Негде ставить крест

Естественно, Сережу дергали не по всем — приглашали записанных заранее, вежливо отсекали сумасшедших, остальным предлагали встроиться в расписание, а лучше — написать через форму обратной связи. Сережа был не депутатом, чтобы иметь приемные часы. Если не брать в расчет сумасшедших, вживую, как правило, рвались пообщаться разномастные силовики. Про человека от Николая Гольдмана сообщили. Тем более, что вел он себя нормально — предъявил паспорт, согласился посидеть в зоне ожидания у ресепшена. О цели визита ответил уклончиво — Сергей Викторович должен быть в курсе. С такими заходами, наверное, бандиты раньше появлялись на пороге развивающегося бизнеса. Сережа смотрел камеры, перескакивал с изображения на изображение — нормальный вид был с трех. На бандита не похож, на боевика не похож, на охранника не похож. Черная майка, серая джинсовка, черные джинсы, короткие волосы, но не под машинку — ничего не напоминает о службе в армии. Вблизи — Сережа знал это точно — не добавится никаких деталей. Нулевое высказывание. Запросил у ресепшена паспорт гостя и не сдержал смешок — от Николая Гольдмана к нему заявился Трофим Волегов. Серёжа не сомневался, что паспорт можно пробить и не обнаружить ничего подозрительного. У него собралась целая коллекция документов — личное дело Олега Волкова из Минобороны, скан паспорта Марка Беглова, пермит для пересечения ливано-сирийской границы Башира Харири, билеты на самолет, ещё какие-то водительские права — на фоне всего остального они смотрелись почти несерьезно. Теперь туда полетел ещё один паспорт. Интересно, как он возит с собой эту коллекцию личностей? В специальной папке с отдельным отделением для каждой? Серёжа ответил — пусть ждёт, я занят. Полез в почту, чего вообще-то сам не делал уже очень давно, но на нормальные дела сейчас сил не хватило бы. Краем глаза смотрел в камеры — Олегу предложили пересесть подальше от прохода, принесли кофе. Он сказал что-то девушке с ресепшена, через пару минут поднялся, оставив недопитый кофе, подошел к ресепшену еще раз. Судя по тому, что сразу же уткнулся в телефон — спросил пароль от вайфая. Я же могу выпотрошить его телефон подчистую, подумал Сережа, и он это прекрасно знает. Я могу связаться со службой безопасности или, еще лучше — с той организацией, которая так настойчиво рекомендовала мне поездку в Сирию. Заодно посмотрю на их реакцию и узнаю, что им интересно — подчистить хвосты или отмазать своего. За год Сережа сменил семь психологов. Психиатр стабильно оставался один — женщина из военных госпиталей. Таблетки, направления на общеклинические тесты, обсуждения дальнейшей стратегии лечения, сухой голос, почти равнодушный взгляд. Психологи менялись — разные подходы, разный темп работы, не то чтобы кто-то из них был непрофессиональным, не за такие деньги — просто Сережу рано или поздно переклинивало. Да что вот этот понимает, думал он. Говорил себе — психолог и не должен понимать. Взгляд со стороны может быть полезен. Ты здесь не для того, чтобы услышать “Ну да, знакомая история, что-то похожее произошло со мной в две тысячи первом году в Казани”. Ты здесь лечишься. Нет, не так, ПТСР не лечится — ты здесь учишься жить по-новому. Пытаешься освоиться с перестроившимися нейронными связями. Все семь психологов в один голос бы сказали, что встречаться с державшим тебя в плену боевиком — плохая идея. Стоит разобрать вашу первую встречу после плена, раз уж она случилась, и ни в коем случае не инициировать вторую. Один или два сказали бы — если вам так хочется, создайте максимально контролируемую среду. Покажите ему — и в первую очередь себе — что прошлое осталось в прошлом. Вы владеете ситуацией, вы больше не подчиняетесь навязанным вам