Негде ставить крест

Проснулся от прикосновения к плечу, с трудом разодрал глаза. По утрам в последнее время жутко ломило в висках, проходило только ближе к полудню. Сказал об этом однажды Олегу, тот покачал головой, сказал, что из обезболивающих только просроченный промедол, так что придется терпеть. Боль только начинала зарождаться. В комнате было темно, и силуэты привычных вещей угадывались с трудом. Олег сидел перед ним на корточках,  — Тихо лежи, ладно? — зашептал он, придвинувшись ближе, почти положив подбородок Сереже на плечо. — Ни звука чтобы. Сережа закивал головой, прикусил изнутри щеку, стараясь быстрее стряхнуть сонное оцепенение. Что происходит? — Отдаем тебя сегодня, — еще тише сказал Олег. — Русским отдаем, они договорились наконец-то. Поедем уже скоро, так что с утра без завтрака. Ты сейчас ложись спать обратно, разбудим через пару часов. Веди себя, как будто не в курсе, но и не шуми особо. Понял? — По… Олег зажал ему рот ладонью. — Тихо, говорю. Тут все на ушах, шастают вокруг. Так что вопросов не задавай и не мешайся, а то ребята на нервах. Просто потерпи полдня, скоро борщ в посольстве будешь есть. Сережа помотал головой, стряхивая руку с лица, проговорил одними губами — понял, понял, тишина. — А ты зачем мне это говоришь? — так же почти беззвучно произнес он. — Чтобы ты нормально себя вел. Мы тебя не напрямую отдаем, так что потаскаем по машинам. Если услышишь что-то, или начнут заламывать… Короче, не парься, все будет для картинки. Думай про борщ. — Ненавижу борщ, — прошептал Сережа, с трудом сдерживая истеричный смешок. — С детского дома ненавижу. — Значит, про щи. Щи в российском посольстве охрененные, весь Дамаск про это знает. Ты будешь их есть, а местные под дверями сидеть и завидовать. — А ты до конца со мной будешь? — Планируешь щами поделиться? — Сережа скорее угадал, чем услышал ухмылку в голосе. Представил, как изгибаются на мгновение жесткие, высохшие губы. — Ты меня… ну, русским передашь? Или кто-то еще? Олег тяжело вздохнул. — Пересекаться нам нельзя. Поэтому и все сложности с посредниками. — Пожалуйста, — выдохнул Сережа. Пожалуйста, хотя бы скажи, что будешь рядом. Я же все равно буду в мешке, в багажнике, я буду на положении бессловесного груза, я не узнаю ничего — соври, раз уж так заботишься о моем спокойствии. — Я постараюсь, — совсем тихо произнес Олег, зашевелился, поднимаясь с корточек — и на мгновение сжал сережино плечо, то ли случайно, то ли неловко показывая поддержку. — Все, Сереж, спи. Думай про щи. *** В комнату вошли ровно через два часа — Сережа не уснул, естественно, лежал с закрытыми глазами, считал минуты. Успел увидеть только четверых мужчин в камуфляже и в балаклавах — в коридоре промелькнул еще кто-то, одетый соответствующе — а дальше голову подняли рывком, натянули мешок, затянули покрепче снизу. — Тихо! Голос был Олега — или нет? От внезапного исчезновения мира вокруг начинала кружиться голова. Если бы не ночное предупреждение Олега, Сережу уже скрутило бы панической атакой. А так он старался дышать глубоко и ровно, пока его тащили куда-то, перебирал ногами, стараясь не цепляться за землю, повторял раз за разом — “отдаем тебя сегодня, русским отдаем”. Концентрировался на руке, грубо держащей его чуть ниже плеча — это Олег или не он? Закинули в машину, заорали что-то на арабском. Сережа опустил голову к коленям, борясь с подступающей тошнотой. Это от голода, точно от голода. Ничего, скоро будут щи, которые мечтает попробовать весь Дамаск. Щи он тоже ненавидел. Вообще после детдома не переваривал супы. Рядом сели двое, справа и слева. Чем-то твердым подтолкнули голову вверх — наверняка прикладом. — Сиди ровно! Сережа вывернул назад плечи, сполз ниже по сиденью. Руки крест-накрест перетянули стяжками, даже подтянуться обратно не получалось. — Он нас вообще понимает? — тише сказал тот, что справа. — А то похоже, что он обколотый какой-то. — Рот закрой, — донеслось спереди. Вот это Олег, решил Серёжа. За рулём. Ехать сидя, со связанными руками оказалось непривычно — на каждом вираже заносило в сторону, Серёжа заваливался то вправо, то влево, то утыкался в чужое плечо, то падал на колени. Сопровождающие ругались сквозь зубы. — Слушай, ты можешь сидеть ровно? — в какой-то момент возмутился тот, что слева. — Я сказал рот закрыть, — немедленно рявкнули спереди. — Если неудобно, уебывай, побежишь пешком. Тебе тут не Убер Блэк. Только бы не стошнило, думал Серёжа. От мыслей, конечно же, начинало мутить сильнее.  Пытался отвлечься, но ничего не шло в голову. О чем думать? Пытаться восстановить в памяти узор ковра из последней комнаты? Невероятной красоты ковер, ручная работа, аутентичность, вот бы привезти такой из поездки. Разрешат ли ему прогуляться за сувенирами? Или прямо в посольстве можно будет купить магнитик? Затормозили, распахнули двери с обеих сторон. Сначала вылезли сопровождающие, потом вытащили Серёжу. Он стоял, покачиваясь, пытался не упасть на колени. Вокруг ходили люди, переговаривались вполголоса — снова арабский. Что-то щелкало. Раздался скрежет — как будто тянули тяжёлое по песку. Засмеялись, заговорили громче. Серёжу толкнули в плечо, снова заволокли в машину. По ощущениям — уже другую. Бензином воняло так, что слезились глаза. Снова подперли плечами с двух сторон, немедленно ткнули стволом в бок.  