Негде ставить крест

Сережа честно пытался разговаривать. Не то чтобы он был хорош в беспредметных диалогах — смолток работал, когда у него была цель. Когда нужно было оставить впечатление о себе, подвести к теме, подкинуть мысль потенциальному инвестору, взбодрить сотрудника. Часть паблисити, деловой этикет. Когда Сережа был Сергеем Разумовским — короткие разговоры складывались сами собой. Когда Сережа был Сережей — ему бы и в голову не пришло болтать просто так. Сначала включал Сергея, даже улыбался почти так же, как на кофе-брейках между выступлениями. Две-три фразы о себе, потом вопрос-приглашение к таким же двум фразам — как мячик ракеткой отбить. Не говорим о политике, не говорим о религии, не спрашиваем, кто сколько зарабатывает, не спрашиваем ни о чем личном — деловой этикет с нюансами. Примерно в четырех случаях из пяти мячик улетал за пределы стола — Олег качал головой, кривил губы, говорил — дальше. В одном случае из четырех Сережа сбивался с темпа, возмущенно спрашивал — да тут-то что не так? Что я такого узнаю, если ты расскажешь, был ли у тебя в детстве любимый музей? Серьезно, говорил Олег, мне объяснять нужно? Сережа сползал по кровати, начинал раскручивать цепочку — ну да, он скажет музей, я примерно пойму, где он вырос. Конечно, если он назовет какую-нибудь Третьяковку, это откроет множество вероятностей — что он москвич, что он из области, что жил в Москве пару лет, что приезжал один раз на олимпиаду (хотя он, скорее, на какие-нибудь сборы), увидел из окна автобуса, понравилось, запомнил. А если что-то более редкое? Какое-нибудь районное краеведческое собрание. Ну так можно соврать, зачем говорить честно. Суть-то их разговоров не в обмене правдой. Почему бы вообще не накидать столько фактов, чтобы Сережа после освобождения крышей поехал, пытаясь свести их воедино? Сергей мог бы посылать мячики в молоко сколько потребуется, Сережа уткнулся бы в альбом или смотрел в стену — так просто было перестать замечать человека напротив, как и во все дни до этого. Взаимное расчеловечивание — ты для него охраняемый объект, он для тебя функция, рука на автомате, стеклянная стена на пути к свободе. Приходилось пробираться наощупь. Когда охранял не Олег, Сережа думал — зачем мне вообще с ним разговаривать? Не хватает бесконечных монологов в голове? Зародившееся в ночь обстрела чувство никак не желало отпускать — мир горит, а человек рядом со мной говорит на том же языке, что и я, и только это имеет значение. Я кричу, и он меня понимает. Не так важно, послушает ли он меня. Не так важно, ответит ли он мне. Сережа начал говорить сам. На первых порах неуверенно, пытался подбирать интересные темы. Сам же обрывался на середине — интересные кому? Олег сидел молча, смотрел куда-то в сторону, сразу и не скажешь — слушает или задремал под монотонный бубнеж. Сережа принялся рассказывать про работу, сначала как будто презентовал обновление перед акционерами, подбирал слова попроще, выстраивал в голове структуру повествования. Потом заговорил нормально, как со своими спецами, когда не приходилось объяснять, как каждая функция будет выглядеть для конечного пользователя. Через несколько дней от последнего обновления перешел к актуальным наработкам. Кое-что он даже в работу не передавал и не обсуждал ни с кем, держал только в голове. Тут — разговорился, начал рассуждать, что давно живет с идеей интегрированного в соцсеть сервиса для хранения и передачи персональных данных, и с точки зрения защиты конфиденциальности задача будет многоплановая, но интересная, а вот с точки того, что последует за этим… Не меняя тона, сказал: — Вообще есть люди, которые за этот разговор заплатили бы деньги, а некоторые даже организовали бы мое похищение, так что ты пропускаешь мимо ушей ценную информацию. — Может, я все дни ждал именно этого рассказа? — вдруг со смешком сказал Олег, и Сережа вздрогнул — не ожидал, что его слушают. По телу пробежали мурашки — а что, если не шутит? — Нет, — наконец уверенно сказал он. — Было бы забавно, но нет. — Почему? Думаешь, я не потяну корпоративный шпионаж? — Для корпоративного шпионажа слишком сложная схема. Проще было бы захватить меня в заложники в Питере и пригрозить монтировкой. — И ты бы все рассказал? — Я не очень хорошо переношу боль, — сухо сказал Сережа. Содранное запястье продолжало беспокоить даже спустя несколько дней. Сережа корил себя за это — не перелом, не вывих, не разрыв связок, сколько можно про него думать? В детдоме всегда говорили — Разумовский ноет из-за каждой царапины, как девчонка. Вечно бегает к медсестре за пластырями, не напасешься на него. Олег хмыкнул. — Что? — Про важное ты бы не рассказал, — сказал Олег. — По-настоящему важное. Мелочь бы сдал, а про важное молчал бы до конца. Его уверенность необъяснимо раздражала. Хотелось начать спорить — да у меня случилась бы паническая атака после первого же вопроса, да я с трудом выношу, когда на меня в разговоре давят, куда уж там переносить пытки. — Наверное, про важное просто не стали бы спрашивать, — после пары минут размышлений неохотно сказал Сережа. — Обычно либо пытаются украсть готовый продукт перед самым запуском, либо интересуются узкими идеями. Думают, что смогут на коленке слепить быстрее и делать вид, что они новаторы. — А это неважно? — Быть новатором? Пожалуй, это приятно. Но профессиональная сфера все равно узкая. Если какая-то непонятная команда релизнет что-то за две недели до меня, всем все станет понятно. А публично кейс отработает пиар-отдел. Основы бизнес-коммуникаций для террористов. Наверняка в их сфере тоже есть нечто подобное. Публично за все ответственность берет ИГИЛ, но профессионалы все понимают. — Что тогда важно? — спросил Олег, и Сережа помотал головой — отвлекся. — В смысле? — Ты сказал, что корпоративный шпионаж затрагивает только неважные аспекты. Что тогда важно? Отличный вопрос для бизнес-коуча. Главное, чтобы перед освобождением не выкатили счет за тренинги. — Общая идея? — неуверенно сказал Сережа. — Составные части важны, но пока я понимаю, куда мы движемся, отдельные фичи можно заменять. — То есть важен ты. В интервью у Сережи спрашивали нечто подобное пару раз — как вы оцениваете ваш личный вклад в самую популярную социальную сеть СНГ и все в таком духе. Сережа говорил про неоценимый труд коллег, про огромных профессионалов своего дела, с которыми ему посчастливилось пересечься. Стеснительно улыбался — если я в чем и профи, так это в создании команды. Всегда ждал услышать в ответ — ну чего вы кокетничаете, Сергей Викторович, вас знает вся страна, а ваших коллег — пара тысяч людей из индустрии. — Можно сказать и так. Без меня Вместе не развалится, конечно, но вектор развития изменится. Это нормально, но… Я бы этого увидеть не хотел — повисло в воздухе невысказанное. Олег снова хмыкнул и замолчал, теперь уже до пересменки. Сережа гадал, к чему был этот смешок — а в следующую смену Олег достал из кармана телефон. — Хочешь посмотреть новости про Вместе? Сережа тогда чуть не свалился с кровати. Он потерял счет дням, проведенным в плену — вроде бы девятнадцать, а вроде бы бесконечность. Без календаря с задачами, без утренних будильников и вечерних напоминаний о важности режима, без фитнес-трекера и счетчика калорий время текло странно. От детдома до поста генерального директора Вместе — везде его сопровождало расписание. Бесцельные дни в плену растекались, теряли форму, времени не существовало вообще, только конкретные категории — темно, светло, что-то среднее. Часов ни у кого не было, гаджетов тоже. А тут — телефон. Да Сережа был бы рад его просто так подержать в руках, выключенным. Олег кинул телефон Сереже в руки, сам пересел поближе. — Держи так, чтобы я экран видел. И он без симки, так что можешь не строчить сообщения.  