паттернам. Не давайте ему перехватить инициативу в разговоре, прерывайте беседу, как только почувствуете себя некомфортно. И обязательно задайте себе вопрос — для чего вам эта беседа? Пусть вокруг будут люди, пусть это будет бизнес-зона вашего офиса. Пусть рядом находится ваша охрана или хотя бы тревожная кнопка. Внутреннее чувство контроля над средой должно подкрепляться внешним. Вы хотите что-то услышать? Вам нужно что-то сказать? — Марго. — Чем вам помочь? Марго безмятежно улыбалась с экрана. Хорошо, что ее границы интереса можно было очертить парой команд. Никаких вопросов на подумать. — Вызов службы безопасности по кодовому слову активен? — Да, Сергей. Перед тем, как свернуть окна с камерами, Сережа еще раз посмотрел на Олега — тот сидел, не спеша листая что-то в телефоне, не показывал, что нервничает или торопится. Можно было бы оставить его вот так, подумал Сережа. Уехать домой, заночевать там, оставить распоряжение охране. Вот это по-настоящему контролируемая среда — назначить встречу и не явиться. — Отключи. Для чего вам это, Сергей? Вы уверены в том, что делаете? — Вы уверены? — с сомнением отозвалась Марго. — Для деактивации протокола безопасности мне потребуется ваше подтверждение. Сережа произнес кодовую фразу. Самостоятельно распоряжаться протоколами безопасности он мог только на своем этаже, для остальных бы потребовалось участие СБ. Правильно — мало ли что придумает неуравновешенный генеральный. Из потайного бара Сережа достал бутылку виски и два стакана. Ему пить было нельзя — лекарства не стыковались с алкоголем, после глотка шампанского на последней препати целый день ходил с ватной головой. Можно будет пригубить, сделать вид. Он подумает, что я пьяный, а я буду все держать под контролем. Даже если что-то пойдет не так, отключенный вызов СБ ему не поможет. Здесь камеры пишут изображение и звук, а потом анализируют в режиме реального времени. Одного крика хватит, чтобы примчалась охрана. Сережа задержался перед окном, на несколько мгновений замер, разглядывая лежащий у ног Петербург. Поначалу боялся надолго останавливать — вдруг триггернет сходством с другим городом, который Сереже однажды довелось рассматривать с высоты птичьего полета? Потом начал проводить там все больше и больше времени. Ждал — вдруг сменится картинка, и висящие слишком низко звезды поднимутся наверх, к плотному черному небу? Вдруг темнота расцветет трассирующими снарядами? Вдруг, приглядевшись, он увидит руины на месте знакомых с детства улиц? — Марго, деактивируй все протоколы безопасности в жилых помещениях на этом этаже. Обязательно проверь, чтобы отключились камеры. Полностью, и аналитика, и запись видео с аудио. Для таких новшеств потребовалось основательное подтверждение — кодовая фраза, еще одна кодовая фраза, скан лица. И все равно отчет о внеплановом отключении завтра ляжет на стол к начальнику службы безопасности. Можно заблокировать этаж, спуститься вниз, поговорить у ресепшена. Можно поехать домой. Можно выпить снотворного и лечь спать. “Пусть поднимется на мой этаж”, написал Сережа на ресепшен.  Для чего вам это, Сергей? *** Сережа встретил Олега со стаканом, вместо приветствия сразу передал ему второй. Сделав крохотный глоток, Олег медленно обвел взглядом комнату — от пустого стола до дивана, на котором Сережа ночевал уже два дня подряд — присаживался отдохнуть и отключался прямо в одежде. После плена стал быстрее уставать — привык к регулярному питанию и полноценному сну. Не спрашивая разрешения, Олег присел на край дивана, поставил стакан на пол. Сережа остался у стола, разглядывал его — и впрямь никаких деталей. Средний человек, можно легко представить хоть в бизнес-классе, хоть в пригородной электричке в час пик. И что ему