Not a saint

Неловко поёжившись, Сону ещё раз сравнивает здание, перед которым он стоит, с размытой картинкой на картах и тяжело вздыхает. Счётчик нервозности чрезмерно быстро набирает обороты, пальцы непроизвольно подрагивают. Неоновая вывеска «Тату и пирсинг», сразу бросающаяся в глаза, не вселяет в него абсолютно никакой уверенности. С минуту кутаясь в куртку, топчась на пороге и убеждая себя в том, что он делает всё правильно, Сону всё же собирается с силами и открывает дверь. Удивительно, какое влияние эмоции оказывают на людей: еще несколько дней назад Сону ни за что и никогда добровольно не явился бы в подобную студию, придерживаясь навязанных ему принципов, однако на захлёстывающей волне гнева решился и собрался удивительно быстро. Противный звон подвешенных к двери колокольчиков ударяет по ушам, стоит Сону войти в тёмный коридор, и он неловко оглядывается по сторонам. Конечно, стоило догадаться, что ночью тут не будет администратора и оживленной очереди, но отсутствие людей все равно оказывается неприятным дополнением к и без того тревожному событию. Ожидая, что кто-нибудь выйдет его встретить, Сону сцепляет ладони перед собой и пытается мысленно перебороть желание сбежать, пока не стало слишком поздно. Ноги прирастают к полу несмотря на огромный сгустившийся в груди страх: разумные доводы тонут в истерии нервозности. Тату останется с ним на всю жизнь, а злость на родителей сойдет на нет к утру, оставив после себя лишь неприятное послевкусие. Сону знает, знает это как никто другой. А ещё он знает, что в свои восемнадцать лет имеет полное право делать со своим телом все, что заблагорассудится без бесконечного надзора, без упрёков и осуждения. Но страх всё равно оседает в груди тяжелым слоем, давит и мешает мыслить здраво. Сону кусает губу, пытаясь отвлечься от неприятных мыслей. В голове всплывает нахмуренное лицо мамы, её холодный, лишенный заботы и любви тон, когда она вновь что-то ему запрещает, когда давит и давит своим статусом старшего, когда разочарованно сжимает губы в тонкую полоску и запирается в спальне. Хочется извиниться, хочется добиться её одобрения, хочется быть для неё послушным сыном и не разочаровывать. Но это бесконечный, замкнутый круг, лента Мебиуса: молчание и образ хорошего сына вновь приведут к излишнему контролю, к чрезмерной опеке и очередному скандалу. Выход есть, но он не самый приятный — резать по живому, избавляться от разрастающейся опухоли с частью себя. Возможно, Сону давно пора сделать что-то такое — выходящее за рамки привычного, за рамки «нормального», установленные родителями. Возможно, это отрезвит их или сработает на манер пощечины: шокирует и выведет из себя. Заставит стать еще жестче, поставить замок на его комнату, решетки на окна, запретить выходить из дома позже десяти вечера и гулять с друзьями больше одного раза в неделю. Сону не знает. Ему всё равно. А может и нет, но нельзя сознаваться в этом даже самому себе. Он так устал от этого бесконечного проклятия гиперопеки, клеймом оставленного на нём с самого рождения. Выжженного до мяса, прочно, навсегда. Выход один: хочешь избавиться — режь с кожей. — Давно тут стоишь? Сону дёргается от испуга и жмурится от внезапно ударившего в глаза света. Лампочка пару раз мигает, словно напоминая, куда он вообще пришёл, и что лучше бы ему не расслабляться. Привыкнув к чему-то ярче, чем полутьма, Сону наконец-то нормально открывает глаза и замечает владельца напугавшего его голоса. Первое, что Сону в принципе успевает увидеть — оголенные предплечья, увитые чернильными рисунками, вьющимися с одной из сторон вплоть до начала челюсти. Уже после он натыкается на лицо молодого парня с насмешливым прищуром глаз и противной ухмылкой, на проколотую бровь и уши с поблёскивающими в них серебряными серьгами. Отличный знак — либо пират, либо человек с не слишком консервативными взглядами. На долю секунды Сону теряется, пораженный тем, насколько красивый человек перед ним стоит: несмотря на все принятые в обществе «устои», что тату и пирсинг — простая порча собственного тела и добровольное уродование, этот парень выглядит очень красиво. Словно всё это добавляет в его образ ту самую недостающую деталь пазла, разбавляет чересчур правильные черты лица. Собравшись с мыслями, Сону наконец-то бурчит себе под нос: — Недолго. — Ладно, сделаю вид, что поверил, — надменно закатывает глаза незнакомец и поворачивается к Сону спиной. Очень, очень смелый шаг: наивно предполагать, что, увидев такую красивую спину, Сону не кинется на неё прямо в этом коридоре. — Ты идёшь? В прихожей тату не бью, сразу предупреждаю. И да, куртку сними. Что-то внутри, что обычно люди называют шестым чувством или интуицией, начинает подозрительно реагировать и посылать знаки: кожа покрывается мурашками, ладони