны были понимать, но никто не пришел, даже для того, чтобы еще раз врезать прикладом и угомонить. В конце концов Сережа выдохся. Воду ему не приносили до следующего приема пищи, а от криков горло пересохло. Сам виноват, говорил себе Сережа, беспрестанно облизывая сохнущие губы, пытаясь скопить во рту побольше тягучей слюны. Ты же в плену, тут нельзя устраивать истерики, тут нельзя показывать слабость. Ты показал — тебя наказывают. Ценный урок. Спустя пять тарелок с рисом и тунцом Сережу стряхнули с кровати, проволокли куда-то — не слишком далеко, минуты три тащили. Кинули то ли на стул, то ли в кресло. Сиденье ощущалось слишком жестким, спинка заканчивалась на середине позвоночника. Сережа попытался выпрямиться, его вдруг вздернули за плечи, как будто читая мысли, одним движением разрезали ножом ткань. Отвыкшие от света глаза не справлялись с полумраком комнаты, в которой всего освещения было — тусклый свет из окна под потолком. Сережа быстро заморгал, пытаясь приспособиться, жадно поглощая новое — грязные серые стены, невероятной пестроты ковер на полу, дверь с маленькой решеткой на уровне глаз, два вооруженных человека напротив. Секунда, может быть, прошла, прежде чем Сережа сообразил зажмуриться, для верности опустил голову вниз. — Я не… Я не видел вас! — быстро перешел он на английский. — Я не успел вас разглядеть, я ничего не запомнил, честное слово! Один из вооруженных людей рассмеялся, звонко и совершенно искренне. — Расслабься, дружище, никто не собирается тебя убивать. Правила игры поменялись, ты проведешь с нами еще немного времени, так что можно смягчить условия содержания.  Сережа фиксировал детали — английский смешливого боевика казался самую малость неестественным, а в разговоре то и дело прорезался какой-то восточноевропейский акцент. Маска закрывала нижнюю половину его лица, но в полумраке получилось разглядеть загар по линии очков и темно-русые волосы, светлые на концах — то ли выгоревшие, то ли обесцвеченные. Долго Сережа не приглядывался — не хотел, чтобы боевики уловили в его лице что-то, кроме испуга. Не надо им было знать, что он запоминает. — Что значит — поменялись правила игры? Будь Сережа попроще, он бы испугался сам себя — тоненький голосок внутри орал от ужаса, но заглушить его было до обидного просто. Что за переговоры, захлебывался голосок, что за вопросы, это террористы, ты в ногах у них должен валяться и умолять не убивать, как ты можешь спокойно сидеть, почему тебе не страшно? Но Сережа примерно представлял, как работала его голова. Диссоциация — нормальная история при стрессе. Как перед важными презентациями, когда ужас начинал казаться чем-то инородным. Механизм выживания. Смешливый боевик поправил маску. — Давай сразу договоримся, что обойдемся без лишних вопросов, хорошо? По тебе идут переговоры, ты с нами, пока мы не получим то, что нам нужно. Все остальное — лишняя информация. Наговориться еще успеем. — Сколько вы хотите? Боевик покачал головой, но Сережа настойчиво повторил: — Сколько? Если вы знаете, кто я, то знаете, что я могу подключиться к переговорам и обсудить ваши требования. Можем попробовать решить вопрос в частном порядке… — Мы не решаем вопросы в частном порядке, Сергей, — прозвучало как издевательство, да, мы знаем, кто ты, и нам наплевать. — Во-первых, мы вообще ничего не решаем. Когда договоренность будет достигнута, мы тебя отдадим. До этого ты с нами, а мы с тобой. Расслабься и не играй в переговорщика.  Позже, уже в своей комнате, Сережа снова и снова крутил в голове эти слова. Выходило странно — боевикам нужна публичная сделка с участием государства? Значит, идейные, хотят сделать для себя пиар историю. Или нет? Не вязались в его голове представления об идейных террористах с веселым парнем из Восточной Европы и с его словами о том, что он не решает ничего. Возможно, наемники? Наемников можно будет перекупить, если выйти на руководство, но вряд ли они удовольствуются исключительно деньгами. Захотят акции, захотят регулярного финансирования. Только ЧВК Сережа еще не спонсировал, ага. Диссоциация. В голове сплошные планы, лишь бы не думать о том, что от тебя не зависит ничего. Если будет возможность, нужно связаться с начальниками этих ребят, нужно выяснить их бэкграунд, нужно запоминать все детали, ведь будут допрашивать после освобождения, а освобождение обязательно будет, не может не быть — он столько денег вбухал