говорить? Я посмотрел на тебя, я убедился, что ты настоящий человек из плоти и крови, здорово, что ты жив, а теперь проваливай? — Щи, кстати, были отвратительными. Олег моргнул. — Прости? — Ты расхваливал щи в посольстве. Ну, когда мы последний раз виделись. Говорил, что их весь Дамаск мечтает попробовать. Я их из-за тебя три раза заказал, между прочим. Три раза! Хотя с первой ложки было понятно, что их есть невозможно. Но я подумал — наверное, у меня просто настроение неподходящее для щей, нужно попробовать еще раз. После второго раза подумал, что повар неудачный, дождусь-ка я другой смены. Но нет, три тарелки, разные повара, и каждый раз какая-то дрянь. Они как будто грязной одеждой воняли. На секунду Сереже показалось, что Олег сейчас встанет и выйдет, не сказав ни слова — такой напряженной ощущалась повисшая тишина. Но секунда — и как будто лопнула струна, смягчились плотно сжатые губы. — Это проблема в специях. Повара в посольстве все с севера, у них есть какая-то любимая смесь, которую они суют во все блюда подряд. При жарке она нормальная, а в супах вот так раскрывается. За вычетом запаха нормальные же щи? — За вычетом? Ты как себе это представляешь? Предлагаешь ложкой выбрать из бульона специи и отложить на отдельную тарелку? — Да ладно, просто региональная особенность, нужно привыкнуть.  — К запаху грязной одежды от еды? — Это не самое худшее. Ты в местных забегаловках ел что-нибудь? Они все чудовищно пересаливают, потом воды не напьешься. А если попросишь посолить поменьше, еще и посмеются, что туристы привыкли есть всякую дрянь. Вот к соли действительно привыкнуть сложно. А запах — это ерунда. — Ты видел официальную версию моего освобождения? — быстро сказал Сережа. Как будто смол-ток про щи позволил вежливо перейти к главному. Олег снова взял в руки стакан виски, покрутил его на ладони. Выражение его лица стало задумчивым и даже немного растерянным — или Сереже это только казалось?  — Видел, — наконец сказал он. — Ты знал, что так будет? — Подозревал. Договорняки не очень нравятся общественности. — А почему… Сережа замолчал, не зная, как объяснить дальше. Почему не предупредил, что так будет, что мне не надо будет проводить бессонные часы, пытаясь отыскать тебя на кадрах с телами убитых боевиков? — Почему не сказал? — пришел на помощь Олег. — Я не мастер политической аналитики. Зачем мне было вываливать на тебя свои догадки? Да я и не был тем, с кем делятся мыслями, подумал Сережа. Я был заложником, ты был боевиком. А сейчас мы сидим в моем офисе, ты кажешься потерянным, как будто не понимаешь, что здесь делаешь и что будет дальше, а я не нахожу слов, чтобы объяснить наполняющие меня чувства. Как тогда, когда страх царапал меня изнутри по горлу и я почти ощущал его на корне языка. Только сейчас дело было не в страхе. — И кстати, у меня была другая версия развития событий, — вдруг сказал Олег. — Я думал, что расстреляют группу, которая тебя передавала. Такая херня плохо сказывается на дальнейших переговорах, но мне казалось, что ради тебя рискнут. А ребята заморочились, и сохранили договороспособность, и показали красивую картинку. Такой себе из меня аналитик, говорю же. Сережа отлип наконец от стола, подошел к дивану. Вблизи Олег удивительным образом выглядел моложе — наверное, там ему придавали лет неаккуратная борода и загорелая, запыленная кожа. Он ведь всего на пару лет старше меня, подумал Сережа. Казалось, что в досье Минобороны закралась какая-то ошибка. Он не мог быть старше или младше, он был человеком без возраста. Человеком по ту сторону прицела. — Ты думал, что тех, кто меня перевозил, расстреляют? — спросил он, усаживаясь на противоположный конец дивана. Бесполезный стакан с виски остался на столе — не