Теперь в машине было человек пять, если ориентироваться на голоса. Эти не молчали — радостно галдели, иногда начинали стучать по крыше машины. Из открытых окон тянуло сухим, горячим воздухом, но от тесноты и жары казалось, что дышать приходится собственным потом. Тошнота поступала к горлу, заполняла рот. На языке ощущался горький вкус желчи. Хорошо, что не ел с утра, отстраненно подумал Серёжа. Не хотелось бы сейчас давиться рвотой. Чтобы скрыть сухой, болезненный спазм, прижался головой к коленям, кое-как растер через мешок шею. Слюна во рту собиралась неохотно — даже сглотнуть не получалось. Людям вокруг было наплевать. Хотя бы никто не дёргал. На очередном повороте занесло особенно круто, спереди закричали. Тот, что сидел справа, не удержал равновесие, повалился на Серёжу, почти спихнул его с сиденья. От удара остатки воздуха вышибло из легких. Человек справа навалился сильнее, орал что-то. Серёжа широко открыл рот, надеясь ухватить хотя бы дуновение воздуха, и вдруг почувствовал — жесткие пальцы дернули снизу за завязки мешка, потом пролезли между мешковиной и шеей, как собаке под ошейник. Воздуха стало чуть больше — но и этого хватило, чтобы перестать задыхаться. — Олег, — сказал Серёжа так тихо, чтобы не услышал никто, только для себя. Когда мотнуло снова, уже сам повалился в сторону, замахал руками, как будто пытаясь удержаться ровно. Его схватили прямо за стяжки, потащили вверх. Крепкая ладонь на мгновение сжала пальцы. Остановились минут через десять. Спереди хлопнула дверь — кто-то вышел, люди по бокам остались. Из открытых окон можно было услышать перекрикивание — орали сопровождающие, им отвечали издалека, но как-то странно. Вроде бы арабский, но не такой, как обычно. Русские. Или кто-то еще. Из машины его вытащили аккуратнее, чем в прошлый раз, опять поставили прямо. На мгновение подняли мешок — перед глазами плыло, и Сережа успел разглядеть только очертания людей впереди и пустой горизонт вокруг. В спину подтолкнули дулом. — Шагай, шагай! Через двадцать шагов за плечи обхватили, мягко подтолкнули вперед. — Все-все, свои, — раздалось над ухом. — Чуть-чуть осталось, сейчас мы с абреками договорим, подожди пока. Что значит — договорим? В этой машине воняло табаком. Сережа пытался сидеть ровно, ждал — сейчас начнется стрельба. Но слышно было только голоса, вроде бы даже смех. Потом скрип песка под сапогами, захлопали двери. — Все, съебываем, порядок. — Вад, координаты передай, пусть вылетают. — Нож где? Сука, ты где нож проебать успел? Говорили все разом, перебивая друг друга. Потом потянули наверх мешок, одновременно перерезали стяжки на руках. Сережа потер тыльными сторонами ладоней заслезившиеся вдруг глаза. От усталости, жары и тряски сидевшие вокруг бойцы как будто расплывались, теряли четкость, если отвести взгляд. Так бывает во сне. — Разумовский Сергей Викторович? — произнес единственный боец в балаклаве, у остальных они болтались где-то между затылком и ртом. Сережа закивал, чуть не повалился на бок от головокружения. — Ну поздравляю, Сергей Викторович. Второй день рождения у тебя сегодня. Сейчас вертушка долетит, коновалам тебя сдадим, и все, считай, на родину вернулся. — Воды, — просипел Сережа. Сбоку засмеялись, протянули теплую, до краев наполненную полторашку. Сережа глотал, давясь и захлебываясь, чувствовал, как течет по подбородку. Когда понял, что больше пить не может, вылил остатки воды прямо на голову. — Тебя не поили там, что ли? — Жарко… в дороге, — голос все равно звучал странно, как будто горло не раскрывалось до конца. Ничего, подумал Сережа. Врачи поправят. Он почти на родине, а там какие угодно врачи. — Не без этого. Как вообще? Порядок? Он почти на родине. — Есть хочу. — Это до вертушки. Извиняй, кормить тебя по правилам не положено. Сережа ничего не сказал — откинулся на сиденье, руки сложил было на коленях, но тут же одернул себя — нет больше стяжек, нет наручников, привыкай. Тошнота застряла где-то в горле, болели сухие трещинки в уголках рта. Вода как будто пролилась по пищеводу и осталась болтаться, не объединяясь с телом. На точке эвакуации ждали почти десять минут. Сережа попросился выйти вместе с бойцами, сделал несколько шагов. Все ощущалось иначе — как ходить, когда можно размахивать руками? Когда можно пойти в любую сторону, не спрашивая разрешения? Бойцы переговаривались вполголоса, поснимали балаклавы окончательно. Сережа переводил взгляд с одного на другого, пытался запомнить лица — вдруг потом доведется встретиться. Четкость мира вокруг постепенно приходила в норму. Все-таки не сон. — Дайте закурить, — хрипло сказал он, когда со стороны потянуло табаком. Смолил тот самый, который до последнего не снимал балаклаву — огромный светловолосый мужик со свежей краснотой от загара. Левую бровь мужика рассекал толстый шрам от века до виска, придавая его лицу насмешливое выражение. — Не положено, — как будто с сожалением сказал светловолосый. — Да ты зеленый весь, тебя сейчас вывернет. Сережа пожал плечами. — Ладно, — протянул светловолосый. — Не выдавай меня коновалам только, договор? — Договор, — сказал Сережа. Сигарету поджег с третьего раза, палец скользил по колесику. Затянулся раз, другой, ощутил на губах сладкий привкус с фильтра — и почти с наслаждением рухнул на колени, выблевывая из себя злосчастную полторашку воды, остатки вчерашнего ужина, горькую желчь, пыль, грязь, весь смешавшийся и растворившийся в теле вкус прошедшего месяца. *** Поселили в гостинице при российском посольстве. Гостиница занимала целый этаж, и за все время пребывания там Сережа видел только одного постояльца — помятого мужчину средних лет с растрепанной шевелюрой, который как-то натолкнулся на Сережу, издалека еще обдал его стойким запахом перегара, а вблизи пробормотал, что в какую-то джамахирийку он не поедет ни при каких обстоятельствах. Больше не было никого. То ли русские в Сирии не горели желанием пользоваться услугами посольства, то ли разогнали всех ради Сережи. Сначала несколько дней осматривали — как космонавта перед полетом. Два раза в день ставили капельницу, чтобы справиться с последствиями обезвоживания и недоедания. Что-то кололи, каждый раз объясняли, что именно, Сережа пропускал мимо ушей. По несколько часов он проводил, облепленный датчиками с проводами, в окружении вразнобой пищащих приборов. Ноутбук ему выдали без доступа в интернет, телефон не дали вообще — зато на стене висел огромный телевизор с доступом к библиотеке “Кинопоиска”, и по каталогу можно было выбрать книги из местной библиотеки или заказать на утро свежую прессу. Первый раз Сережа чуть не подавился, когда ему вместе с завтраком принесли бумажную “Российскую газету”, сложенную в четыре раза и прижатую краем подноса. Пытался