в местную гуманитарку, он стольким местным подарил вторую жизнь, он здесь связь с горем пополам наладил, не пустят же его в расход? Он не просто Сергей Разумовский, он ценный ресурс, экономический и политический актив. Защищает же страна свои активы? Тогда Сережа разрыдался в первый раз. Старался не издавать звуков — с него сняли мешок, стяжки заменили на наручники, ноги вообще оставили свободными, зато в одной комнате с ним теперь всегда сидел боевик. Сережа вжался лицом в подушку, чтобы ненароком не выдать себя всхлипом, терпел влажный, гнилостный запах. Напряг все тело, чтобы не трястись. Представлял, как орет на фсбшника, который затирал, что без поездки в Сирию никак не обойтись. Как вам такой пиар, а? Вы ведь не скроете, что Разумовского похитили под Дамаском, вы это под ковер не заметете. Пустышка все ваши гарантии безопасности, никто вам и рубля не переведет больше, если вы такого спонсора террористам отдали. Когда прорыдался, перевернулся на другой бок. Боевик неподвижно сидел на стуле, руки держал на бедрах — в темноте не было видно, спал или просто прикрыл глаза. Заметил или нет? Посмеялся над плачущим заложником или проникся?   Ничего от Сережи не зависело. *** Сереже регулярно говорили, что за непослушание вернут мешок, и никаких других угроз не надо было — он жадно разглядывал все вокруг, убеждал сам себя, что запоминает и анализирует, пытался делать выводы. Через два дня после перемены правил игры его куда-то перевезли — наручники, багажник, кинули липкую бутылку с затхлой водой. Терпи, сказали, ехать будем недолго. Сережа добросовестно фиксировал — сначала их сопровождал гул машин, редкие крики на арабском и детский смех, потом не осталось ничего, только шум колес и чихание двигателя. То и дело заносило в сторону, Сережа пытался зацепиться за отходящую обшивку, чтобы не биться головой на каждом вираже. Сначала думал, что машина барахлит, а потом словно по щелчку понял — объезжают что-то на дороге. Выбоины, наверное. Поселили в большом доме — когда затаскивали внутрь, Сережа успел оценить длину коридоров. Но из всего дома он видел только свою комнату, темную пристройку с выгребной ямой и самодельную душевую. Чтобы попасть туда, нужно было выйти на улицу — его каждый раз толкали в спину, подгоняли, заставляли нагибать голову к земле. Душевой называли наполовину вкопанную в землю бочку, залитую по кругу цементом. Обычно она располагалась прямо под открытым небом, но для Сережи ее завешивали коврами — чтобы не глазел по сторонам. В первый раз Сережа потрогал воду и не смог сдержать изумления. — Теплая! Как столько накипятили? С электричеством здесь было хуже, чем в Дамаске — в его комнате даже лампочки не вкручивали, приходилось обходиться тусклым светом из затянутого тканью окна. Сопровождавший его боевик захохотал. — Здесь жарко, — он махнул рукой вверх, как будто сомневаясь, что Сережа знает, где находится солнце. — Не нужно кипятить. Второй боевик смотрел равнодушно, руки держал расслабленно вдоль тела и не выражал никакого мнения насчет того, что пленник не понимает, как быстро на жаре нагревается вода. У него были странные глаза — светло-голубые, на солнце казавшиеся почти прозрачными, как стекло. Если бы не глаза, по черной кудрявой бороде и смуглой коже Сережа принял бы его за местного. Он тоже изъяснялся с Сережей по-английски, бросал короткие фразы, больше похожие на команды собаке — акцента по ним не удавалось уловить. С напарником — этот точно был из местных — он разговаривал вполголоса на арабском. Нужно было учить, иногда думал Сережа, причем учить для себя, не использовать в переговорах, чтобы сейчас иметь хоть какое-то преимущество, пусть призрачное — они не понимают, что я понимаю их, вот был бы номер. А еще нужно было не останавливаться около того патруля, нужно было не соглашаться на поездку за город, нужно было не впрягаться в спонсорскую помощь Сирии. Помогал бы детским приютам по всей России, ездил в отчетные поездки раз в год, фотографировался с директором на фоне новых интерактивных экранов — как все те спонсоры, которые в количестве приезжали к ним в “Радугу”, проплывали по коридорам в окружении охраны, отсиживали отчетный концерт, не отрывая глаз от телефона. Безопаснее защищенного секса. И похитили бы тебя на М-4, где-нибудь между Воронежем и Ростовом-на-Дону, по той же самой схеме. Чтобы избежать всего этого, нужно было умереть в