получится изображать опьянение. — Ну да. Сунули бы тебя в машину и отработали. Риск минимальный, на самом деле. Подставы ждут всегда, но это еще никого не спасало. — Так ты же был в той группе. Ты поехал со мной. Олег пожал плечами. — Ты думал, что группу могут расстрелять, и все равно поехал? — сказал Сережа. Воздух выходил из легких с трудом, тело отторгало непрошенные мысли. Здесь, посреди Питера, в лофте на последнем этаже его небоскреба, в офисе его компании — разве здесь было место подобным историям? Очередная строка из новостей, жертвы без имен, виток конфликта, влияние на внешнюю политику — а человек напротив так легко шел навстречу смерти. — Все когда-нибудь умрут, — спокойно и от того еще более пугающе ответил Олег. — Ты думал, что я умер? Олег смотрел на него недоуменно. — Ты передал меня русским, а о моем освобождении объявили только через неделю с лишним. Ты не думал, что… — А. Нет, я знал, что тебя нормально сгрузили в Дамаске. Там уже понятно было, что мурыжат свои. — Знал? Откуда? — Были источники. Что спросить еще, чтобы заполнить требовательную, вязкую тишину? Кем были убитые и показанные в новостях люди? Что ты делал в Сирии еще две недели, и кстати, я отследил твой маршрут, прячься в следующий раз лучше? Сколько ты получил за меня? На что потратил? Почему сейчас ты здесь, в охране питерского депутата? Почему сейчас ты здесь, со мной? — Ты не пьешь, — вместо этого неловко сказал Сережа. А сам-то. Олег вдруг быстро улыбнулся. — Я вообще не пью. Так что твой вискарь повыветривается просто так. — Вообще не пьешь? — Не люблю. — А мне нельзя, — сказал Сережа, с трудом давя смешок. Сидят два трезвенника и грустно смотрят на элитный виски. Стоило бы для таких случаев держать подкрашенный чай. — Таблетки. — Давай вылью тогда, что стоит просто так. Где тут у тебя… — Там, — махнул рукой Сережа и, не удержавшись, добавил, — Такого неуважения эта бутылка точно не видела. — Ну не обратно же его? Вылью с уважением, не переживай. Олег задержался на кухне — наверное, споласкивал стаканы или мыл руки. Сережа сполз по дивану ниже. Он внезапно почувствовал, что очень устал. Надеялся, что в разговоре нужные слова придут сами собой — а они не приходили, и шарик скакал от ракетки к ракетке, только разве в этом был смысл? Либо говоришь как есть, либо прощаешься с ним, сказал Сережа. Хватит тянуть. Какой-то цирк получается. Олег вернулся без стаканов, присел на прежнее место. Мог бы сказать что-то, но тогда момент разрушился бы, пришлось бы выдыхать и прощаться. А так он словно чувствовал, что Сережа подбирает слова. Смотрел из-под полуопущенных век, дышал ровно.  — Я думал, что ты умер, — сказал Сережа. Олег наклонился вперед, опираясь локтями на колени. — Все когда-нибудь умирают, — повторил он мягко. — Ты про видео? — Да. Я не знал, кто там. И мне не говорили. — Это вообще левые бандиты были. В Сирии каких-нибудь боевиков найти — раз плюнуть. В том районе засела оппозиция, так что ткнули в первую попавшуюся деревню и договорились с правительством. Нас там даже близко не было, так что… — Я боялся, что ты умер, — перебил Сережа. В голове шумела кровь, во рту пересохло. Говори как есть, Сережа. Спроси — почему у тебя глаза прозрачные, как утреннее небо? — Зря ты так, — сказал Олег, смотрел куда-то в сторону. Складка между бровей сейчас почему-то делала его лицо не суровым, а печальным. — Ты же понимаешь. Только ты и... Неужели мне нужно продолжать подбирать слова? — Понимаю. Зря ты так, говорю же. — Олег. — Ну. — Хочешь переспать со мной? Тогда это звучало плохо, сейчас — ещё хуже. Как вообще предлагать близость и вместе с этим очерчивать границы? Как сказать — я понимаю, как все будет, я знаю, какой ты, меня это не пугает, давай