неприятно потеют, живот сводит нервным спазмом. Сону сглатывает и, повесив куртку на вешалку, которую он изначально не заметил в темноте, следует за парнем внутрь студии. Наверное, это всё же ошибка — приезжать сюда в первом часу ночи с импульсивным намерением сделать что-то, что навсегда останется с тобой. Но Сону просто очень хочется ошибиться, хочется наступить на грабли и понять, как делать не надо на собственном опыте: всю его жизнь ему твердили, что ошибки — это насмерть, это страшно и плохо. Их ни в коем случае нельзя допускать, иначе все вокруг будут плохо о тебе думать, считать тебя глупым или что похуже. «Ну и пускай», — мысленно отмахивается Сону и присаживается на диван, на который ему показывают. От безразличия, маску которого он натягивает как самый опытный клоун, становится на удивление проще. Несмотря на то, что снаружи здание выглядит как типичная старенькая многоэтажка, изнутри студия довольно симпатичная: небольшое помещение с темными стенами, специальным креслом и кушеткой, рабочим столом мастера, симпатичным диванчиком и большим зеркалом, высотой почти под потолок. Телевизор выключен, но так даже лучше — Сону не уверен, что от глупых программ или каналов с песнями из нулевых ему станет легче. Тревога, сжимавшая Сону в крепких тисках почти всю дорогу, начинает потихоньку отступать. А маленькая коллекция кактусов на подоконнике в забавных горшочках и вовсе заставляет расплыться в улыбке: цветные таблички с именами выглядят достаточно необычно в темной атмосфере студии. — Что будем делать? — сложив руки на груди и встав напротив Сону так, чтобы возвышаться над ним, спрашивает тот, кто, судя по всему, сегодня будет бить ему тату. Сону не знает, какая реакция у него должна быть на этот факт: недовольно скривить рот, ведь, очевидно, сервис тут немного страдает, или радоваться, что это симпатичный накаченный парень, который, вполне возможно, сделает свою работу хорошо? Сону уверен: была бы это девушка — они бы мило поболтали, обсудили всё на свете и сеанс прошел бы просто замечательно. Был бы это мужчина или женщина постарше — сеанс прошел бы в относительной тишине, без лишних диалогов и бесед, без особых проблем. Но то, что Сону получает в итоге — самый худший вариант из всех возможных: слишком много голых участков тела, слишком много надменности и хитрости в прищуренных глазах и слегка приподнятых уголках губ. Это насмерть. Это как выбрать единственный сосуд с отравленной жидкостью среди сотни таких же, но с обычной водой. Это как выиграть в лотерее, где единственный приз — казнь. Итоговая реакция получается немного иной: Сону отводит взгляд со сложенных на груди рук и кусает щёку изнутри в попытке отвлечься. То, что он собирается делать тату в первый и последний раз в своей жизни не делает его падким на крепкие мышцы человеком. Не делает ведь, правда? — Татуировку, — наконец выдавливает из себя Сону и смотрит куда угодно, но только не на стоящего напротив него мастера. Выходит неловко и неуверенно. — Просто замечательно, — искрится сарказмом он и наклоняет голову набок, в открытую рассматривая Сону. От этого взгляда хочется уменьшиться до размеров атома или вовсе перестать существовать от греха подальше. — Какую именно? Застанный врасплох Сону снова замолкает и тушуется. Нередко говорят, что тату должно иметь особенный для человека смысл, что это больше, чем обычный рисунок на теле. А Сону просто хочется красиво и ярко. Так, чтобы глупая затея служила напоминанием о возможности не следовать чужим правилам, чтобы вызывала улыбку и была эстетически приятна. Смысл тут вовсе не в эскизе, а в происходящем — уже само собой значимо. Топтание на месте вынуждает мастера вопросительно вскинуть подбородок и как-то совсем по-блядски приподнять проколотую бровь — очевидно, он ждёт ответа. Очевидно, что ответа у Сону нет, и это молчаливое противостояние доходит до абсурда. Сону старательно перебирает всевозможные варианты в голове, но ничего помимо дурацких волков и убогих глаз в реализме вспомнить не может. Тишина затягивается петлей и давит на плечи свинцом вины, словно Сону не сделал домашнее задание или забыл вытащить курицу из морозилки. Мастер стоически молчит, дожидаясь, когда к Сону снизойдет идея, придет осознание. К великому несчастью, этого так и не происходит. — Ну, я… — запинается Сону и по привычке смущенно сводит брови. Кровь приливает к лицу, наверняка выдавая все его чувства и замешательство с потрохами. И снова неловкое, оседающее на коже осязаемым слоем молчание. Сону цепляется пальцами за края рукавов кардигана и нервно перебирает их. Тату студия внезапно превращается в кабинет психолога или стерильный операционный стол, где под ярким светом лампы тщательно осматривают его внутренности. Рука в перчатке по-хозяйски шарится