младенчестве. Сережу теперь сторожили по двое, сменялись несколько раз в сутки — один всегда сидел в комнате, другой болтался где-то снаружи. Смешливый европеец — Сережа почему-то решил, что он поляк или чех — иногда заглядывал, чтобы переброситься парой фраз. С местными особо не болтай, однажды сказал он, они не любят русских. Сережа с трудом подавил истерический смешок — не то чтобы он слепо верил в официальный нарратив о благодарном за спасение страны народе, но все-таки как-то… привык к нему? А ты, спросил он тогда. Что ты думаешь о русских? Надеялся услышать что-то злое, но смешливый только пожал плечами. Ничего не думаю, сказал он. Как о всех. Надо было бы почаще включаться в разговор, но Сережа не мог найти в себе и десятой доли обычной энергии. Кажется, его заряжала рабочая рутина, и, лишившись ее, он словно впал в анабиоз — ел, спал, с утра пытался делать зарядку, разглядывал потолок, лениво рисовал в альбоме, который ему притащили на второй или третий день в этой комнате. Восстанавливал по памяти —  вендинговый автомат возле переговорки “Гонконг”, щербатая после неудачного спуска оборудования служебная лестница на тридцать пятом, вытянувшиеся от времени шторы в актовом зале детского дома, там же, спустя десять лет — дрожащие полоски жалюзи, от которых свет нарезался тонкими скачущими лучами. Пытался нарисовать коллег или знакомых, но все они приобретали странные черты, казались какими-то усреднёнными, ненастоящими. Настоящими были только люди рядом — смуглые черноволосые боевики, весёлый парень из восточной Европы, пару раз встретившаяся в коридоре женщина в грязно-синей хламиде. Их Серёжа не рисовал — опасался, что заметят и заподозрят в попытках собрать лишнюю информацию. А ещё эти лица всегда были рядом — закроешь глаза, отвернёшься к стенке, зажмёшь руками уши, а кто-то из боевиков всё равно будет сидеть в паре метров от тебя, положив руки на автомат. *** Через неделю перевезли ещё раз — снова багажник, виражи на дороге. В какой-то момент остановились, Серёжа услышал речь на арабском, всё громче и громче, потом крики, несколько выстрелов. Машина была меньше, чем в прошлый раз, в багажнике даже толком пошевелиться было нельзя. Пожалуйста, твердил про себя Серёжа, пусть это будут свои. Потом подумал — разве свои рискнут нападать вот так? Стал повторять — пожалуйста, пусть хотя бы останутся эти. После выстрелов громких звуков не было — если напрячь слух, можно было уловить шаги вокруг, разговоры вполголоса. Наконец закряхтел мотор, поехали дальше. Серёжа считал секунды. Когда счёт перевалил за тысячу, остановились снова, заглушили мотор совсем. Серёжу вытащили из багажника, завели в дом. Мешок снял смешливый боевик. — Посидишь один, ладно? — сказал он как-то совсем невесело. — Никуда не уходи. Только сейчас Серёжа понял, что боевик был совсем молодым, чуть-чуть за двадцать, и то ему придавал возраста камуфляж и автомат на груди. Если одеть его в гражданское, сошел бы за студента, даже здесь, в пустыне — приехал третьекурсник археологического на практику в дружественную страну. Можно и не переодевать — камуфляж купил в районном военторге, автомат дали подержать приятели из охраны, нельзя же в таких местах без охраны копать. Сделать бы только что-то с выражением лица… — Что случилось? — Ничего. Дикая страна, черт бы ее побрал. — Кто-то погиб? Какая тебе разница, кто у них погиб, тут же зло подумал Серёжа. Идеальный же расклад — ты жив и не попал в руки к каким-нибудь радикалам, а этих ублюдков проредили. Или жалеть их будешь? — Кто-то, — сказал боевик, на мгновение скривившись, как будто от боли. — Не мы. Кроме смешливого, с Серёжей переехал чернявый боевик со светлыми глазами. Остальные лица сменились — тут местных было больше, человек пять или шесть. Все молодые, почти подростки, самому младшему можно было дать лет двенадцать. В обносках, грязные, и оружие у них было под стать — какие-то ржавые автоматы. На Серёжу они смотрели с любопытством, как на диковинку, пытались общаться, мешая отдельные английские слова с жестами, и сами учили арабскому — спустя неделю Серёжа мог попросить воды и сказать, что еда вкусная. Однажды во время спонтанного урока арабо-английского заглянул светлоглазый, и Сережа тут же запнулся, как будто его застали за чем-то запрещенным.  