поговорим на понятном нам обоим языке? Олег вздохнул. — Ты опять. В его голосе Серёже отчетливо послышалась насмешка. Что ещё за опять? — Я предлагаю тебе переспать, потому что хочу этого, — слишком громко сказал он. — Что тебя смущало? Не нравились наручники? Мне они тоже не нравились. Все, их нет. Слушаться я тебя не собираюсь, уговаривать, кстати, тоже не буду. Хочешь или нет? —  Я подумаю. Ещё лучше. — И долго ты собираешься думать? — Слушай, — сказал Олег, все так же глядя куда-то в сторону, — ты позвал меня поговорить, мы разговариваем. Я тебя услышал, обещаю подумать. А сейчас мы продолжим разговаривать. Считай, что мне тяжело переключаться. Как будто Серёже было просто разговаривать — после такого. Ты приглашаешь человека в свою постель, а он даже не отказывается, а как будто отодвигает рукой. В другой раз, сейчас есть дела поважнее. — Ладно, — глубоко вздохнув несколько раз, сказал Серёжа. — О чем хочешь поговорить? Неожиданно Олег лукаво улыбнулся. — Что насчёт твоего грядущего релиза? Слухи ходят, что к Вместе прикрутят цифровую подпись. — Уволил бы к чертовой матери всех сплетников. — Да это не сплетни, так, витает в воздухе. Это ведь та штука, про которую ты рассказывал? Электронные документы, привязанные к профилю? — Может быть, — осторожно сказал Серёжа. — Помню, ты ныл, что государство присядет на шею с интересными предложениями. И что изменилось? — Во-первых, я не ныл! Олег засмеялся. Нарочно ведь дразнит, подумал Серёжа. — А во-вторых, тебе спасибо. — Предложили поблажки за правильное поведение после освобождения? — Вроде того. — Не боишься, что потом сотрудничеством ещё и пошантажируют? — Боюсь, — легко сказал Серёжа. — А что мне было делать, отказываться? Сразу создавать проблемы? Ты вообще представляешь, что это такое — когда ты годами бился головой о стену, а потом ее раз — и убрали? И заговорился, как тогда — про то, что сотрудничеством с ФСБ загоняет себя в ловушку, конечно, но ведь это малое сотрудничество, без риска для пользователей, личная история Сергея Разумовского, которую можно будет вывернуть как временное умопомешательство после плена; швырнуть самого Сергея Разумовского под каток общественного мнения, а продукт оставить незапятнанным. Олег слушал, кивал, как будто не хватило Сережиных историй там, в плену. И вдруг — Серёжа не успел даже понять, что происходит — изменился в лице. Исчезли все мягкие линии, развернулись плечи. Таким он не был даже в самом начале, когда только вышел из лифта. Таким он был там. — Руки! Какой у Олега громкий, жесткий голос — Сережа уже забыл. Голос, которым можно подчинять. Который был создан и оттренирован, чтобы подчинять. В современном лофте он не звучал менее убедительно. Пустыня, наручники, оружие — все это было неважно. Только голос. Сережа знал, что нужно делать. Тело знало. Он с силой сжал обеими руками край стола, подаваясь вперед. Еще немного — и треснет стекло, пальцы разрежет в хлам. Будет заботы хирургам. — Руки, — повторил Олег, на этот раз тише. Нет, у него не закончились силы. Он говорил — я могу крикнуть, и ты подчинишься, все подчиняются, когда на них кричат. Дело не в громкости голоса, Сережа. Дело в том, что ты будешь меня слушаться, как бы я это не сказал. Тело ощущалось пугающе легким. Так бывает во сне, когда ты обнаруживаешь в себе возможность летать, но не понимаешь, как приземлиться. — Нет, — сказал Сережа. Побелевшие пальцы дрожали, скользя по стеклу. — Хорошо, — сказал Олег. Он поднялся, быстро и плавно, без лишних движений. Сережа следил за ним, кажется, забывая дышать — где была эта пластика полчаса назад, в холле, когда он подходил к ресепшену со сведенными плечами, с наклоненной вперед головой? Неужели там он двигался так же — за