Серёжа мог придумать пару способов выйти на связь и без симки, но вопрос был в другом — зачем обострять ситуацию, ничего в ней толком не понимая? Так что Серёжа залез в скачанные видео, открыл первое и единственное. Понадеялся, что будет что-то интересное —  новостной блок, где расскажут что-нибудь не только про Вместе, или, может быть, нормальная аналитика от блогера, который умеет смотреть по сторонам, а не вцепляться в какой-нибудь факт и трепать его до неузнанности. Но Олег нашел ему какого-то разоблачителя, который двадцать минут объяснял, что Разумовский сам организовал свое похищение, чтобы поднять медийность, и чудесным спасением планирует прогревать аудиторию перед сливом ключей шифрования ФСБ. Сережа все равно посмотрел видео полностью, хотя к концу ощутимо начало подташнивать - отвык от такой манеры повествования. Слишком много эмоций, ни одного факта - впрочем, у него были повышенные требования к фактологической базе. Сидя где-то в Сирии в наручниках, не получалось поверить, что он главный злодей во всей этой истории. — Чушь, — фыркнул Сережа на последней секунде, хотя стоило бы сказать — ого, как интересно, а ведь есть в его размышлениях доля логики, а давай посмотрим его другие расследования. Приоткрыть себе окно в мир, пусть и с видом на идиотов. Но Олег — удивительно — не обиделся. Коротко засмеялся, показав на мгновение зубы, аккуратно забрал из рук Сережи телефон. — Конечно, чушь. Просто показалось забавным. — Что именно? Олег пожал плечами. — То, как тебя представляют. Каким-то карикатурным злодеем. А какой я на самом деле, хотел спросить Сережа. — Забей. Никак они меня не представляют. Снимают горячий материал, чтобы собирать просмотры. Они кого угодно могли бы в этот сюжет сунуть, людям просто нравятся теории заговора, — и добавил после короткой паузы, — и не нравится неизвестность. Уж он-то, сидящий в плену непонятно у кого, знал о неизвестности побольше многих. Олег, очевидно, тоже почувствовал двусмысленность. — А тебе нравится? Об отношении Сергея Разумовского к неизвестности могли бы многое рассказать его подчиненные, которым перед релизами контрольные созвоны начинали сниться в страшных снах. — Я просто не люблю, когда слишком все усложняют. И когда люди начинают заниматься выдумыванием теорий, вместо того чтобы искать правду. Олег поднял брови — кажется, с насмешкой. Может, Сережа сейчас унизил его любимую теорию заговора. — Ну смотри, взять хотя бы химтрейлы — ты же в курсе про химтрейлы? — быстро спросил Сережа и продолжил, едва дождавшись кивка. — Есть факты, которые объясняют следы в небе, и если опираться на них, никакого заговора правительства найти не получится. А если начать придумывать двойные толкования и бесконечно фантазировать… — А если тебе просто недоступны другие факты? — Если исходить из того, чего у нас нет, можно придумать что угодно. — У тебя просто слишком однозначный пример. Давай возьмем посложнее. Идет война, совершено преступление, обе стороны обвиняют друг друга. Как понять, кто прав? Разговор сворачивал куда-то не туда. — Изучить место преступления, — твердо сказал Сережа. — Собрать доказательства. — По месту преступления отработала артиллерия, там ничего не осталось. Из доказательств — только показания свидетелей. — Значит, допросить свидетелей. — Ну, никто из них вроде не врет.  Можем, конечно, надавить. Сережа представил, что может скрываться за этим словом. — То есть мы доверяем показаниям, данным под пытками? — Зачем так сразу? Сначала поговорим. — Поугрожаем, ты имеешь в виду? И человек испугается за свою жизнь и скажет тебе, что угодно. — Предположим. Два свидетеля говорят то, что две стороны хотят услышать. Кому мы верим в итоге? — Никому, — слишком резко сказал Сережа. — Возвращаемся к доказательствам, не может быть, чтобы не осталось ничего. Что-то косвенное, какие-то съемки, какое-то… что мы вообще обсуждаем? Обстрел? Убийства? — Да что угодно. Косвенных в таких случаях дохрена, только они помогают обеим сторонам. — Ладно. Предположим, у нас абстрактная ситуация, в которой показания двух свидетелей одинаково достоверны, и доказательства, которые распределены поровну. Как часто такое случается, кстати? — Сплошь и рядом. Только я бы сказал — одинаково недостоверные показания и одинаково херовые доказательства. — Предположим, — упрямо повторил Сережа. — И к чему ты хочешь привести? Кто бы мог подумать, что дурацкое видео заставит Олега разговориться. — К вопросу о неизвестности, — Олег снова коротко хохотнул. — Что лучше в такой ситуации — фантазировать на основе имеющихся скудных фактов или смириться с тем, что правду мы не узнаем? — Мы же о преступлении говорим. — Ну. — Мы в любом случае не можем оставить его… просто так. — Почему нет? Позволим обеим сторонам иметь свою правду и спокойно заживем дальше. Желание спорить потухло так же быстро, как и разгорелось. — Ты правда так считаешь? — вяло сказал Сережа. Подумал — что бы он не ответил, мне плевать. За неполные три недели исчезла и без того недоразвитая привычка к долгим беседам. Олег смотрел на него некоторое время молча, кажется, даже не моргал. — Возможность не выбирать может быть очень приятной, — наконец сухо обронил он, и за тот день они больше не сказали друг другу не слова.  