читать от скуки, но уже на второй статье про твердую поступь мягкой силы в Мали захотел найти автора и сделать что-нибудь страшное с его репутацией и карьерой. Врачи задавали аккуратные вопросы, как будто бы в рамках обследования — откуда взялась рана на руке? Могли ли вы при каких-нибудь обстоятельствах получить внутренние повреждения? У вас тревожная степень обезвоживания, расскажите подробнее о вашем режиме питания в последний месяц? После этого вопроса Сережа расхохотался в голос, сказал — когда давали еду, тогда и питался. Все остальное время не было сил ни спорить, ни язвить. Говорил правду, чтобы потом не запутаться на допросах. Когда ни о чем не спрашивали, молчал. Когда начинали задавать вопросы, не относящиеся к физическому состоянию, молчал еще упорнее. Что вы чувствовали в первые дни плена — как на такое отвечать? У мешка был неприятный запах, а есть со связанными за спиной руками оказалось неожиданно сложно — вот что он чувствовал. Через четыре дня приборы убрали, оставили только капельницу дважды в день и уколы. Комната стала больше похожа на гостиничный номер, только рамы на окнах стояли усиленные и открыть их нормально было нельзя. Почти сутки Сережа был предоставлен сам себе — изучил вдоль и поперек меню, несколько часов листал вкладку с сериалами, открывая на середине случайные серии. Попытался выйти в коридор, но обнаружил, что дверь заперта снаружи. После этого желание развлекать себя пропало — Сережа остаток дня лежал на кровати, думал про альбом с рисунками, который остался у боевиков. Наверняка их можно было бы продать, организовать какой-нибудь благотворительный проект — “Рисунки Сергея Разумовского, сделанные в сирийском плену”. Можно даже восстановить альбом по памяти, добавить портретов и драматичных сценок — какая разница, где это было нарисовано на самом деле? Кто-нибудь разве поймет? На следующий день пришел невысокий, невзрачный мужчина с плохо выбритыми щеками. Занял единственное кресло в комнате, минут десять обтекаемо рассказывал, сколько сил страна потратила на спасение Сергея Разумовского, какая была проведена уникальная операция, как невероятно сложно было вести переговоры. От Сергея Викторовича ждали ответной любезности — подробного рассказа о прошедшем месяце. Что угодно, что может оказаться полезным. Любые детали. — Хочу, чтобы дверь была открыта, — сказал Сережа, когда очередное витиеватое предложение невзрачного мужчины завершилось вопросительной интонацией. Ваше мнение по сотрудничеству, Сергей Викторович? Невзрачный мужчина — фсбшник, так решил про себя Сережа — сделал вид, что не понял. Сережа повторил, для верности показал рукой, какую дверь имеет в виду. Фсбшник начал объяснять что-то про безопасность, про усиленные меры охраны — хотелось спросить, от чего в здании посольства Российской Федерации может спасти только закрытая дверь. — В ванной висит зеркало, — сказал Сережа совершенно ровно. — В плену тоже была закрытая дверь, но не было зеркала. Поэтому там я не мог разбить его и вскрыть себе горло. А здесь могу. Разумеется, прозвучали слова про камеры, обязательное психиатрическое освидетельствование после такого выступления, принудительное лечение на неопределенный срок — что за шантаж самоубийством, Сергей Викторович, вы в своем уме? — Правда, красиво получится? — улыбнулся Сережа. — Пока вы вели переговоры с террористами, Сергей Разумовский повредился головой в плену и после освобождения пытался покончить с собой. Твердая поступь мягкой силы. Фсбшник вскоре ушел. Сережа подождал полчаса, прежде чем снова дергать дверь. В коридоре стояла тишина, только пощелкивали лампы под потолком. Сережа по указателям добрался до служебной лестницы, спустился до самого низа и оказался в саду. Начинало темнеть, и невысокие зеленые изгороди, очерчивавшие тропинки, сейчас больше напоминали мрачный лабиринт, полный ловушек и хищных зверей. Сережа лег ничком под шелестящим от ветра кустом магнолии и лежал так до тех пор, пока не почувствовал идущий от земли холод. Ночью зеркало сняли. Сережа ожидал, что дверь закроют снова, а следующий разговор будет наполнен плохо скрываемым превосходством — мы и шнурки с вас снимем, и простыни у вас заберем, если понадобится. Но давешний фсбшник улыбался и доброжелательно поинтересовался, есть ли еще пожелания. Вернуться наконец домой, сказал Сережа. В самое ближайшее время, ответил фсбшник. Разговаривали они три дня. Сережа добросовестно отвечал на вопросы, хотя сначала думал, что рассказ уложится в тридцать секунд — захватили под Дамаском, убив всех сопровождающих, перевозили с места на место, отпустили. Но фсбшник разворачивал каждое слово Сережи, задавал уточняющие вопросы — где именно под Дамаском, сколько было боевиков, как они были одеты, на каком языке разговаривали, можете ли вы вспомнить акцент или характерные речевые особенности, как выглядело оружие, как стреляли, как передвигались. На половину вопросов Сережа отвечал "не помню", фсбшник говорил — постарайтесь вспомнить. Если ничего не идет в голову, не страшно, придумывать и фантазировать не надо, но все же постарайтесь вспомнить. На пятый час допроса Сережа поплыл, думал — наверное, так чувствуют себя под воздействием гипноза. Еще думал — если бы я врал, обязательно бы прокололся. Хорошо, что можно было не врать. Хорошо, что запоминал все — знал, что будут допрашивать. На четвертый день пришел другой человек — тоже невзрачный, загорелый, с тихим голосом. Вопросы задавал те же, только в другом порядке. То и дело возвращался к уже сказанному, пытался ловить Серёжу на несостыковках. — А вы в чем, собственно говоря, меня подозреваете? — спросил Серёжа через несколько часов, когда очередной вопрос поставил его в тупик — он сам уже плохо помнил, что говорил полчаса назад, сутки назад, и как всё было на самом деле. — С подозреваемыми разговаривают иначе, Сергей Викторович, — ответил невзрачный человек. — Вы у нас пострадавший, жертва сложной обстановки в регионе, мы, собственно, и не рекомендуем посещение без веских причин, но