спиной Сережи, с автоматом наперевес? Олег сел рядом — почти вплотную, воздух дрожал от чужого тела. Сереже казалось, он чувствует жгучее, выкручивающее до нутра тепло, чувствует запах песка, сухостоя и растягивающейся по воздуху гари. Может быть, нишевый парфюм. Может быть, он принес пустыню с собой. — Хорошо, — повторил Олег. Все так же медленно прикоснулся к Сережиной руке, обвел натянувшуюся на костяшках кожу — аккуратно, почти стерильно, только кончики пальцев к костяшкам, не столкнулся больше ни ногой, ни плечом. — Что — хорошо? — беспомощно спросил Сережа, чувствуя, что уже начинает дуреть от такого невинного прикосновения. Колени подрагивали, щеки теплели — заливало краснотой. — Я подумал. Мой ответ — хорошо. Прикосновение стало тяжелее. Ладно, подумал Сережа, он захочет командовать, он захочет показать силу, я не против, мне только зайдет — чуть-чуть отстраниться, не обращать внимание на легкую, почти неизбежную боль, сосредоточиться на другом, на чужой воле, на жаре чужого желания. Будет неплохо, если… Олег повернул к себе Сережу за подбородок, двумя пальцами, заставил встретиться взглядом. И стало вдруг совершенно наплевать, что там с рукой. Олег смотрел — как тогда. Прозрачно-голубые глаза потемнели, лицо смягчилось, сжатые губы разомкнулись. Я нравлюсь тебе, подумал Сережа. Сейчас — можно так думать. — Я тебя поцелую, — сказал Олег. Не спрашивал — утверждал. Отпустил Сережин подбородок, мягко обвел контур рта, скулы, тонкую кожу под глазами. И поцеловал. Только тогда Сереже стало страшно — на мгновение. Как будто реальность нахлынула, и все, что Сережа не понимал, не видел, не чувствовал, вдруг стало пугающе настоящим. Я ведь наедине с человеком, который держал меня в заложниках, подумал Сережа.  И дело было не в том, что вызов охраны был выключен, и на этаже не работали камеры. И не в том, что Олег мог скрутить Сережу за секунду, и речи бы не шло ни о каком отпоре. А в том, что Сережа не ждал поцелуев. Может быть, позже — когда попросил бы укусить, сжать сильнее, когда полез бы сам, напрашиваясь на отказ. Но Олег целовал его легко и ласково, едва касаясь плеч, скользя пальцами по линии челюсти — и Сережа с ужасом думал, что дальше Олег может сделать все, что угодно. И Сережа ему позволит. — Скажешь, если что-то не понравится? Олег отстранился, прикоснулся пальцами ко рту Сережи, чуть оттягивая губу. Да что вообще ему могло не понравиться. — Скажу. О, ему не нравилось, ему так не нравилась эта чудовищная Олегова нежность, то, как от нее плавило и выворачивало, то, как металось в голове истеричное — вспомни, что он делал с тобой, вспомни, кто он, что ему нужно, зачем он играет. Олег раздевал, спускался губами к ключицам, прикусывал — в четверть силы, не до синяков. От укусов, от поцелуев по телу разливался болезненный жар. Сережа оседлал Олега, сжал коленями бедра — посмотри на меня, я не смогу спрятаться от твоего взгляда, я не смогу закрыться, когда ты протянешь руку; а Олег целовал так медленно, что начинало мелко потряхивать, шептал между поцелуями что-то на выдохах. Сережа не понимал ни слова — может быть, на арабском? Но разве так звучит арабский, на нем ведь кричат, приказывают, он сопровождает выстрелы. — Что ты говоришь? Глаза у Олега были, как растаявший лед. — Это не для тебя. — Скажи мне. — Сережа, пожалуйста. От Сережа хотелось стонать в голос. — Скажи мне. — Я говорю, что ты красивый, — Олег на мгновение прижался ртом туда, где плечо переходило в шею, и Сережа всхлипнул. — Я говорю, что с тобой словно окунаюсь в пламя. Серёжа моргнул, почувствовал, как в уголках глаз скапливаются слезы. — Там ты тоже так думал? — Мы не будем говорить про там. — Олег… Сорвись, давай, подумал Серёжа, наори, ударь, прикажи