Ночью Сережа думал — ну конечно, он наемник, за него выбор делают другие, а он просто подчиняется приказам. Наверное, ему нравится иногда отойти в сторону и сказать — да пошли вы к черту, разбирайтесь сами, а я отвернусь и поживу свою жизнь. Наверное, он успел навидаться такого, что уже и не испытывает острого тянущего чувства при виде несправедливости. Что для него вообще несправедливость? Круглыми сутками следить за болтливым похищенным миллионером? Может, он хотел бы устраивать революции, а занимается вот этим. Но еще через пару дней Олег принес ему очередное видео, точно так же скачанное на телефон без сети. В этот раз — почти часовое, про предполагаемые связи Разумовского со спецслужбами. И снова оказалась чушь, хотя можно было бы сделать правдоподобно — все равно ведь в публичное поле долетали попытки Сережи отказываться от интересных предложений и бороться со все новыми законопроектами, которые как будто специально писались под ограничение Вместе. Когда-то Сережа открыто выступал против цензуры и не стеснялся комментировать такие законы, связывая их со своей соцсетью — а потом вышла достаточно убедительная заказуха с сюжетом про детское порно, распространяемое через Вместе, и про миллиарды, которые крутятся в подобном бизнесе. Никто, конечно, не говорил напрямую, что основатель соцсети имеет с этого свой процент и не заинтересован в отслеживании педофилов… зато порезвились комментаторы. Притянули даже спонсорство детских домов — мол, не только получает долю, но и поддерживает кормовую базу. От воспоминаний о той истории Сережу до сих пор начинало тошнить. Юридический отдел тогда чуть ли не наизнанку вывернулся. И все равно — иногда оставалось ощущение, что всю грязь так и не получилось отмыть. А этот блогер как будто только открыл для себя интернет и не слышал про скандалы с Разумовским, так что выдумывал на ходу — притянул какого-то мужика, которого посадили за донаты запрещенным организациям. Очевидно, что про донаты ФСБ узнала после слива переписок, и то, что в материалах дела никаких переписок не было, роли не играло — откуда еще они могли получить информацию? Сережа чуть было не полез в комментарии, чтобы спросить — что насчет истории банковских переводов? Хорошо, что комментариев не было. Под конец видео Сережа растекся по кровати, почти забыв, где находится — только остывшей пиццы под рукой не хватало для совсем домашней обстановки. Олег тоже расслабился, отставил автомат к стене. Сережа не обольщался — Олег выглядел как человек, который может сломать шею голыми руками. И дело даже не в силе было. Просто иногда Сережа ловил его взгляд и ежился. Казалось, что Олег посреди дружеской беседы может, не меняя тона, взяться за оружие и прошить его очередью насквозь. Интересно, как эта постоянная готовность убивать ощущалась изнутри? Сережа снова сказал, что чушь, ни слова правды, потрясающе низкий уровень дискуссии, это свежее видео? Какая-то хроника разложения ютуба, а не контент. Олег снова засмеялся. Кажется, его просто веселили Сережины вспышки гнева. — Человек опирается на факты, — насмешливо бросил он. — Нет, ну если под достоверными фактами ты имел в виду такую чепуху… Чепуха оказалась и в следующий раз, в видео про то, что Сергей Разумовский своей помощью Сирии прикрывает спонсирование недружественных формирований. На заставке красовалась крупная надпись “ЛУЧШИЙ ДРУГ КУРДСКИХ БОЕВИКОВ?”, и Сережа сначала вздрогнул — а что, если действительно накопали что-то? Но вышла пустышка — неопрятный мужик только что не плевался в камеру, объясняя, что если Разумовский этнический либерал и пятая колонна, то значит, он будет выступать за сепаратистов и против народно избранного президента, который почти два десятилетия удерживает страну от распада. Аналитика по форме черепа и по слухам о личной жизни. — И опять чушь, — довольно сказал Сережа. — Принеси в следующий раз что-нибудь поинтереснее, невозможно уже на буйные фантазии смотреть. Но Олег в этот раз не спешил поддакивать — смотрел, наклонив голову, и улыбка у него была странная. Как будто он знал что-то, скрытое от Сережи. — А мне кажется, интересно получилось, — протянул он наконец. — В смысле? — Реакция у тебя интересная. С этим-то дурачком все понятно. — Что значит — интересная реакция? — медленно спросил Серёжа, уже понимая, к чему все идёт, что он прокололся, что Олег понял что-то, а может, видел более убедительные расследования и теперь издевается. Он же вне информационного поля уже почти три недели. Может быть, за это время его превратили в главного террориста современности. Какое там спонсорство. Глава запрещённой организации, не меньше. — Ты расслабился только под конец. А в предыдущие разы почти не напрягался. Помнишь, как ты сказал, что они снимают вообще не про тебя? И что изменилось сейчас? Серёжа представил бесконечный разговор с оправданиями — да тебе показалось, да у меня просто настроение такое, меня просто задели наезды на личность, вот и все. Какое-то унизительное заметание мусора под ковер, как на пресс-конференциях, когда по отрепетированному шаблону отрабатываешь негатив. Где ещё можно говорить честно, если не в плену? — Ты знаешь, что я даже гуманитарку не могу отправить, кому хочу? — после недолгой паузы сказал Серёжа. — И дело не в том, что я пользуюсь государственными ресурсами. Нет, я готов был оплачивать рейсы, оплачивать транспорт, платить людям на местах. Все из моего кармана, только без флагов и без благодарностей в камеру. Это же пиздец, как будто не людям помогаешь, а кусок рекламного бюджета осваиваешь.  — А хочется, чтобы левая рука не знала, что делает правая? В голосе Олега Серёже почему-то почудилась насмешка. — Давай без библейской морали, я от нее далек, — огрызнулся он. — Если я репостну на свою страничку какой-нибудь сбор, его закроют через полчаса. Если я продолжу сюда ездить, наберётся ещё пачка спонсоров. Думаешь, я не в курсе, как работает медийность?  — Прямо продолжишь? Сережа внимательно посмотрел на Олега, пытался уловить издевку. — Не продолжу, — наконец сказал он, стараясь звучать как можно спокойнее. — Оставлю тебя без работы. Олег издал непонятный звук — то ли ухмыльнулся, то ли проворчал что-то недоверчиво. — Так что там с гуманитаркой? Прежде чем заговорить снова, Сережа подвигал браслет наручников по руке — чтобы расправить перевязку и чтобы еще раз напомнить себе, где он и что с ним. А то слишком уж увлекся. — Ничего. Сказали, что либо на их условиях, либо никак. Я съездил один раз, мне собрали кучу детей, они встали полукругом, на очень плохом русском рассказали, как любят Россию и благодарны русским. Все это под запись, естественно. Меня потом, правда, только со спины показывали — сказали, что в полевых условиях меня совершенно не любит камера. Это так изящно намекнули, что у меня лицо было кривое, и в следующий раз нужно стараться лучше. — Ну и как? Получилось? Интересно, а видел ли Олег репортажи про неоценимую помощь Разумовского сирийским гражданам? — Я сослался на то, что плохо переношу жаркий климат и предпочел бы помогать без личного присутствия. Договорились в итоге, что я смогу выбирать, на что пойдут деньги, чтобы вписываться в нашу благотворительную стратегию. А взамен я не лез во все… все, что здесь. Камеры, флаги, благодарности. Фильтрация нуждающихся. Олег молчал. Казалось, он