Перед тем, как исчезнуть в коридоре, светлоглазый нехорошо ухмыльнулся, и Сережа весь следующий день крутил в голове, что нужно найти его, нужно объяснить, что ничего такого в этом уроке не было, не пытался Сережа выведать что-то про дом, про район вокруг, не пытался склонить к побегу или выторговать автомат в обмен на сказочные обещания забрать в Дамаск и оплатить новую жизнь там. Просто в эти минуты, тыкая пальцем во все подряд и пытаясь повторить непривычные звуки, Сережа превращался во что-то отдаленно напоминающее Сережу прежнего — тень, огрызок, пусть так, пусть не экспресс-курс бизнес-лексики с внимательным преподавателем, пусть раз за разом повторять наан, держа в руках чуть теплую лепешку, и слышать смех детей с автоматами, на, на, на-ан! — он не понимает, что говорит не так, а они в первый раз слышат родную речь, произнесенную так неловко, так чужеродно, и им смешно до слез — что угодно, лишь бы не быть предметом переговоров, телом в багажнике, объектом для наблюдения. Но на следующий день его дневной охранник снова позвал своих младших приятелей, и Сережа повторял английские названия дней недели, а сам запомнил только семи — субботу, остальные слова слились для него в ком звуков с одинаковыми окончаниями. И в итоге он остался со странным чувством потери, как будто он действительно начинал получать преимущество, как будто знание слов хлеб, вода, спасибо и пожалуйста было первой ступенькой к победе над врагом, а светлоглазый, сам того не понимая, вырвал у него это преимущество, случайно выиграл крохотную Сережину войну. *** Сереже снился Питер. Он знал, что это сон — не только потому, что картинка по краям расплывалась, как и положено сну, и знакомые места сменяли друг друга, как кадры в презентации, без положенных перебивок в виде сорока минут в пробке на Московском или развязки после “Газпром Арены”, на которой даже поработать не получалось — там все двигались мелкими рывками, по паре метров в минуту, и Сережа начинал беситься заранее, если приходилось планировать выезд из башни в город на часы пик.  Он просто знал — сидел на спуске у крошечного пруда в глубине Приморского, покачивая ногой из стороны в сторону, растревоженная  ветром вода накатывала на ступеньки, смачивала подошвы кед, тех самых, которые Сережа носил на первом и втором курсе, вытертых фиолетовых кед из секонда на Литейном — и вместе с этим он знал, что и кеды давно нашли покой в помойке около общежития, треснув ровно пополам после ночи на батарее, и пруд должен быть почище, чем во времена его юности, и сам он не в Питере, а в тысячах километрах оттуда, лежит, пристегнутый за правую руку к железной кровати. Но сон от этих мыслей не рассыпался, и Сережа скользил по нему, наслаждаясь каждым моментом — растянулся на ступенях, протянул руку вверх так, что растрепанные серые облака оказались под пальцами, сожми — и ухватишь. Так странно было знать, что на самом деле не было никаких облаков, и дерни он рукой, раздастся скрежет металла, а руку обожжет болью в запястье. Пространство колыхнулось, растрепанные серые облака растеклись по небу, выкрутили в ноль цвета. Серое стало черным, ночное небо вспыхнуло звездами, и Сережа чуть не застонал от тоски — никогда не было такого в Питере, чтобы звезды от края горизонта до края, чтобы начать считать и сбиться со счета, только раз в детском лагере где-то в Ленобласти вживую увидел такое вот небо, как на картинке. Регионы, Европа, наконец, Дамаск, где звезды висели неестественно высоко, как будто последний этаж в Four Seasons только отдалил Сережу от неба — в Питере всегда, стоило задрать голову, ты встречался с объемной, кудлатой чернотой. А сон решил обмануть его. Подсунул огрызок проклятого Ближнего Востока. Интересно, а там, где он сейчас, небо — какое? Как вообще выглядит мир, когда под ногами песок, наверху бесконечная пустота, а все знакомое и привычное тебе зажато где-то в горизонте, смято и отброшено за край земли? Сережа сполз по ступенькам ниже, но воды не почувствовал. Сейчас он лежал на песке, и вода была в нескольких десятках шагов, а сзади, на таком же точно расстоянии — дорога и новостройки за ней. Мир снова искажался — Сережа точно был здесь когда-то, но над водой тогда не висела хрупкая, почти призрачная ЗСД с растворяющимися в темноте опорами. К ним приглядываться было нельзя — сон начинал дрожать и трескаться, как только Сережа попытался разглядеть, соприкасаются ли с водой тянущиеся вниз бетонные щупальца, или ЗСД парит в воздухе вопреки гравитации. Сон