заткнуться, хватит этот обескураживающей, неуместной нежности, я помню тебя с автоматом в руках, почему сейчас ты — такой? — Мы не будем говорить про там, — повторил Олег, скользнул ладонью туда, где только что вылизывал, и Серёжа выгнулся навстречу, вжался горлом в руку, вот так было отлично, вот так ему нравилось, неужели Олег не видел, зачем он продолжал гладить так невесомо, что трясло от того, как мало. — Еще, — сказал Сережа. — Еще, пожалуйста, сильнее. Олег прикасался к его члену прямо через брюки, даже не пытаясь расстегнуть молнию, сжимал так, что без одежды было бы больно; это было правильно, это было хорошо — в отличии от руки, которая так и лежала на горле, как будто дразня обещанием. Сережа попытался сильнее упереться, перекрыть кислород самостоятельно, но Олег подхватил Сережу под бедра, подмял под себя — от падения спиной на диван на мгновение вышибло дух. Олег теперь был сверху, и Сережа мог легко представить, как он сдавливает ему шею, заламывает руки под тело, наваливается так, что не пошевелиться. Легко очерчиваемые рамки грубого секса. Но Олег смотрел так, что Сереже хотелось закрыть лицо ладонями. — Олег, пожалуйста… — Хочешь, чтобы я вернул руку? Неужели нужно произносить вслух очевидные вещи? — Я хочу… Олег прижался ртом к его рту, заглушая слова, прижался телом — не до конца, держа вес на локтях, так, что Сереже приходилось изгибаться, чтобы прильнуть теснее. Олег целовал его, пока Сережа не начал задыхаться, пока царапающая кожу борода не начала ощущаться почти болезненно, а потом отстранился, жарко выдохнул под кадык. — В другой раз. Что значит — в другой раз? О чем он вообще? Неужели это такая проблема — слегка сжать руку на горле или ударить, когда просят? Тем более для Олега, он же… — Я покажу, как нравится мне, — хрипло сказал Олег. — А потом ты расскажешь, как тебе нравится. — Я хочу сейчас. — А я хочу понимать, когда можно продолжать, а когда нужно остановиться. Он поцеловал под кадыком еще раз, обвел языком ниже, соскальзывая в ямку между ключицами. Сережа откинул голову, то ли застонал, то ли заскулил. Да господи боже, Олегу, значит, нравилось. — Дашь мне узнать тебя лучше? Олег расстегивал рубашку не спеша, каждая пуговица — два или три влажных поцелуя на коже, прикосновения к бедрам, прикосновения к коленям. Ему нравилось — вот так. Когда Олег поднял голову, спустившись вниз, к ремню, его глаза были почти черными. Ему нравилось. Сереже хватило нескольких секунд, чтобы кончить в горячее, податливое горло. Потом, кажется, целую вечность он сидел у Олега на коленях, пытался двигать рукой быстро и сильно, но Олег притормаживал, начинал шептать на ухо, мешая арабский с русским, снова целовал ключицы, ребра над животом, прихватывал губами соски так, что Сережа выгибался, с трудом сдерживая тяжелые вздохи. Он возбудился снова до обидного быстро, придвинулся ближе, чтобы обхватить ладонью оба члена, и в этот раз Олег позволил ему ускориться, направлял сверху своей рукой, дал уткнуться головой в плечо, поймал самый громкий стон губами и тут же застонал сам. Потом — спустя еще одну вечность, наполненную поцелуями и прикосновениями, он сорванно сипел, снова со ртом Олега на члене, с его пальцами внутри, неразборчиво повторял — пожалуйста, пожалуйста, я не могу больше, так хочу тебя, хочу целоваться, пока ты двигаешься внутри, хочу тебя без защиты, хочу, чтобы ты кончил в меня, хочу тебя себе, пожалуйста, пожалуйста. В следующий раз, говорил Олег, прикусывал тонкую кожу на бедрах, и Сережу выламывало. В третий раз он даже не кончил — его просто отпустило. — Останься, — сказал он, глядя искоса на Олега. Сил не было даже повернуть голову. Олег пригладил его волосы, вытер тыльной стороной ладони влажные