давал Сереже возможность скомкать мысль и закончить разговор, не доходя до самого главного. Сережа прокашлялся. От долгой болтовни у него пересыхало горло, а лишней воды не давали. — Я вообще не знаю, чего ожидал. Ясно же, что есть политические интересы, что тут до сих пор война и никто не полезет в условно враждебные регионы. И все равно взбесился, когда узнал. Понимаешь, здесь вся страна в руинах, а на мои деньги кормят только тех, кто поддерживает президента. Ну и… — Ты стал искать выходы на оппозицию. В устах Олега это прозвучало слишком просто. Сначала Сережа вообще не понимал, что ищет — начал с международных благотворительных организаций, не скованных обязательствами перед режимами. Но почти все организации тогда не совались в Сирию из-за нового пакета санкций. Что-то более-менее делал только Красный Крест, но у него была такая репутация, что проще было в два раза больше денег давать через своих. Потом — через тех, кто ушел из страны, но искал способы по-прежнему помогать — Сережа познакомился с теми, кто был готов принять помощь. — Они сразу сказали, что часть денег пойдет не на гуманитарку, — просто сказал Сережа. — Я настаивал, конечно. До сих пор помню, что мне сказал переговорщик… — Что-то про то, что нет смысла кормить детей, если их нельзя защищать? Повисло тяжелое молчание. — Они все так рассуждают, — наконец добавил Олег. — Тут конфликты — или религиозные, или какие-нибудь вековые родовые споры. И все сводится к тому, что нужно разбомбить врага и зажить после этого спокойно. Ну и все, конечно же, понимают, что вокруг размышляют также. Так что им действительно не до кормежки детей. — Ты мне пытаешься намекнуть, что мои деньги шли на оружие? — Да я не намекаю, я вроде прямо говорю.  Сережа прикусил губу, чтобы не сказать лишнего — сейчас он жалел, что не воспользовался подходящей паузой пару минут назад. А Олег, как будто чувствуя его слабость, безжалостно продолжил: — Ты что думал, не на гуманитарку — это на бронежилеты и аптечки? Тут таким не заморачиваются, автоматы есть по числу бойцов — уже хорошо. Ты мне лучше скажи, кому хоть помогал? Курдам? Или нашел каких-нибудь джихадистов? — Я помогал мирным жителям, — тихо сказал Сережа. — Какие джихадисты, ты о чем? — Мы вроде уже выяснили, какие тут мирные жители. Без обид, но этот регион не очень подходит для людей с высокими моральными принципами. Ну да, моральные принципы — так про Сережу тоже говорили, когда не пытались покопаться в личной жизни или обвинить в работе на врагов страны. Молодой, не знающий жизни идиот, заигравшийся в мецената богач, кто-то сорит деньгами во французских Альпах, а ты изображаешь благотворителя и раздуваешь военный конфликт где-то на обочине мира. Смотри, к чему приводит твоя помощь. Смотри, что делается на твои деньги. — По большому счету, наплевать, кому ты тут помогал, — между тем сказал Олег. — В местной политике все равно нормальный человек не разберется. Есть люди, которым платят, чтобы они изображали осведомленность, вот они и ковыряются. Так что если захотят тебя прижать, быстро откопают каких-нибудь террористов, которым досталось денег из твоего кармана. Не думал, кстати, что тебя рано или поздно начнут шантажировать? — Думал. — И что надумал? Тишина ощущалась правильно, закончено. Олег как будто и не ждал ответа на вопрос — расслабился, смотрел куда-то в сторону. — Когда я оплачиваю еду и медицинскую помощь местным жителям, у государства остается больше денег, чтобы бороться с оппозицией, — сказал Сережа. Хотел звучать жестко, уверенно, и уже знал, что не вытянет, какая может быть жесткость, если сидишь в наручниках и думаешь, покормят ли вечером нормально или, как в последние несколько дней, только хлебом с сыром. — Я знаю это, Олег. Мне это сообщают каждый раз, когда я одобряю очередной денежный транш сюда. Везде, где открыты комментарии, начинают присылать доказательства преступлений режима. Вот это все, про пытки, про убийства мирных жителей, про геноцид. Если бы узнали, что и я оппозиции помогаю, ничего бы не изменилось. Просто объясняли бы в два раза больше, еще и про преступления борцов с режимом. Ну и рассказывали бы, как я подогреваю военный конфликт, спонсируя обе стороны. — Угу, настоящий варлорд, — насмешливо сказал Олег, все так же избегая прямого взгляда. — Не хватает только своего ЧВК. — Со своим ЧВК я бы точно шантажа не боялся. Снаружи доносились приглушенные крики — не надрывные вопли, как при опасности. Кто-то веселился — может, дети играли в мяч, или во что они здесь играют. Звуки спокойной жизни. — Ты, наверное, прав, — сказал Сережа, — что здесь все друг друга стоят, и все воюют со всеми. И ты точно прав, с высокими моральными принципами в благотворительности делать нечего. Даже не в регионе дело, я начинал с помощи детским домам в Ленобласти, там все то же самое. Масштаб поменьше, конечно. Здесь мои деньги пытаются использовать для покупки оружия, а там хотели оплачивать ими перестройку дач. Наверное, он сейчас скажет, что стоило остановиться на дачах, подумал Сережа, но Олег молчал, по его непроницаемому лицу было совершенно непонятно — то ли он решил переосмыслить свою жизнь, то ли пытался не засмеяться от Сережиной глупости. — Дачи и оружие никак не отменяют того, что кому-то нужна помощь, — сказал Сережа. — Можешь считать это моим моральным принципом. И когда все начинают друг друга резать, мирные жители никуда не исчезают. Даже если они поддерживают очередную резню. *** Наговорил все это, а потом ночью ворочался на кровати, не мог уснуть и думал — ну и зачем? Олег явно был из тех людей, которым не нравится, когда с ними спорят. Разве можно такого переубедить словами? Разве можно словами переубедить хоть кого-то? В переговорах подобного плана Серёжа никогда не был хорош — добиться своего помогали либо выгодные предложения, либо козыри в рукаве. Объясняешь человеку свой бизнес-план, просчитываешь выгоду до доллара, и человек решает, стоит ли оно того. А вот так, словами, размахивая своей моралью — какая для Олега в ней выгода? Какое УТП? Конец разговорам, думал Серёжа, уже засыпая. А он только начал привыкать. И вот, расслабился. Тут как в детстве — нечего высказывать свое мнение, если не хочешь огрести. Нужно помалкивать, нужно выживать. Весь следующий день с ним сидели дети. Галдели, говорили что-то своё, почти не обращали внимания на Серёжу. Звучало одно и то же слово — маркада, маркада. Может, какой-то город, думал Серёжа? Вряд ли. Местность при нем никогда не обсуждали. Он даже примерно не представлял, где находится.  