беспокоился — и Сережа перевел взгляд выше, как раз вовремя, чтобы увидеть, как дорожное полотно разрывается поперек, словно поддетое гигантским невидимым ножом, и закручивается в стороны крутой спиралью, как будто… Мосты разводят, вдруг подумал Сережа. Точно, мосты разводят. Сегодня же “Алые Паруса”, сейчас пойдут корабли. Откуда взялись эти несчастные “Алые Паруса”? Сережа никогда их и не видел вживую, ненавидел толпы, ненавидел бы что угодно, что рекламировалось как один из самых посещаемых фестивалей мира. Здесь, рядом с узкой песчаной набережной, откуда можно было разглядеть тонкий шпиль Вместе, не могли появиться корабли, не должен был докатиться досюда праздник. Но посветлевшее беззвездное небо уже расцветало вспышками салютов, расчерчивалось сотнями белых линий — какие теперь звезды, когда пустота залита цветом, сиянием и грохотом? Когда еще не было квартиры с нормальной звукоизоляцией, Сережа на время фестиваля старался свалить из города — от шума фейерверков нигде нельзя было скрыться. Вот и сейчас над головой закручивались алые спирали, а звук приближался — мерный, разбухающий в пространстве, больше похожий на удары, чем на вспышки салютов, как будто Сережа был заперт в крошечной комнате, и в стены синхронно стучали со всех сторон — бах, бах, бах! Крошечная комната. Сережа вцепился в песок, сжал руки сильнее, надеясь стянуть воедино расползающуюся ткань этой реальности, но песок расходился под пальцами, и из глубины выступало что-то жесткое, а правую руку вдруг вывернуло кверху, и нащупать там получалось только камень и железо. Боль от ускользнувшей свободы ощущалась почти физически — судорогой внизу живота и холодной волной по всему телу. Еще секунду пляж и алые цветы фейерверков в небе казались совершенно реальными, а сейчас детали сна сминались, как будто кто-то намочил лист бумаги, скомкал и растер между ладонями. Питер, Лахта, ЗСД — Сережа фиксировал места, но не мог вспомнить, как и почему оказался там во сне. Помнил только рокочущий грохот где-то у горизонта, который оставался с ним даже сейчас, когда сон почти рассыпался и не было ни песка под спиной, ни неясного цвета неба наверху. Мир причудливо изгибался — картинка исчезла, и теперь Сереже казалось, что кровать подрагивала, словно сознание никак не хотело разделить фантазию и реальность. Сережа повернул голову. Обычно его надсмотрщик подремывал на стуле, пялился в стену, ковырял что-то в оружии от скуки, а пару раз Сережа вообще просыпался в пустой комнате, потому что, очевидно, пересменок на туалет и перекур тут не было предусмотрено. Но сейчас сидевший на стуле боевик казался напряженным — он держал руки на оружии, крутил головой из стороны в сторону, как будто прислушиваясь. К чему, успел подумать Сережа, и тишина вдруг наполнилась звуками его сна — мерный раскатистый гул совсем рядом, от которого вибрировала кровать и, казалось, дрожали стены. Это были не салюты. Там, в его сне — и здесь, в реальности. Не салюты. — Что это? — тихо спросил Сережа, закашлялся — горло саднило после сна. Боевик дернулся от звука голоса, мотнул в его сторону автоматом. — Беданг ба! Мир рассыпался, только теперь до основания — не было никакого настоящего, в которое можно было провалиться, нащупав его под матрасом. Настоящее было здесь — не складывающиеся в понятные слова звуки, дрожащая под руками койка, наручник вокруг запястья. Если в следующую секунду стена посыпется или выломается внутрь крыша — боевик напротив, может, и спасется. А Сережа даже сбежать не сможет. — Отпусти меня, — все так же тихо сказал Сережа. Пытался повторить по-английски, но получилась какая-то чушь, каша из слов. Английский в голове мешался с арабским — как объяснить, что он просто хочет выжить, используя слова хлеб, рис, вода, пожалуйста, спасибо и целое предложение меня зовут Сергей? Боевик повторил — беданг ба, беданг ба! — как будто Сережа понимал. Как будто Сереже было не насрать, что ему там пытались втолковать — ему нужно было освободить руку и найти укрытие, не валяться на кровати, как собака на цепи, когда снаружи… Звук покатился снова — издалека и все ближе, ближе, частые ровные удары, от которых начинало чесаться под кожей. Все вдруг стало таким простым. Туман, наполнявший голову Сережи последние пару недель, исчез без следа. Никакой апатии. Только ясная цель. — Отпусти меня! — заорал Сережа, рванулся так, что затрещало что-то под