вы, конечно... Вы важное дело для этой несчастной страны делали, очень важное. Направление это для нас сейчас приоритетное, но с финансированием вечно... кхе-кхе. Особенно, знаете ли, финансирование по гражданской части, вся эта гуманитарка... У нас ведь как считается, сначала нужно победить врага, а потом на обломках его империи выстроить новый мир. А то что там дети есть просят... Да что я вам рассказываю, вы же видели все, вы ездили сами. Вы, надо сказать, побольше видели, чем некоторые принимающие решения. Их бы на ваше место, конечно, хоть и нехорошо так говорить. Сережа чувствовал, как от словесных кружев начинает болеть голова. — Давайте ближе к делу. Невзрачный человек еще покашлял. — Ближе, да. А вы конкретный человек, Сергей Викторович. Как-то, знаете, за всей этой суетой... У вас ведь бизнес, вы ведь деньги не из воздуха берете. Кстати, о бизнесе. Как вы смотрите на то, что первый сюжет о вашем спасении будет эксклюзивно для "Вместе"? Я во всех этих акциях и финансовых делах не очень разбираюсь, но говорят, что без вас там сложновато. Вы вернетесь и все наладите, конечно. Дело ведь не в том, что управлять некому, а в том, что вы... ну, сами все понимаете. Совет директоров месяц как на иголках, про ваше положение ведь особо конкретики не было. Даже пару частных инициатив пришлось пресечь. Частные инициативы — это ведь дело такое. Думают, что прилетят, забросают с воздуха деньгами и все получат. А там ситуация сложная, и с деньгами просто так нельзя. — Вы сказали, первый сюжет о спасении. — Да-да, эксклюзив, если не захотите — отдадим, конечно, куда-нибудь на центральные. Но я очень советую, хорошее подспорье будет для вашего возвращения. У меня уже и монтажик финальный с собой, полюбопытствуйте. — Я тут вторую неделю сижу, а вы мне продаете первый сюжет? — Вы посмотрите, посмотрите. Сережа посмотрел один раз. Потом второй — вдумчиво, ставя на паузу, кое-где отматывая назад. Сюжет был совсем небольшой, минут на семь — так, намётки, события пунктиром, когда ещё ничего не ясно, но в эфир пустить надо, и половину времени рассказывают биографию всех причастных лиц. Впрочем, эксклюзив действительно получился сильный, если брать в расчёт последние пару минут. И фсбшник лукавил — на центральные каналы такое бы без цензуры не пустили. А во “Вместе” можно, значит.  — Я вроде бы чуть-чуть иначе рассказывал, — ровно сказал Сережа, когда досмотрел второй раз. — И тайминги у вас сбились немножко.  Разумеется, любую историю можно преподнести по-разному — искусство нарратива, мастерство пропаганды. Фсбшник объяснял это долго и уклончиво, но Сережа и сам прекрасно это понимал — подключение неких невидимый договорённостей и выполнение требований террористической организации смотрелось куда хуже, чем специальная операция по освобождению заложника. Те, кто покушаются на наших граждан, будут гореть в аду, а не уходить восвояси с выторгованным, особенно если речь идет о ценных гражданах вроде Сергея Разумовского.  Сережа все это понимал. Понимал и положение, в котором оказалась его компания в последний месяц. Эксклюзив о спасении СЕО был приятным пустячком на фоне того, что ему предложили в довесок. Самое вкусное — пообещали отложить диалог о необходимости передавать личные данные пользователей по запросу. Совсем закрыть мы этот вопрос не можем, Сергей Викторович, но ведь спрашивать можно по-разному. Мы спрашиваем, вы отвечаете. Если нас устроит второе — вас будет устраивать первое. Ради такого стоило посидеть в плену.  — Вы, главное, на частные интервью не соглашайтесь, Сергей Викторович, — сказал фсбшник. — Организуем вам хорошую пресс-конференцию, с проверенными людьми, потом ещё одно большое интервью, и на этом все. Никаких блогеров, никаких инфлюэнсеров, да вам и самим это не надо, правда? Вся эта гонзо-журналистика никакого представления о деликатности не имеет. В душу залезут, только чтобы просмотров набрать. Вам же не надо своей историей торговать, о медийности беспокоиться. У вас, слава богу, есть чем заняться и без этого. Серёжа ничего не ответил — запустил видео в третий раз, замедленное. Проговаривал про себя, что видит, чтобы лучше доходило. Раз — женщина в белом пиджаке сдержанно улыбается в камеру, на фоне показывают фото Сережи. Два — кадр со спутника, инфографика с местом нанесения удара и зоной поражения, название населенного пункта написано мелко — большинству зрителей будет  наплевать, что там  за деревня.  Три — пролет камеры вокруг башни “Вместе”, ведущая рассказывает про рост акций, случившийся на фоне слухов об освобождении Сергея Разумовского.  Четыре — несколько кадров у вертушки, его тогда попросили помахать в камеру, он помахал, улыбнулся — за месяц привык слушаться. Пожалуйста, потрепанный и грязный Разумовский в окружении российских солдат, слухи перестают быть слухами.  Пять — камера скользит по горизонту, как будто стесняясь зацепить слишком много, от чего видео даже во “Вместе” нельзя будет выложить. Захватывает какие-то постройки, от которых остались только остовы, надломленные у земли стены. Прав был Олег, если ударит рядом — все рухнет к чертовой матери. Вот, ударило. Обломки стен, раскуроченные машины, груды разодранного на части тряпья — все одного цвета, все покрыто песком. Деревню скормили пустыне. Шесть — скорее понимание, чем новая картинка. Понимание, почему между разломанными, опаленными огнем зданиями валяются кучи тряпья. Почему на одном из кадров видно высунувшийся из кучи ботинок. Никаких близких съемок, само собой — все-таки рейтинг. Сережа остановил на ботинке. — Кадры настоящие? — спросил он. Если постановка — все будет проще. Если нет — за этим репортажем появятся и другие, съемки от местных, какая-нибудь Аль-Джазира подсуетится. Там в крупных планах недостатка не будет. — Настоящие, не беспокойтесь, — ответил фсбшник, кажется, неверно истолковав Сережин интерес. — Пара разоблачителей непременно вылезет, но сейчас такое время — каждый второй мнит себя военным экспертом. Кадры настоящие, бандформирование мы уничтожили.  — Которое? — вырвалось против воли. Надо было бы промолчать, копнуть потом самостоятельно. Крупные планы, съемки местности, поиск по социальным сетям. Рано или поздно найдется ответ на вопрос, которые. Те, которые держали в самом начале, заставляли есть со связанными за спиной руками? Те, у которых женщины ходили в хаки и заматывали лица арафатками? Те, у которых дети прибегали учиться английскому? Кого вы убили? Фсбшник посмотрел внимательно. — А какая разница, Сергей Викторович? — мягко сказал он. — Вам их что, жалко стало? *** В первый раз Сережа ответил правильно, сплоховал позже — когда уже привезли в Россию, объявили пресс-конференцию, прямо в аэропорту, в закрытом зале. Камеры щелкали сдержанно, Сережа продержался две минуты, потом попросил солнечные очки, когда понял, что от вспышек начинает потряхивать. Говорил, опустив глаза в пол, тянул улыбку, делал открытую позу. Вопросы сыпались со всех сторон, но Сережа быстро понял, что самодеятельность тут не приветствовалась — спрашивали все то же, что и два фсбшника до этого, просто другими словами и не ждали подробных ответов, довольствовались гладкими уклончивыми фразами. Даже получилось ответить на вопрос, трудно ли было провести целый месяц в плену, без связи с привычным миром — Сережа завис на секунду, размышляя, что от него ждут. Страданий миллионера, разлученного с бизнес-классом Яндекс-Такси и ресторанами Новикова? Физиологических подробностей про туалет раз в сутки? Радостного возгласа “ничуть не трудно, лучший ретрит в моей жизни, советую всем”? Потом нашелся — твердо сказал, что верил в спасение и в возможности российской дипломатии. Журналисты зааплодировали. А на следующем вопросе — сплоховал. — Что вы почувствовали, когда поняли, что вас пришли освобождать? Темнота, толчок в спину, руки на плечах, все переворачивается так резко, что кружится голова, невозможно осмыслить происходящее — я был в плену? Что это значит? Сейчас я свободен? А это что поменяло в мире вокруг? Что поменяло во мне? Минуту назад я был вещью, сейчас я человек — это написано на моем лице, на моем теле, в выражении моих глаз? Я выйду на Невский, зайду в кофейню, попрошу двойной эспрессо — как они поймут, принадлежу я себе или нет? Потом Сережа понял — женщина с неаккуратной копной светлых волос говорила о другом. Она, как и все в этой толпе, видела обгоревшие остатки домов и тряпье с ботинками. Она спрашивала об этом. — Ничего, — сказал Сережа. По толпе пробежал шепоток. — Вы же понимаете, что дипломатическое решение подобных вопросов иногда затягивается на месяцы, — настойчиво ответила женщина. — Вы думали о том, что государство решит не вести переговоры с террористами и организует вот такую беспрецедентную операцию?  — Нет, — сказал Сережа. — Не думал. На затылке собирался холодный пот. Ощущение было приятное — там, в пустыне, пот мгновенно растекался по коже липкой горячей пленкой. А сейчас все тело как будто подергивало от холода — давай, скажи честно. Давай, ответь так, чтобы пошли к черту все договоренности. Обещали прямой эфир. Скажи правду на все каналы. — Трудно не испытывать радость от осознания, что ваши тюремщики больше не представляют угрозы, согласитесь? Давай, скажи, что очень благодарен государству, армии и флоту. Очередная гладкая фраза — как камешек пустить по воде. — Не соглашусь, — ответил Сережа. — Я не испытываю радости, когда думаю об их смерти. *** В комментариях под прямым эфиром, разумеется, в эти слова вцепились. Писали — конечно, он ментально нездоров, почитайте про стокгольмский синдром, он до сих пор не понимает, что произошло и где он находится, сломали человека окончательно, обратно во “Вместе” ему дорога закрыта, теперь только лечиться годами, наше государство слишком мягкое, зачем ждали месяц, если нужно было убивать сразу, а этого списывать, он все равно нормальным уже не будет, его может и завербовали уже.  От первого такого комментария Сережа взбесился так, что даже телефон выронил, а потом, пытаясь поднять, только загнал под кресло окончательно. Пока ползал по полу, подостыл. Читал следующие комментарии со сдержанным интересом, за пустоту внутри больше ничего не цеплялось. Думал — я ведь каждого из вас могу поковырять, могу примерно понять, откуда вы это пишете. Москва, Владивосток, какой-нибудь райцентр? Почему твое мнение должно меня трогать? Ты видишь удачную операцию и неудачного спасенного заложника, я вижу покрытые песком лица детей, которые тыкали в меня автоматами, когда я говорил слишком громко. Я вижу, как державшие меня в плену люди превращаются в обгоревшую плоть.  Радует ли меня это? Любое чувство ведь абстрактно, почему бы не назвать боль в груди радостью? *** Сережа считал себя наивным — слишком часто верил людям, слишком много говорил тогда, когда стоило бы промолчать. Ввязывался в авантюры, не просчитав все риски, ведомый только обостряющимся вдруг чувством, что вот — сейчас нужно встать и идти. Взять хотя бы историю с Сирией — кто мог вписаться в такое, кроме очень наивного человека? Любой другой  на его месте подумал бы, почему другие крупные благотворители не ездят в регион торговать лицом, хотя фактура привлекательная — подумал бы еще раз и выбрал закрытое спа где-нибудь в Карелии. А Сережа поехал. Но все же он не был настолько наивным, чтобы рассчитывать справиться с последствиями своего неожиданного путешествия самостоятельно. Так что он еще в самолете кинул задание ассистенту подобрать психиатра. Условия — опыт работы с ПТСР, с заложниками, с участниками военных действий, и дальше все, что в таких случаях идет в комплекте — нормальные рекомендации, нормальная анонимность без кейсов с подозрительными сливами спустя полгода. Никакой медийности, возможность организовать первый сеанс в ближайшую неделю. Из предложенных вариантов выбрал женщину средних лет, которая упоминала, что работала в военных госпиталях. Остальных отмел — у всех были подтвержденные кейсы работы с заложниками, но проверить их качество было нельзя. Мелькнула привычная уже