Олег появился через сутки, пришел с завтраком. Серёжа молчал, не понимал, как следует себя вести, что от него ожидается. А Олег дождался, когда они останутся вдвоем в комнате, и вдруг присел на корточки. Серёжа лежал на кровати, и так их лица оказались рядом, можно было протянуть руки и коснуться. — Хочешь на воздух? — негромко сказал Олег. Серёжа от растерянности не мог пошевелиться, не мог вскочить и отползти подальше, чтобы разрушить этот странный, почти интимный момент. Лежал, руки неловко прижал к груди, смотрел на Олега — загар бледнее на верхней части лица, там, где лоб прикрывала кепка, редкие волосы над губами подстрижены неровно и кое-где начинают кудрявиться, на правом веке кожа странная — то ли морщина, то ли затянувшийся, почти незаметный шрам. — Душ же только вчера был, — наконец выдавил он. Олег мотнул головой. — Не в душ, просто на воздух. Проветриться. — Хочу. — Только сам понимаешь, на прогулку по округе я тебя не поведу. — Ладно. — Тогда два варианта — или я тебя во двор сажаю на пару часов, или скатаемся в пустыню.  — А когда? — Сейчас. Только если в пустыню, то это как обычно будет. Как обычно — это с мешком на голове и в багажнике? Как будто в первый раз. — Хочу в пустыню. Почти как джип-тур. *** На удивление, обошлись без багажника. Олег посадил его в машину, прижал плечо к спинке, как будто гвоздь забил. — Сиди ровно. Если будешь крутиться и мешать, пойдешь назад. Сам обошел машину, сел рядом — Серёжа почувствовал, как прогибается сиденье, как двигается рука по приборам. Он поедет на переднем, получается? Никакое это не “как обычно”. Олег вел ровно, быстрее, чем раньше — или просто в багажнике скорость ощущалась по-другому. В какой-то момент за шумом двигателя Серёжа услышал, что Олег еле слышно напевает что-то себе под нос и, кажется, даже постукивает по рулю в такт.  — Что ты поешь? — Это местное, — коротко ответил Олег и после паузы запел чуть громче. Серёжа пытался разбирать знакомые слова, но быстро сдался и расслабился, сам начал стучать по коленке, пытаясь поймать медленный, тягучий ритм. Ехали долго, не меньше часа. В конце концов Сережа задремал, убаюканный темнотой, мерно взрыкивающим двигателем и негромким, неожиданно мягким голосом Олега. А когда очнулся, машина шла уже иначе — с натугой, то и дело заваливаясь в сторону. Даже привалившись к двери, не касаясь Олега ни плечом, ни коленом, Сережа мог почувствовать, с какой силой тот выворачивал руль. — Все нормально? После сна в горле пересохло, и вышли не слова, а какой-то придушенный писк. — Сошли с дороги. Почти на месте. Торможение тоже ощущалось, не как обычно — как будто у машины закончились силы прорываться сквозь пески и она замерла, глухо выдохнув. Сережа приготовился к привычному — что откроют дверь с его стороны, подхватят под локоть, потащат куда-то — но Олег вместо этого одним движением стянул мешок. — Руки. Щелкнул замок, Олег бросил наручники вместе с ключом на торпеду. Сережа потер запястья, не понимая, что делать дальше, зачем эта неожиданная свобода. — Только без херни, — Олег перегнулся через него к ручке двери. — Вылезай давай. Сережа кое-как вывалился наружу — под ногами захрустело — огляделся. Почему-то он думал, что увидит совсем другую пустыню — небо и песок, барханы до горизонта, ветер гонит волны, как по морю. А они затормозили в большой ложбине между холмами, покрытыми ржаво-бурыми пятнами травы. Из-за вершин холмов поднимался черный дым — как и тогда, в окрестностях Дамаска, в последние Сережины минуты на свободе. И пахло точно так же, гарью и сухостью. — Пустыня, — то ли спросил, то ли констатировал Сережа. Сделал несколько шагов вперед, от машины. Под ногами скрипели мелкие камешки. Земля казалась мертвой, высушенной начисто, но сквозь камни и песок пробивалась жесткая, стелющаяся понизу трава, а чуть дальше, где ложбина превращалась в холмы, начинал расти кустарник — кривые, разлапистые ветви без листьев. — Развлекайся, — бросил Олег сзади. Сережа оглянулся через плечо — прислонившись к капоту, он щелкал зажигалкой, пытаясь прикурить. Тишина стояла такая, что щелчки вязли в ней, тонули, как крохотные камушки, брошенные в воду. Круги расходятся — а потом снова гладь. За машиной виднелся след от колес — тоже скоро исчезнет, подумал Сережа. Олег уедет, и не останется ни звуков, ни следов. Все поглотит пустыня. Сережа дураком не был. — Не договорились, да? — тихо сказал он, и тут же заговорил громче, быстрее, чтобы Олегу не пришлось отвечать на вопрос, чтобы не пришлось выслушивать нелепую ложь в последние секунды, — Я все понимаю, правда, спасибо, что не во дворе, спасибо, что вообще дал выбрать, что сюда привез, здесь красиво, — перевел взгляд на затянутое серой дымкой небо и запнулся, не было тут ничего красивого, кроме искривленной, высушенной жизни трав и кустарников посреди бесконечных выпаленных холмов, и даже такой жизни он сейчас был готов позавидовать, потому что она останется — и он останется рядом с ней. — Не тяни уже, ладно? Раз я все понял… Ему бы растянуть отведенные минуты, запихать куда подальше понимание и наслаждаться тем, что дают. — На меня посмотри, — выдержав бесконечную паузу, сказал Олег. Зачем? Чтобы получить пулю в лоб? Или Олег справится голыми руками? Не нравится нападать со спины на безоружного? — Эй. Дымка на горизонте расходилась, открывая нежное, прозрачно-голубое небо. Олег наконец-то справился с зажигалкой, курил мелкими затяжками, не замечая, что пепел летит ему на рубашку, видневшуюся под распахнутой курткой. Жарко было так, что лоб мгновенно покрывался потом — зачем ему куртка, зачем рубашка, зачем столько слоев одежды? Сережа чуть ли не заживо варился в легкой футболке и тонких штанах. — Я тебя не за этим сюда привез, — сказал Олег. Сереже показалось, что сжимающие сигарету пальцы чуть дрожали — может, он пытался справиться со смехом. — И если вдруг что — я не стал бы играть, а сказал бы сразу. Возможность жить дальше Сережа принял так же легко, как минуту назад принял осознание скорой смерти. Мимолетно подумал — это плен, наверное, выхолощил меня, лишил простых способностей бояться смерти и радоваться жизни. Разве я человек теперь? — А можно и мне..? — кивком Сережа указал на сигарету. Олег посмотрел на него странно, затянулся сильнее, чем раньше, и неожиданно протянул руку с сигаретой Сереже. — На. Последняя. — Не надо, если последняя… — На, — коротко повторил Олег, и Сережа покорно принял эту злосчастную сигарету, на мгновение прикоснувшись к заскорузлым, черным от грязи пальцам. Зажал фильтр зубами — не курил два года, а обычные сигареты еще дольше, лет пять назад перешел на электронки. От резкого дыма заслезились глаза. Сережа пытался сдержать кашель, думая, что Олег начнет ругаться — зачем выпрашивал сигарету, если курить не умеешь? Но Олег, не обращая внимания на Сережу, шарил на заднем сиденье машины и наконец, разогнувшись, кинул скомканный клетчатый платок. — Голову прикрой, — бросил он. — А то скоро срубит. В нелепо намотанной арафатке Сережа почему-то стал чувствовать себя свободнее — разулся, повинуясь вспыхшему вдруг желанию, сделал несколько кругов вокруг машины, с наслаждением наступая на горячий, колкий песок, сминая пятками траву. Иногда искоса поглядывал на Олега — может, все-таки играет? Но Олег тоже отдыхал — прислонившись к машине, он смотрел куда-то вдаль, на горизонт, и его скрещенные на груди руки казались совершенно расслабленными. Впрочем, чего ему было опасаться? Что Сережа решит побежать к холмам? Или что нападет, рискуя одержать победу и остаться в одиночестве посреди пустыни? Наконец Сережа устал, плюхнулся на землю. Жар теперь расходился по всему телу, и кости приятно ломило.  — Если будешь сидеть, сиди в тени, — вдруг подал голос Олег. — Вон, под машиной. — Ммм, — протянул Сережа, блаженно жмурясь и вытягиваясь. Зачем ему было в тень? Солнце пекло так хорошо, что хотелось совсем стянуть футболку и, может быть, закатать штанины. — В тень пересядь, говорю. Тут палит, ты сам не заметишь, как сгоришь. — Так в этом и смысл, — пробормотал Сережа. — Хочу загар. — Загар — это в солярии, — насмешливо сказал Олег. — Тут ты сгоришь до волдырей, и никакими санскринами не намажешься. Будешь ведь ныть потом. От жары Сережу расслабило, он лениво перебирал пальцами землю, медленно думал — в сущности, Олег прав, стоило бы сесть в тень, он почти месяц не видел солнца, да и до этого нечасто выбирался на пляжи, только в поездках в Европу несколько раз оказывался на Средиземном море, но так, проездом, всегда не больше, чем на полчаса — скорее ставил галочку, что увидел море, чем отдыхал по-настоящему, очередной детдомовский гештальт… Какого черта вообще? — Во-первых, — ясно сказал он, поднимаясь, — с чего ты взял, что я буду ныть? Я взрослый мужик, мне почти тридцать лет, ты другого слова выбрать не мог? Во-вторых, ты думаешь, я никогда не обгорал? Я вырос в детдоме, там за ожоги еще и прилетало, а мы летом целыми днями болтались на улице, и потом прятали облезающую кожу. И никто не ныл, все понимали, что будет после солнца. Так что если я в десять лет справлялся с загаром, то и в тридцать как-нибудь разберусь. Теперь придется лежать на солнце до конца, из чистого упрямства. Взрослый мужик, как же. Опять полез спорить, доказывать непонятно что. Олег все так же смотрел на горизонт, только теперь вполне явно улыбался. — Если регулярно сгорал, то знаешь, что потом еще температура пару дней будет, такое себе удовольствие, — сказал он, не насмешливо, как показалось Сереже сгоряча, вполне себе мягко. — А с нашим душем ты будешь с себя кожу еще пару месяцев счесывать. В детдоме-то небось каждый день мылся? А тут с ума сойдешь. Сережа повалялся еще немного, просто чтобы оставить за собой последнее слово, и переполз в тень от машины. Там было тяжелее — от дверей тянуло жаром раскаленного металла, и даже привалиться нельзя было, прикосновения обжигали. — Я знаю, что ты из детдома, — сказал Олег, едва Сережа пересел ближе к нему. — Не дуйся. — Да я не… — Я сам в детдоме вырос, понимаю, какое у тебя было детство. Сережа замер, боясь пошевелиться. Вот этот человек, который не хотел говорить про любимые музеи и последние понравившиеся фильмы, сейчас так просто рассказал что-то о себе? Неужели все-таки казнь с затянувшимся вступлением? — А ты… с рождения? — наконец несмело спросил он. — Или уже большим попал? — Большим, в тринадцать. И замолчал, не стал уточнять дальше, что произошло. — А я всю жизнь… сколько себя помню. У Сережи кружилась голова. Как будто только сейчас пришла мысль — светлоглазый боевик, державший его в плену, когда-то был ребенком, ему было двенадцать, и он жил со своей семьей, ему исполнилось тринадцать, и случилось что-то страшное, а потом — как темный водоворот подхватил, и вот он здесь, смотрит на небо чужой страны, а за плечами у него жизнь, превратившая из ребенка в боевика, из злого тринадцатилетнего сироты в спокойного взрослого, похожего на готовый к бою автомат. — Ммм, — протянул Олег. — Ну, тоже несладко. Хотя я в детстве думал, что лучше так. Когда ничего не помнишь. — А я думал, что лучше, когда помнишь что-то хорошее. Стоило бы воспользоваться моментом этой неожиданной откровенности, попробовать задавать вопросы, но Сережа не стал говорить дальше — привалился к машине, переждал вспышку боли от нагревшегося металла и расслабился, провалился в приятную, свободную от лишних мыслей дрему. *** Обратно поехали через пару часов, когда солнце начало клониться к горизонту. Сережа снова сидел на переднем сиденье, со скованными руками перед собой, Олег снова напевал на арабском. Как выходили из машины, Сережа не помнил — по дороге он уснул от усталости и избытка впечатлений и, наверное, не проснулся до конца — когда он окончательно пришел в себя, то уже лежал на кровати в своей комнате, пристегнутый к изголовью, как обычно, а на стуле сидел местный парнишка и звучно похрапывал. Все следующие дни Сережа фиксировал увиденное — рваную линию холмов, лапы сухого кустарника, стелющуюся по земле траву, расходящийся туман на небе и черный дым над горизонтом. Когда Олег заступил к нему на смену, с любопытством посмотрел рисунки, хотя раньше особо не интересовался. — Знаешь, что это? — ткнул он пальцем на последнее изображение, с дымом. — Местные нефть воруют. Сливают из бензопровода, потом пережигают, получается дерьмовая солярка. Зато почти бесплатно. По армии недавно прошел приказ их на месте расстреливать, но к здешним трубам армия не суется. — Я такое рядом с Дамаском видел. — Из Дамаска войска лишний раз тоже не вылезают. Им в городе нормально. Ничего, рано или поздно наши озаботятся финансовыми потерями, прикроют дешевое топливо. — Наши — в смысле русские? — Ну да. Чем еще заниматься нефтяной державе, как не охраной нефти. — Ты же говорил, что татарин, — не удержался Сережа, и Олег засмеялся, сверкнул зубами. — Знаешь поговорку? Где татарин нефть найдет, русскому делать нечего. — Ты сам это только что придумал. — Хочешь, на татарском повторю? Они даже не разговаривали — так, перебрасывались короткими фразами. Сережа вернулся к альбому, начал набрасывать контур машины. — Слушай, — спросил он, вдруг вспомнив начало их поездки. — А почему тут дороги нормальные? Здесь же наверняка захолустье, но ты ровно вел. А до этого, когда меня перевозили, сплошные выбоины были. — Выбоины? — Ну да. Машина в все стороны виляла, у меня с последнего раза синяки до сих пор не сошли. — А, это, — неожиданно развеселился Олег, заулыбался. — Это не выбоины. Это подозрительные места на дорогах объезжали. А что тебя болтало, так есть у нас один… водитель, ему под каждым камнем мина чудится. Мина под каждым камнем, значит. — А здесь не бывает мин? — Почему? Везде бывает. Тут вся страна как огромное минное поле, после игиловцев вообще годами