матрасом. Получилось соскользнуть на пол, но кровать не переворачивалась, стояла крепко — то ли привинтили к полу, то ли Сереже только казалось, что он тянул со всей силы. — Нас накроет сейчас, меня же завалит, отпусти! Боевик тоже завопил свое беданг ба, кричал что-то еще, тыкал автоматом. Сереже хотелось смеяться — что он сделает, застрелит? Выстрелит куда-нибудь так, чтобы только ранить? И что это изменит, если дом трясется от взрывов и вот-вот разложится на части? — Отпусти! Сними наручники! Сережа дернул рукой со всей силы — читал когда-то, что из наручников можно выбраться, если вывихнуть большой палец. Как это сделать, Сережа не особо представлял. Наверное, вот так — когда снаружи рвутся ракеты, а ты намертво пристегнут к кровати, вывихнуть можно что угодно. Хоть вывихнуть, хоть растянуть, хоть сломать. Боевик уже не смотрел на него — высунулся в коридор, крикнул туда что-то. Через пару секунд к грохоту добавились быстрые шаги. Сережа задергал рукой сильнее — если придет смешливый, ему можно будет объяснить. Если кто-то из местных, но поглавнее — не факт. В комнату ввалился светлоглазый боевик — тоже с автоматом, но полураздетый, в какой-то нелепой майке вместо обычного камуфляжа. Не повезло, весело подумал Сережа. Этот меня убьет. Этот не станет церемониться, скажет, чтобы я заткнулся, а я пошлю его нахер, на это моего английского хватит, а дальше либо я смогу вырваться, либо он меня убьет. — Отпусти меня! — выкрикнул Сережа, скорее умом понимая, чем чувствуя, что уже сорвал горло, пытаясь перекричать творящийся снаружи ад. — Отпусти, пожалуйста, нас завалит, вы сбежите, а я умру! Лицо светлоглазого расплывалось в темноте — а может, Сережа терял зрение от ужаса, и теперь не мог разглядеть выражение его лица, не мог сообразить, что тот собирается делать. От очередного рывка запястье вспыхнуло болью — не выдержала кожа. Светлоглазый обернулся к товарищу, рявкнул “Хара!”, Сережа зашарил свободной рукой по сторонам, пытаясь найти хоть что-то, чем можно будет защищаться. Но светлоглазый сделал два шага, подхватил Сережу под мышки и швырнул на кровать так, что пристегнутая рука оказалась вывернута и зафиксирована. Прощай, надежный план вывихнуть палец. Светлоглазый был так близко, что Сережа мог разглядеть покрасневшую кожу на его щеках. Мог бы размахнуться и ударить головой, попытаться раскрошить нос. — Дыши со мной. На один-два вдох, на три-четыре выдох. Слышишь меня? Воздух вокруг кипел. Звуки больше не были салютами, взрывами, громом — мир горел, на языке оседал пепел, Сережа открыл рот, чтобы ответить что-то, но подавился и закашлялся, когда сухость поползла вниз по горлу. Это не могло быть реальностью — как в реальности мог звучать язык, который Сережа слышал только в своей голове и, возможно, выдумал сам? С ним говорили на английском, друг с другом говорили на арабском. С чего бы светлоглазому боевику со смуглой кожей и черной кудрявой бородой знать Сережин язык? С чего бы ему понимать, что там хочет Сережа, когда орет и корчится у подножия кровати? Светлоглазый отвесил Сереже оплеуху — несильную, но голову все равно мотнуло вбок. — На меня смотри, ну. Один, два. Три, четыре. Логике бреда нужно было подчиняться, и Сережа сделал так, как было велено — вдохнул глубоко, подчиняясь движению вверх, задержал дыхание — рука скользнула вправо, выдох — вниз, как будто переломило запястье, снова задержал — налево, в ту же точку, откуда начали. С каждым выдохом легкие расправлялись. Два повтора — и хватило сил на слова. — Дыхание квадратом, серьезно? — Так ты сам все знаешь. А что не делаешь? Серёжа вдохнул ещё раз, подчиняясь движению руки, и тут же сбился с ритма — выдох, выдох, вместо воздуха из груди вырвался смешок. Хорошо, что исчезла иллюзия пепла на губах — плохо, что не исчез мир вокруг. — Как техники самопомощи спасут меня от обстрела? Светлоглазый боевик наклонил голову вбок. — От какого обстрела, родной? От чего ты собрался спасаться? Сережа моргнул несколько раз. Как ткнуть пальцем в звук, как ухватить рукой грохот, сунуть его под нос, сказать — на, подавись, вот что протекает у меня между кожей и костями, вот что выламывает мое тело и заставляет биться, пытаясь сорваться с цепи? — Бомбят же, — сказал он. Рядом со светлоглазым эти слова прозвучали неожиданно нелепо — что он ответит, бородатый, заросший, грязный бандит в мятом камуфляже с автоматом на спине? Бомбят — и что? Ты зассал, что ли? — Бомбят, да, — эхом ответил светлоглазый. — Ты чего переполошился-то? Тут всегда бомбят, это Сирия. — Раньше не бомбили. — Приехали. Каждый день бомбят. И только сейчас Сережа подумал, что глухие, еле слышные раскаты, которые он слышал сквозь сон иногда по ночам, не были отзвуками грозы. То ли сон мешался с явью, то ли артиллерия была не такой громкой, как в фильмах. Что за чёрт, о чём он думает? В этот раз всё было иначе, в этот раз от звука тряслись стены, с потолка сыпалась пыль — он бы не проснулся от лёгкого шума.  — Нас бомбят, тут, близко, — он запнулся, не зная, как объяснить. — Всё дрожало… Светлоглазый вдруг разулыбался. — Это — близко? Да ты не слышал, как бывает, когда близко. У тебя бы уже уши забило, ты бы сейчас со мной не поговорил. Это по соседнему сектору работают, до нас не дотянутся. Ты чего, реально думаешь, что мы бы с тобой сидели там, куда могут навести? — Звук рядом совсем, — беспомощно сказал Серёжа. — Рядом. Мы же в пустыне, тут чихнешь, с другого конца скажут, что Аллах велик. — Стены тряслись. — Потому что строят из говна. Если я сейчас эти стены пинать начну, они без всякого обстрела затрясутся. Серёжа не знал, что ещё можно сказать. Не объяснять же, что его ужас не мог быть вызван всего лишь эхом войны. Что он, не знал, что находится в горячей точке? Что сидит в плену, в заложниках, что его могут убить в любой момент? Абстрактная смерть всегда была рядом, но сегодня его коснулось что-то другое. Светлоглазый понял его молчание по-своему. — Давай так поступим. Я тебя отстегну, если не будешь шуметь и дергаться. Начнешь бузить — пристегну обратно. И херни не придумывай, я с тобой останусь до утра, а я херню чувствую сразу. Просто расслабься и не накручивай себя. Обещаешь? — Обещаю, — вяло сказал Сережа. Он словно проваливался обратно в забытье против своей воли — приступ паники сожрал слишком много сил. Даже шевелиться толком не получилось, и светлоглазый сам стянул его пониже на койке, уложил наконец-то свободные руки на груди. Сережа с трудом коснулся запястья, нащупал неестественную неровность содранной кожи. — Грязными руками не лезь. Сейчас перевяжем… Прикосновение мокрой ткани Сережа ощутил уже в полусне. *** Проснулся Сережа как обычно — от шагов и скрипа двери. С утра ему приносили таз с теплой водой, потом завтрак. Тогда же менялись надсмотрщики — тот, который приносил воду и еду, оставался, а ночной соглядатай уходил. В этот раз все было без изменений, и светлоглазый никак не комментировал ночные события — вполголоса переговаривался на арабском с напарником, следил краем глаза, как Сережа умывается и жует лепешку с сыром. Можно было бы списать все на слишком яркий кошмар — но запястье правой руки было плотно перебинтовано, и кожа под ним зудела. На время завтрака наручники снимали, потом надевали обратно на весь день. Когда Сережа доел, светлоглазый впервые за утро к нему обратился — хлопнул в ладоши, как обычно, произнес по-английски руки, Сережа привычно протянул сведенные вместе запястья. Светлоглазый защелкнул наручники, подхватил наполовину опустевший таз и дочиста вытертое блюдо. Кормили мало, даже с учетом того, что Сережа лежал целыми днями, поэтому он вернулся к детдомовским привычкам — съедать все, что лежит на тарелке, и подчищать хлебом. Никуда не делся вечно голодный костлявый пацан, про которого все поварихи говорили — куда только лезет. Желание заговорить чесалось так же, как содранное запястье под бинтом. Сережа не знал, что делать — обратиться по-английски? Тот, второй, что-то да поймет, если только Сережа не начнет строить предложения исключительно из бизнес-лексики. Заговорить на русском? В голове вертелось указание веселого боевика не выдавать себя. Не выдаст ли он ненароком и светлоглазого? А может, он и не русский вовсе, просто говорит так хорошо, что Сережа вчера и тени акцента не услышал? Видимо, было в его лице что-то такое, что светлоглазый затормозил на пороге, смерил Сережу тяжелым взглядом. За ночь он уже успел переодеться, даже прикрыл голову кепкой, и тень от козырька сливалась с бородой, создавая впечатление, что лицо у него загорело до черноты. Сережа стиснул зубы. Не уходи, чуть было не выпалил он. Светлоглазый наклонился к напарнику, прошептал ему что-то. Тот с любопытством оглядел Сережу, начал было говорить, но тут же оборвал сам себя смешком. Может, светлоглазый