мысль — да что они понимают в этом. Сережа не сомневался, что до этой мысли они с психологом тоже дойдут. Ближайшая запись к женщине из военных госпиталей была через пять дней. Терпимо. Сережа адекватно оценивал свое состояние. В работу он въезжал потихоньку,  статус “только вернувшегося из плена” позволял заканчивать любую неприятную коммуникацию по щелчку пальцев. Сережа так оборвал совещание с отделом маркетинга — когда стало невыносимо, сказал с серьезным лицом, что обстановка начинает напоминать Сирию, только мешка на голове не хватает. Маркетинг наверняка стоял на ушах после такого. Сережа был собой очень доволен. Оставалось три дня до записи. Сережа решил заночевать нормально, в квартире на Рубинштейна, с видом на историческую застройку. На работе спальня была без окон, да и Сережа чаще засыпал на диване, а проснувшись, пугался серого утреннего неба от пола до потолка. Снилось что-то муторное, от чего было гадко на душе, но воспоминаний не осталось. Сережа позавтракал, быстро привел себя в порядок, вызвал машину. Ехали в объезд Приморского, там навигатор чуть ли не час показывал — и все равно встали в пробку, почти на светофоре. Когда притормозили, Сережа дернулся, но тут же сказал себе — естественная реакция, ты вспоминаешь, как тебя похищали. Ты не в Сирии, ты в Питере, дыши ровно, глаза обратно в ноутбук, вникай в работу. Потом увидел стоящего на переходе дпсника в светоотражающем жилете, с черно-белым жезлом. Дпсник крутил головой по сторонам, когда заметил Сережин майбах, окинул его оценивающим взглядом. И этого взгляда оказалось достаточно. Не было никакого спасения из плена, и плена самого тоже не было. Было невероятно долгое и яркое предчувствие того, что случится, мистическое провидение, предупреждение, знак свыше — какая разница? Сережа знал, что будет дальше — стрекот автомата, кровь на руле, у машины впереди вылетят стекла, от ударной волны вывернет дверцы. Песок под коленями, мешок, руки за спиной. У него было не больше пары секунд, чтобы изменить что-то — пара секунд, когда боевик с черно-белым автоматом уже заметил его, уже начал двигаться, но еще не начал стрелять. Сережа закричал. Ему казалось, что громкого крика будет достаточно, чтобы водитель понял всю серьезность положения, что словами он не сможет объяснить вдруг нахлынувшее понимание — да, вот оно, точное слово, он понимал, что все случившееся с ним пока вероятность, а не свершившаяся реальность, и если бы он мог тогда заговорить, он бы сказал — пожалуйста, пожалуйста, я сделаю что угодно, я едва выношу воспоминания о неслучившемся, но я не вынесу, я не вынесу, если мне придется пережить это по-настоящему, если мне придется пережить это второй раз. Кричать было проще с закрытыми глазами. Контролируемая темнота вокруг — открой и увидишь, что нет мешка, нет связанных рук, нет и никогда не было. Когда Сережа открыл глаза, вокруг все было белым. Больничная палата, широкая койка, капельница. Водитель довез до ближайшей частной клиники. Вы кричали, пока вам не вкололи успокоительное, сказал дежурный врач. Сережа от госпитализации отказался. Сам позвонил женщине из военных госпиталей, сказал ее ассистенту — какие угодно деньги, но я буду через двадцать минут. До клиники, где она принимала, ехал с закрытыми глазами. Пытался и уши зажать, но после успокоительного тело ощущалось вялым, руки соскальзывали вниз. Контролируемая темнота — открой глаза и увидишь пустыню, разрушенные дома и разорванные тела. Подними руки, прикоснись к лицу и почувствуешь, что его покрывает расплавленный от жара песок. *** Женщина из военных госпиталей рекомендовала групповую терапию — после того, как стабилизировали состояние медикаментозно, когда Сережа стал нормально ездить в машине, не дергаясь от каждого пакета на проезжей части. Сказала — при желании можно проводить встречи онлайн, с полной анонимностью, можно даже собрать группу из англоговорящих, это дополнительные сложности, но никакая терапия не заменит для вас понимания, что другие люди проходили через похожий опыт. Я понимаю, сказал Сережа. Никаких групповых встреч. Либо я буду думать над каждым словом, либо начну делиться деталями и кто-нибудь рано или поздно сложит всю картину. Женщина предложила поступить иначе — подписать со всеми участниками NDA. Предположим, кто-нибудь сольет материал прессе, ответил Сережа. Ему запихают NDA в глотку, вытрясут все до последней копейки, заставят платить до конца жизни, уничтожат взявшее материал издание. Как это отменит случившееся? Он потеряет деньги, а я останусь вывернутым наизнанку перед всем миром. Про групповую терапию больше не заговаривали. Иногда Сережа листал реддит, находил ветки, где люди с ПТСР делились своими историями. Долго не мог читать — начинали царапать несоответствия в рассказах, хотелось залезть в данные профиля и проверить, не пишет ли про военный опыт тринадцатилетний пацан из Техаса. Приходилось себя осаживать — с терапевтом говорили и про доверие к людям, и про восприятие мира. После того, что вы пережили, вполне естественно стремиться все контролировать, говорил терапевт. Сережа думал — действительно ли это следствие травмы? Прокручивал в голове сценки из прошлого — разве он хоть когда-нибудь кому-нибудь по-настоящему доверял? Может, терапевт прав, и травма стерла воспоминания о другой жизни? Может, именно это и делает ПТСР — заставляет ошибочно верить, что ты не изменился? *** Видеоматериалы Сережа начал смотреть только через несколько недель после возвращения. За это время уничтоженное бандформирование рассмотрели со всех сторон — пара десятков русскоязычных блогеров проанализировали видео и с уверенностью заключили, что Разумовского держали в плену Фатимиюн, ИГИЛ, турецкие националисты, Фронт защитников веры, СДС, Джебхат ан-Нусра и сами правительственные войска. Арабы снимали с разной тональностью — кто-то не хотел ссориться с Россией и сдержанно радовался усмирению радикалов, кто-то объявлял траур и обещал возмездие. Быстро появились и видео с места атаки — местные разбирали