от слез щеки. — Уверен? — Останься, — повторил Сережа. Как будто закончились другие слова. *** Гроза обошла Питер стороной, даже ливня не случилось — постучали капли по стеклам минут десять, и все. Сережа лежал, глядя в темное небо, слушал ровное дыхание Олега рядом. Он проснулся посреди ночи с мыслями о грозе, нервно вслушался в тишину за окном - и сейчас не мог успокоиться и заснуть нормально. Тихо, чтобы не потянуть нечаянно за одеяло, Сережа сполз с кровати, подошел к окну. Очень киношная сцена — стоять в одних трусах, прислонившись лбом к стеклу, разглядывать город, думать о вечном. Сереже так нравилось — понятно, что нужно делать. Ситуация задает дальнейшие действия. А что, если бы мы встретились иначе, подумал Сережа. Каким бы ты был? Если бы мы познакомились в детдоме, в школе, в университете? Если бы мы стояли во дворе клуба и пили один коктейль на двоих, соприкасаясь пальцами? Если бы мне на стол легло твое резюме и я бы сказал — кто у нас тут, служба безопасности, телохранитель, сомнительный послужной список, но давайте попробуем оффлайн собеседование? Если бы ты закрыл меня собой? Если бы я однажды оказался тем, в чьих руках автомат? Что стало бы с твоей ежесекундной готовностью убивать и быть убитым, Олег Волков? Что стало бы с твоей безумной, неприличной нежностью? Что стало бы с твоим взглядом, с твоими расширившимся от желания зрачками, с твоим враз охрипшим голосом? Смотрел бы ты на меня — так? Смотрел бы я на тебя? Даже не поворачиваясь, даже не вглядываясь в смазанное отражение на стекле, Сережа знал, что Олег проснулся — не пошевелился, не стал дышать иначе, просто лежал и смотрел.  — Я не сплю в грозу, — сказал Сережа. — Когда слышу гром, не могу отделаться от мысли, что где-то бомбят. У меня есть нормальная квартира, там я сделал звукоизоляцию, сплю в комнате без окон, как-то справляюсь, хотя все равно давит. Но здесь я ночую чаще. А эти окна — часть внешней стены. Никакой звукоизоляции, если только не закатать все наглухо. Сережа чувствовал взгляд спиной. Сережа хорошо его знал. — С этим бы к психологу, — наконец сказал Олег. Зашуршало одеяло. Сережа не двигался. — А я ходил. И он, между прочим, очень помог, — не стал уточнять, сколько было психологов, не стал смеяться, мол, неожиданное предложение от тебя. — Думаешь, у меня один вопрос был? На проблеме с грозой отвалились три психолога. До этого все трое работали нормально, а тут начинали нести какую-то чепуху — заземлиться, восстановить связь с окружающим миром, выстроить систему быстрой оценки окружения. Вы не в Сирии, Сергей, давайте научим ваш мозг это понимать. Я знаю, что я не в Сирии. Да что вы понимаете? — Снотворное пробовал? Олег остановился в полушаге. Сережа смотрел сквозь стекло, запрещал себе разглядывать отражение. Снова на мгновение показалось, что стало жарче, потянуло засухой и дымом. Только сейчас дым был неуловимо сладкий — тающие капли смолы на тлеющем срубе. Или тела, оставленные среди подожженных развалин. — Никакого снотворного. — Почему? Все предлагали снотворное. Все спрашивали. Сережа ходил вокруг да около, но психологи вцеплялись в уклончивость, подковыривали с разных сторон.  Да что вы понимаете? Вы больше не в Сирии, Сергей. — А если на самом деле будут бомбить, а я не проснусь? Я знаю, где я. В этом и проблема. Грудь Олега ощущалась невозможно горячей, почти раскаленной. Пальцы легли на плечо, кожа под ними полыхала. Хотелось прижаться ближе, так, чтобы сплавиться навсегда. Ты принес с собой пустынное солнце, пожары, пламя погибающих городов — так отдавай. — Тогда говори себе, что это по соседнему сектору работают и до нас не дотянутся, — негромко сказал Олег, легко подул на затылок. — Я так всегда делаю. Мне помогает.