можно расчищать. — Но ты не объезжал ничего, — медленно сказал Сережа. Начинал догадываться, что услышит — и не хотел этого слышать никогда. Олег пожал плечами. — А смысл их объезжать? На дорогах стоят тээмки, там килограмм двести-триста нужно, чтобы сработало, они же на танки рассчитаны. На такой машине, как вчера, да еще и вдвоем, их на скорости проскакивать можно. — То есть ты прямо по минам ехал? — Ну да, — просто сказал Олег, как будто про погоду говорил. — Говорю же, они не срабатывают. Зря Сережа переживал, что слишком легко отнесся к мысли о скорой смерти. Слова еще не до конца уложились у него в голове, крутились обрывками — а по телу уже пробежала судорога и руки затряслись так, что карандаш выпал из пальцев. Он боялся вчера, что Олег везет его на расстрел — а сколько раз до этого он мог взлететь на воздух? Вместе с Олегом, конечно. Как будто от этого должно стать легче. — Ты ебанутый? — громко и четко сказал он, не заботясь, что за стеной могут услышать голос и распознать русскую речь. — Никогда не думал, что если так хочется подохнуть, то можно сходить к психологу? Страх ощущался, как щекотка внутри горла, скребущиеся по позвоночнику пальцы. Чего уже бояться? Сейчас он не в машине, он под защитой стен, и даже когда бомбят, бомбят далеко, по соседним секторам. Никаких больше… как Олег сказал? Тэ-эмок? Пальцы ползли по горлу выше, выше, сжимая под самой челюстью, выдавливая воздух. — Здесь-то психологи на каждом шагу, — насмешливо сказал Олег. — Не думал съездить куда-то, где они есть? Если придется говорить еще что-то, я разревусь, подумал Сережа. Либо так — либо гортань сожмет намертво и я задохнусь. Так выглядит смерть от страха? — Ладно, давай по-простому. Олег подвинул стул ближе, так, что теперь ему приходилось упираться коленями в жесткую Сережину койку. Сережа наблюдал за ним очень внимательно, пытался найти в его лице что-то, говорящее о неестественной тяге к смерти или хотя бы о равнодушном ее принятии. — Смотри. Вот машина едет, видит посреди дороги какой-то камень. Может, действительно камень, может, так мину замаскировали. Что делаем? Можно остановиться и проверить, если никуда не торопимся. Через пятьсот метров еще такая же будет, тоже остановимся. Короче, к месту назначения прибудем завтра, и то если по дороге будут сплошь пустышки и не придется ковыряться. Это если очень повезет. Еще повезет, если дадут спокойно посмотреть, а не начнут херачить издалека. Страх продолжал царапать изнутри. Сережа пожал плечами, поежился — суставы свело, как при ознобе. — Во… вопрос в скорости, значит? Доехать вовремя с риском не доехать вообще? — Еще раз смотри. Я же не говорю, что это единственный вариант. Можно объехать, тогда и закладка следующим останется, и если вдруг засада сидит, они не спалятся, им нет смысла по машине стрелять. Объезжаем, да? Как какой камень видим, сразу на обочину. Шура у нас мастер такой херни, ему на гражданке тяжело будет, там-то руль надо прямо держать, а он не умеет. — Значит, объезжаем, — тихо сказал Сережа. Не было в Олеге никакой тяги к смерти, даже отблеска — даже раньше, когда все их общение ограничивалось короткими командами на английском. А сейчас он как никогда хорошо видел, какое у Олега ясное, подвижное лицо, как быстро и живо двигаются его глаза, как растягиваются в улыбке обычно плотно сжатые, сухие губы. Неужели он — и будет искать смерти? — Объезжаем, — эхом повторил Олег. — Только дорогу минировали фатимиды. Они знаешь, что любят делать? Кидают на видном месте обманку, не растрачивают ресурсы. Потом по обочинам уже настоящие мины ставят. Иногда на несколько десятков метров по сторонам минируют. А при маневре ты скорость сбрасываешь, и там уже точно срабатывает, как надо. А если мы вылезем и пойдем проверять, что там на дороге, тоже может не повезти, если от духов что-то осталось. Они на пехоту ловушки делают, оставляют такие крохотные пластинки, которые ты в жизни не разглядишь. Наступишь — и привет. Поедешь дальше по кускам на капоте. — Получается, решения нет, — произнес Сережа. Страх отступал. На его место приходило новое, непонятное пока чувство, которое, наверное, и помогало Олегу без трепета направлять машину прямо на что-то, что могло оказаться миной. — Да решений полно. Просто они не всегда помогают. Тут как на гражданке, в общем-то. Прикроешь жопу со всех сторон, пойдешь за хлебом и умрешь, потому что тебе на голову сосулька свалится. Бывает же такое? Сережа кивнул. Что ему еще оставалось? — Я тебе так скажу, — произнес Олег, — если хорошо свое дело знаешь, тут бояться нечего. Может, конечно, не повезти. Помню, мы как-то тремя машинами ехали, две проехали по ровному месту, а третья рванула. Или наоборот, повезет. Мой приятель однажды с отрядом под обстрел попал, и с первого же раза влетело четко по ним. Весь отряд полег, а этого только посекло. Так он до эвакуации огонь продолжал вести, чтобы духи не поняли, куда нужно повторно зарядить. Потом еще жаловался, что в лицо прилетело. Он планировал на гражданке все шрамы татуировками забить, типа новую жизнь начать, а на лице вроде как бить несерьезно.  — Вопрос везения, — сказал Сережа, и сам не узнал свой голос. — Все рано или поздно умрут, — ответил Олег с таким видом, как будто только что открыл главный закон мироздания. *** Ночью, уже привычно лежа без сна и разглядывая потолок, Сережа вдруг совершенно ясно понял, что он умрет здесь. Здесь, в Сирии, от неудачно подвернувшейся под колесо мины или от неверно наведенного обстрела — по стечению обстоятельств, как-нибудь нелепо и неожиданно. Оказалось, что в Питере, на свободе, смерть была противоестественной и далекой — умирали все, но только не Сережа, и можно было с совершенной уверенностью повторять избитую цитату про то, что когда придет смерть, не будет меня. Здесь смерть ходила между людьми, дышала в затылок, прикасалась, оставляя грязные, мокрые следы и сладкий дух гниения. По сравнению с этой вездесущей, всемогущей смертью жизнь казалась хрупкой и ненастоящей — если волосы на затылке шевелятся от гнилостного дыхания, как притвориться на мгновение, что его не существует? Если ты знаешь, что умрешь — как можно жить? Вот так, наверное, ощущается постоянное напряжение внутри Олега, думал Сережа. Сжатая пружина, готовность убивать — и вместе с тем готовность быть убитым. Днем и ночью, в любую секунду. Может быть, мы умрем вместе, думал Сережа. Если бы не он, я бы не оказался здесь. Если бы не я, его бы здесь не было. Наверное, это очередной выверт агонизирующего рассудка — вдруг посчитать, что ты и твой тюремщик здесь на равных условиях? Весь следующий день Сережа молчал. Олег то и дело косился на него неодобрительно, и даже пару раз сам бросал в пустоту короткие фразы. Сережа не отзывался. Для того, что он пытался