сказал, что собирается допрашивать Сережу — плевать, можно было даже подыграть и поорать. Светлоглазый подыгрывать Сереже не собирался. Он сидел на стуле, с автоматом на коленях, едва заметно поглаживая приклад. Только обычно надсмотрщики, если не хотели говорить, подчеркнуто не замечали Сережу, а этот смотрел тяжело и прямо из-под козырька. Сережа повозился на кровати, устраиваясь поудобнее — сначала сел прямо, как будто в школе, потом подвернул ногу под себя, осознав, как нелепо выглядит. С чего начать разговор? Спасибо, что не пристрелил меня ночью? Давай попробуем решить вопрос одним очень жирным переводом? Что международное гуманитарное право говорит о заложниках и правах гражданского населения? Может, обсудим мораль в библейском ключе? — Ты русский, — наконец ляпнул Сережа, когда окончательно понял, что нормально начать разговор не получится. Светлоглазый нахмурился. — Татарин, — строго сказал он. — Ты из России. — Из Татарстана. — Ну вот и чего ты ждешь? — неожиданно для самого себя возмутился Сережа, как будто вместе с родной речью к нему вернулось привычное желание спорить. — Ты правда думаешь, я могу не знать, что Татарстан — это регион России? — А Татарстан согласен с этим? Сережа не нашелся с ответом, но светлоглазый не стал нагнетать напряжение дальше — хмыкнув, откинулся на спинку стула и даже руки с автомата убрал. — Забей. С независимостью Татарстан как-нибудь сам разберется, я там был-то всего пару раз. — А откуда ты тогда? — Попытку выудить личные данные оцениваю на три, и то за старания. Нельзя же так в лоб. Стоило бы выбрать мягкую стратегию ведения переговоров, но в ней Сережа всегда был плох. — Ничего я не хочу выуживать. — А чего хочешь тогда? И действительно, чего? — Поговори со мной, — быстро сказал Сережа, потому что именно этого он и хотел, еще со вчерашней ночи, когда услышал первые за несколько недель слова на русском. Может, его и успокоило не злосчастное дыхание квадратом, а присутствие человека, говорившего с ним на одном языке? — Просто поговори со мной, пожалуйста. Не надо никаких данных. Я так… Я так соскучился, чуть было не произнес он и сам ужаснулся этой болезненной откровенности, но светлоглазый спас его — не дал договорить. — Условие такое. Никаких личных вопросов. Будешь настаивать или хитрить — позову пересменку. Косвенные вопросы тоже не прокатят, у меня опыт в допросах есть.  — О чем тогда можно спрашивать? Светлоглазый пожал плечами. — Обо всем остальном. Сережа подумал — наверное, хорошо, если местный боевик так печется о своей анонимности? В конце концов, это тоже один из факторов для анализа, да и без него данных достаточно — внешность, свободный русский, локация, некоторые оговорки… Если задаться целью, можно будет найти. Иллюзия контроля. И, что самое удивительное, успокаивало, несмотря на понимание иллюзорности. Вот ты сидишь в наручниках черт знает где посреди пустыни, напротив тебя бородатый боевик с автоматом на коленях, ты не понимаешь его задач, не участвуешь в переговорах, ты здесь на положении мешка с мусором, но в выигрышной позиции — кто? Правильно, ты, ведь не так уж и сложно будет перетряхнуть все данные по конфликтам в регионе за последние пять лет, найти, где этот человек еще засветился, и раскрутить веревочку вплоть до скана паспорта и медкарты. А то, что сначала нужно оказаться дома — это побочная цель. — А как тебя зовут, скажешь?  Ладно, Сережа был готов к тому, что светлоглазый, неодобрительно нахмурившись, позовет пересменку. Все равно это были бы не самые короткие переговоры в его жизни. — Олег, — ответил светлоглазый почти сразу. Сережа откинулся назад на кровать. Закрыв глаза, он несколько секунд катал в голове имя, вспоминал всех знакомых Олегов, как будто сравнивал, как будто прикидывал — может ли вообще человек с таким именем брать заложников, убивать людей, сидеть посреди пустыни с оружием? В голову шли только смешные стишки. Олег за все берется смело… — Это ведь не настоящее имя? — спросил Сережа, не открывая глаз, и светлоглазый неопределенно хмыкнул. — А если я попрошу назвать настоящее? Я все понимаю, личные данные, но по одному имени… — Олег, — повторил светлоглазый с нажимом. — А если я тоже скажу называть меня каким-нибудь другим именем? — Да как хочешь. Сережа представил, что ему придется откликаться на чужое имя, и в груди заныло. — Не хочу. Ты Олег, я Сергей. Будем считать, что познакомились.