завалы, выкладывали тела в ряд, близко снимали лица для опознания родными. Эти видео Сережа пересматривал много раз — как будто что-то могло измениться в запечатленном. Искал знакомые черты, приметы, детали — и не находил. Из-под корки песка проступала мертвенная синь, лица искажались, разбирались на составные части, превращались в уродливую насмешку над человеком. Там Сережу окружали люди — а на видео людей не было. Только лики смерти. Детей среди тел не было, женщин тоже. Может, первые? Или действительно случайные бандиты? Сережа не разрешал себе даже в голове произносить, кого он ищет. Просто прокручивал ролики, находил все новые и новые, смотрел. Думал — если ты знаешь их имена, они становятся более важными? Если ты не знал имен остальных, то им можно умереть, стать серой плотью под желтым песком? Если они относились к тебе чуть лучше, чем ожидалось — нужно оплакивать их смерть? После очередного видео закрыл глаза, сполз по дивану вниз. Представил — жара, вонь, темнота и тряска, вокруг орут, его везут куда-то, беспомощного, ничего не соображающего. Крепкая жесткая ладонь на мгновение сжимает его пальцы, и мир вдруг приобретает границы. Вот оно, чувство общности, о котором говорили терапевты. Ваши ладони соприкасаются, и вы становитесь одинаковыми — безвольные части машины, несущейся вперед. Он не может остановить эту машину и спасти тебя, ты не можешь остановить ее и спастись — вам остается только это мимолетное прикосновение, только ощущение чужой руки. А потом эта рука становится частью песка, светящегося изнутри серым. Потом эта рука отделяется от тела, отделяется от человека, перестает быть точкой опоры. — Олег, — сказал Сережа. Посидел немного, пытаясь сдержать рвущееся из груди чувство, и все-таки заплакал — сначала тихо, потом во весь голос, срываясь на крик. Повторял сквозь всхлипы — его не было там, его не было там — и почти выл, против воли представляя изуродованное лицо. Может, его не сняли. Может, от него ничего не осталось. Может, его действительно там не было. Как теперь узнать? *** Глаза. Сережа узнал его по глазам. На закрытой препати охраны было больше, чем гостей, хотя списки составляли тщательно, никого случайного не было, никакой прессы, исключительно полезные друг другу люди и их сопровождение; все это предваряло открытие выставки двух совершенно неинтересных Сереже художников, которых ценили за смелую трактовку соцреализма. Картины такого рода покупались по каталогам, так что в моменте на искусство никто не смотрел. Сереже нужно было даже не пообщаться, а показать нацеленность на переговоры, так что он улыбался краем рта, делал вид, что наслаждается шампанским, разглядывал стены, пол, охранников гостей — все, что угодно, лишь бы не самих гостей и не огромные, в два человеческих роста картины, как раз для главной переговорной или приемной, в которой слуга народа встречается с избранным народом. Охрана стягивалась в углы — все в черных костюмах, почти все коротко стриженные, с квадратными лицами и отсутствующими взглядами. Такое же ненужное дополнение к общему антуражу, как и обнаженные девушки в маковых полях, холст, масло, цена указана в каталоге. Но глаза. Голубые, почти прозрачные глаза. Сережа сунул нетронутый с начала вечера бокал на проскользнувший мимо поднос, вытянул из нагрудного кармана смарт-очки. Надеялся, что охранник — хотя какой охранник, за такие деньги они тут все секьюрити, телохранители, личные ассистенты, служба безопасности — повернется, и иллюзия разрушится. Должно хватить вспышки света, чтобы стало ясно, что глаза у него совершенно стандартно серые, а все остальное подтянется — гладко выбритое лицо, напряженный разворот плеч, чуть задранный подбородок, неплохо сидящий костюм, обычные слагаемые образа. За плечами недолгая служба в армии или в силовых структурах, пенсия по легкой травме, непыльная работа в частной охране. Секьюрити скользил взглядом по залу, во взгляде читалась скука и легкое вожделение небольшой заварушки— так, чтобы скоротать вечер и немного развлечься. Из угла в угол, всегда чуть в сторону от Сережи — хорошая привычка не беспокоить гостей, только и всего. Но глаза. — Марго, поиск по гостям и их сопровождающим, — шепнул Сережа. Фото улетело, ответ вернулся быстро, не самая закрытая была информация. Господина депутата Законодательного собрания Санкт-Петербурга Николая Гольдмана сопровождало трое телохранителей, данные на них подавались с фотографиями для пропусков и со сканами паспортов. Еще пара запросов — и подлинность документов Марка Беглова подтвердили. Поверхностно, по крайней мере. Чушь, подумал Сережа. Оперся на стену, чтобы не потерять равновесие в пылу работы, и принялся копать глубже. Открытые источники по Сирии, удаленные материалы, неполное соответствие. Из русскоязычного сектора решил пока не вылезать — это проще было запустить простенький парсер перед сном. Если, конечно, удастся уснуть. Запрос за запросом. В паре мест Марк Беглов отметился, хотя и явно пытался обойтись без цифрового следа. Еще один хвост — ливанские документы и знакомое лицо. Ливанское посольство было не в курсе, что их гражданин в марте текущего года пересекал границу. Гражданин сошел с рейса Бейрут-Стамбул-Анталья в Казани и растворился в воздухе спустя две недели после спасения Сергея Разумовского. Еще несколько — даже не следов, а колебаний воздуха, то на камере мелькнет, то документы покажет. Ульяновск, Тольятти, Волгоград, Махачкала. И в то же время вот он, рядом — десять метров, и можно коснуться плеча. А цифровой след рваный, как будто дразнился. Стоп, сказал Сережа. Представил, как выглядит со стороны — взгляд остекленевший, пялится то в телефон, то в пустоту. Бежит за обманкой, которая в итоге сюда же его и приведет. Назад. — Попался, — выдохнул Сережа. Руки трясло так, что телефон едва не выскальзывал. Информация по контрактникам Минобороны чуть ли не в гугле находилась, повезло, что там плевать хотели на безопасность, вдвойне повезло, что вообще оцифровали данные, а не хранили где-нибудь