выразить, не находилось слов. На исходе дня, когда пробивавшийся через ткань на окне свет начал тускнеть, Олег не выдержал. — Ну? Чего надумал? Сережа покачал головой. Олег не успокоился — поднялся, отставив автомат в сторону, но в этот раз стул двигать не стал. Сам сел на кровать к Сереже, и не на угол, а нормально, бесцеремонно толкнув в колено. — Говори давай. Что молчишь весь день? Что не так? И эта внезапная близость Олега вдруг расставила все по местам. Слов все так же не находилось, но Сережа теперь мыслил простыми категориями. Смерть была рядом, но рядом была и жизнь. Протяни руку, дотронься, возьми. Прикоснись к горящему внутри огню, запусти руку под ребра. Светлоглазый, подумал Сережа. Олег был светлоглазым, загорелым почти до черноты. Красивым, если подумать. Если представить его в том, другом мире, где Сережа уже вряд ли окажется. Там Серёжа подбирал бы слова бесконечно долго, боялся бы разрушить дружбу. А здесь — что? Убить он его не убьет, покалечит тоже вряд ли. Разрушится ли то странное, что было между ними — подобие приятельства между заковыванием в наручники и выводом в туалет за шиворот? — Олег. — Ну. — Хочешь переспать со мной? Даже не соприкасаясь, даже с другого конца койки Сережа почувствовал, как Олег закаменел. Глаза поднимать было страшно, смотреть в покрывало было страшно — зачем сказал, как вообще такое могло прийти в голову, а если все-таки изобьет? И страшнее всего оказалось признаться самому себе, что боялся он не избиения — в боли не было ничего страшного, боль могла бы стать суррогатом того, чего он сейчас отчаянно хотел, еще одной гранью жизни. А чего боялся тогда? Презрения? Насмешки? Да что вообще его может теперь испугать? — Так, — наконец сказал Олег и замолчал снова. Тишина стояла такая, что можно было услышать рокот за окном — кто-то безуспешно пытался завести машину. Вместо слов изо рта выходили смятые звуки. Сережа всегда, когда волновался, начинал глотать буквы и терять слова. И сейчас непонятно было, что лучше — побороть все-таки волнение и объясниться нормально, или заткнуться уже окончательно?  Что тут вообще обсуждать? Опуститься на колени, расстегнуть штаны, взять в рот, а дальше — как Олегу захочется. Ни для одного из них это ведь не будет настоящим сексом, какой-то историей про удовольствие или, не дай бог, любовь. Олег пусть наслаждается властью, наслаждается очевидной визуализацией того, кто в этой комнате хозяин положения, а кто стоит на коленях; может быть, даже скорее всего, он будет представлять женщину — если закрыть глаза и не трогать Сережины щеки с трехдневной неряшливой щетиной, должно прокатить. А Сереже достанется кусочек живого, чего-то из прошлого. Как будто сон наяву. Опуститься на колени, расстегнуть штаны, взять в рот. Олег поймал его, когда Сережа уже почти сполз с кровати — перехватил за плечо, сжал до боли. Вот такое ему нравится? — Так, — повторил он. — Ну-ка притормози. Притормози? Сережа мог медленнее. Он вообще мог как угодно, если бы не грубая рука на плече. Поймать взгляд Олега все еще не хотелось — прикрыв глаза, Сережа наклонил голову, легко коснулся щекой пальцев. Щетина, конечно… а у Олега грязные руки с черной каймой вокруг ногтей, и моется он наверняка, как и Сережа, раз в три дня, а на презервативы можно было даже не рассчитывать, тут нормальную еду дают не каждый день, и как же Сереже на все это было наплевать. Он все-таки поднял голову — поплыл от того, что не получил ногой по ребрам, от мыслей об окружающей их грязи, от собственной готовности играть по любым правилам — и мгновенно стало еще хуже, потому что Олегу очевидно нравилось. Руку он не отвел, от щетины не морщился — пристально смотрел, и прозрачно-голубые глаза потемнели почти до черноты. Жесткая линия бровей казалась мягче, складка между ними разгладилась — так это он вечно хмурился, делал серьезное лицо, подумал Сережа, и тут же изнутри затопило такой хрупкой, щемящей нежностью, которой не было здесь места. Прекрати, хотелось сказать Сереже, ты все испортишь, не смотри так, как будто тебя все устраивает, как будто тебе нравлюсь — я. — Притормози, говорю, — повторил Олег, и вдруг, совершенно немыслимое, — Прекращай это. Что значит — прекращай? — Что значит — прекращай? Ты хочешь переспать со мной? — Нет. И отпихнул Сережину щеку от руки, сжал плечо сильнее, заставляя подняться обратно на кровать. — Почему — нет? — А непонятно?   Чушь, чепуха, невозможно, чтобы после того взгляда, после задержавшейся на плече руки Олег вдруг отказал — может быть, он не понял что-то? Может быть, Сережа не понял, вообразил себе смягчившийся лоб и потемневшие глаза, и все должно было случиться так, как планировалось изначально? — Я не предлагаю тебе ничего лишнего, слушай, — быстро заговорил Сережа, и уже было плевать, что там с проглоченными звуками, — Сделаем все, как ты хочешь, ты можешь вообще закрыть глаза, я буду молчать, могу не трогать, если не нравится… — Руки. Сережа протянул мгновенно — рефлекс уже выработался, так что Олег рот не успел закрыть, а наручники уже звякнули. Протянул, а потом подумал — значит, понравилось все-таки предложение не трогать, но Сереже не доверяет? Прикует к кровати, уткнет лицом в подушку, придавит всем телом. Не худший секс в жизни, если подумать. Руки он держал сведенными в запястьях, но не до конца — так, чтобы пролезли наручники, так, как делал дважды в день, иногда чаще. Держал секунду, другую — и уже понимал, что где-то ошибся, да что уж там — проебался. Олег сидел неподвижно, не пытался потянуться за ключом, дернуть за цепочку — хоть как-то воспользоваться предложенным. Зачем тогда..? — Вот поэтому, — сказал Олег. Поймать его взгляд у Сережи не получалось. — Я же тебя слушаюсь, — тихо сказал Сережа. Руки все еще держал перед собой, как дурак. Последний месяц все было просто — тебе приказывают, ты выполняешь. Не то чтобы Сережа отличался покладистым характером. Просто так было правильно для выживания. Окружающий мир диктовал свои условия. Олег ведь был частью этого мира. Олега должно было все устраивать. — Слушаешься, — неестественно ровно ответил Олег. — Рисуй давай. Через полчаса пришла пересменка, принесли ужин. Олег забрал тарелку, что-то коротко сказал ночному стражу. Тот бодро и привычно расцепил Сережины наручники, пристегнул к изголовью. Сережа засыпал тяжело, ощущая и инородность металла вокруг запястья, и неудобство позы, со вздернутой за голову рукой. В первые дни ощущалось так же, а потом он привык — запретил себе думать, что может быть иначе. Пытался провернуть тот же фокус с Олегом, убедить себя, что не было руки на щеке, расширившихся зрачков, смягчившегося взгляда. Был только Олег, сидевший у стены с автоматом, скрытые козырьком глаза, жесткая линия губ, скупые движения, резкий голос. Светлоглазый боевик.