в Красном Бору. Волков Олег Давидович смотрел с фотографии три на четыре недовольно, как будто уже знал, что через два года после подписания контракта погибнет, выполняя воинский долг, а еще через десять лет будет охранять депутата питерского ЗакСа на препати. Волков Олег Давидович. Сирота. Детдом в тринадцать лет. Армия, контракт, смерть в Грузии в две тысячи восьмом. Число в графе “потери”. Сережа схватил бокал шампанского, глотнул, почти не кривясь от кислоты. Бокал хотелось разбить об пол. Швырнуть в стену, чтобы скользящий из угла в угол взгляд дрогнул, сбился. Домой. С утра подумаем, кому эту информацию передать. — Ну и зачем врал? — сказал он, смягчив голос улыбкой, как и всегда, когда переговоры приходилось начинать с неприятных условий, а юлить и подбрасывать подачки не хотелось. Олег — светлоглазый боевик из Сирии — не повел бровью, не скосил взгляд. — О чем именно? Пьяный гость решил поболтать с охраной, бывает. Мог бы стену ковырять или зеркала в туалете бить. — Что Олег — ненастоящее имя. — Так ты сам это решил. — А ты не стал спорить. — Думаешь, паспорт надо было показать? — А у тебя есть паспорт? Не забрали при захоронении, Олег Волков? Выделил имя голосом, в голове это выглядело как настоящая гиперссылка — нажми и узнаешь, как много информации по тебе я успел собрать, и что я планирую делать с ней дальше. Олег Волков — светлоглазый боевик, державший его в заложниках почти месяц — наконец-то повернулся и улыбнулся так приятно и отстраненно, как только и можно улыбаться пьяному гостю с дурацкими вопросами. — Зато знаешь, как удобно, когда налоги каждый год платить не нужно? — Знаю. Сережа хотел обойтись тонким смешком, после которого удобно будет задавать вопросы дальше — но Олег вдруг захохотал, запрокинув голову, так, что обернулись кое-кто из гостей, посмотрели недоуменно — как будто картины начали падать со стен. Как бы изменились их лица, если бы Сережа повернулся к ним и сказал — он может не только неуместно смеяться в голос, он может провести человека с мешком на голове от машины до запирающейся снаружи комнаты, он может одной рукой нести таз с водой, а в другой держать автомат, он может на слух определить расстояние до обстреливаемой территории и сохранять спокойствие, когда мир вокруг ревет и дрожит. Я могу — быть тем самым человеком с мешком на голове. Я могу — сохранять спокойствие вслед за ним. Я могу — поймать его руку в полной темноте на мгновение и потом читать новости, гадая — есть ли среди мертвенно-желтых, занесенных песком людских обломков та самая рука? Когда меня предъявили стране через неделю после настоящего спасения, когда рассказали историю об освобождении Сергея Разумовского — следил ли он за новостями до этого? Когда передал меня нужным людям и неделю не слышал ничего про самого известного российского заложника — представлял ли он мою руку такой же, разогретой от жары и блестящей от втершегося песка, неподвижной, ненастоящей? Отсмеявшись, Олег прокашлялся, выпрямил спину — снова стал хорошим секьюрити со скользящим, полуосмысленным взглядом, как будто шторку задернули. — Это единственная претензия или будут еще? Претензий к тебе хватит на пожизненное, хотел сказать Сережа.  — Ты же знал, что я буду здесь. Наверняка мониторил списки гостей. Олег пожал плечами. — Не входит в мои обязанности. Значит, мониторил. — А что вообще входит в обязанности охранника депутата? Ты ему конкурентов похищаешь или экскурсии по Ближнему Востоку организуешь? Работаешь по профилю или скрыл на собеседовании, что ты немножко оверквалифайд? А еще тебе не идет отсутствие бороды, чуть не ляпнул Сережа — строгий взгляд в ответ вышел совсем неубедительным. Может, антураж был не тот, и на питерском препати строгие взгляды его больше не трогали? Некстати вспомнилось ненадолго взлетевшее в топы видео “Как изменились публичные выступления Сергея Разумовского после плена”. Автор, клинический психолог, утверждала, что публичные выступления Сергея Разумовского стали жестче и агрессивнее. Разбирала манеру держаться, делала какие-то нарезки жестов по три секунды. Сережа посмотрел пять минут и выключил — если во время выступления думать, что кто-то потом будет каждый взгляд анализировать, с ума можно сойти. — Слушай, — сказал Олег, глядя куда-то поверх плеча, — если есть конкретные предложения, давай озвучивай без прелюдий. Если нет — извини, про работодателя распространяться не буду. Можешь сам спросить, зачем ему охрана. — Зачем ему ты. — И это тоже. — Я хочу спросить тебя, — упрямо сказал Сережа, борясь с желанием схватить Олега за плечо, развернуть к себе и встряхнуть. — Я хочу поговорить с тобой. — Разговоры это дело, — произнес Олег с таким видом, как будто там, в Сирии, именно он целыми днями болтал без остановки, не давая Сереже и слова сказать. — Только я бы предпочел заниматься ими не в рабочее время. Без обид. В принципе, нормальный вариант, подумал Сережа. Ты назначишь ему встречу в каком-нибудь тихом ресторане, он не придет. Пока ты будешь ковыряться в ризотто, он сядет на рейс Москва — Буэнос-Айрес с новыми документами и новым телефоном. Можно будет через пару недель спросить у господина Гольдмана, где он нанимает секьюрити, а то неспокойно живется в последнее время. Можно будет слить информацию куда-нибудь на сторону. Можно будет и не сливать. — Хорошо, что свое рабочее время я оплачиваю сам, — Сережа растянул губы в широкой улыбке, прекрасно зная, что она получается у него неприятной и неестественной. — Жду в моем офисе. Адрес загуглишь. На ресепшене понадобится паспорт, для временного пропуска. *** На ресторан он, может быть, и согласился бы, думал Сережа, но ко мне точно не заявится. Если не дурак, сбежит — и в груди что-то ныло от этой мысли. Как будто ему на самом деле было, что сказать светлоглазому сирийскому боевику. Да и никакого сирийского боевика не было уже — только память Сережи его хранила, подбрасывала иногда во снах и отблесками в других людях. Не заявится. *** С ресепшена сообщили о посетителе в восьмом часу вечера.