в его органах и сжимает в кулаке печень: — Понятно, — на выдохе отвечает парень и достает из стоящей рядом с диваном тумбы толстую черную папку, обложка которой украшена привлекающими внимание дурацкими стикерами. — Можешь выбрать что-нибудь. Кофе и чая нет, но всегда могу предложить себя. Сону выдавливает из себя жалкую улыбку в ответ на не менее жалкую попытку пошутить и утыкается взглядом в эскизы. Разнообразие откровенно разочаровывает: огромный дракон на всю спину, такой же волк, иероглифы, страшная роза и какие-то убогие рисунки. Сону уже успевает несколько раз пожалеть о своем приходе и мысленно отрепетировать прощальную речь, как натыкается на довольно симпатичную бабочку, спрятанную на последних страницах. И это определенно она — любовь с первого взгляда, желание с первого эскиза: небольшая, розово-жёлтая татуировка, сделанная в слегка небрежном стиле, но оттого даже более привлекательная. Улыбнувшись, ведь, очевидно, ещё не все потеряно и пользоваться прощальной речью не придётся, Сону тычет пальцем в выбранный эскиз: — Вот эту. Мастер кивает и ещё раз окидывает Сону взглядом, в моменте становящимся буквально осязаемым: словно кто-то самыми кончиками пальцев касается кожи, посылая скоп мурашек и вынуждая нервно сглотнуть. Сону прерывисто набирает полную грудь воздуха и жмурится, как только парень отворачивается, чтобы приготовить рабочее место. — Тебе определенно пойдёт, — внезапно отвешивает он комплимент, ловкими движениями рук обматывая столик плёнкой. Слова вызывают у Сону какую-то совершенно странную реакцию, тяжелую для объяснения: словно кто-то отвешивает ему отличную пощечину, оставляющую на лице жгучий, зудящий красный след, но Сону это нравится. Сону хочется подставить вторую щёку, хочется почувствовать приятно покалывающую кожу, ощутить успокаивающее касание чего-нибудь холодного после. Удивительный парадокс. Сону восемнадцать. Это не почётный возраст, но тем не менее он уже не маленький мальчик и может брать за свои слова и действия ответственность. Однако после такого всё равно почему-то чувствует себя глупой девочкой, на которую обратил внимание крутой старшеклассник: щёки заливает предательским румянцем, а сердце отбивает неровный, сбивавшийся ритм. Заметив, что его нога от нервов безостановочно дёргается, Сону кладет сверху ладонь и пытается успокоиться, выровнять сошедшее на нет дыхание. За всю свою жизнь он не совершал ничего страшнее перехода дороги на красный свет, и то было всего однажды — неудивительно, что ему так страшно перед первым тату. Перед первым и единственным — не хотелось бы в тридцать обнаружить на своём теле больше чернил, чем чистой кожи. — Место выбрал? — спрашивает мастер, и его высокая фигура вырастает перед Сону подобно Богу: загораживая свет и вынуждая приподнять голову. Или всё же подобно дьяволу: вряд ли божественные создания выглядят как настойчивый призыв согрешить. Не раз, и даже не два. — А? — в сотый раз теряется Сону. Мозг отказывается работать в такой опасной близости к объекту массового поражения — оголенным черной майкой крепким предплечьям и наверняка не менее мощным ногам в широких спортивных штанах. Наверное, в душе Сону все же художник: его богато развитое воображение рисует перед глазами неправильные картины, самостоятельно восполняя пропущенные детали. И это определенно вынуждает отвести взгляд и подумать о чем-то безопасном, вроде прямоугольного параллелепипеда или тарелки. Обычной тарелки. — Где будем бить? — терпеливо повторяет парень, и Сону жалеет, что на майку не прицеплен бейджик. Будь они в типичном американском фильме, его наверняка звали бы Райаном или Джеком. А на месте Сону была бы милая низкая блондинка с голубыми глазами, решившая, что она достаточно буйная для тату. — На рёбрах? На руке? Что ж, наверное, стоило подумать об этом раньше. Стоило догадаться, что ради получения тату нужно не только найти работающую ночью студию, но и подумать о месте и эскизе. Сону хмурит брови, пытаясь понять, какое место будет наилучшим. Рёбра — мимо, слишком больно даже для опытных в таких делах ребят. Рука — слишком типично, как у всех. Не то чтобы у Сону синдром главного героя и его главная и единственная цель — это быть не таким как все, но чересчур банальное место всё равно выбирать не хочется. — А что посоветуешь? — сдавшись, спрашивает Сону и мгновенно корит себя за несоблюдение субординации. В стенах этой студии почему-то все идет наперекосяк, непривычно для «правильного» Сону. — Это мой первый раз, я даже не знаю. Мастер на мгновение замирает, задумавшись, а затем расплывается в насмешливой улыбке. Всё-таки хорошо, что они не в американском фильме, иначе он обязательно буллил бы парочку невиновных ребят, курил за школой и прогуливал всевозможные уроки. А блондинка-Сону, конечно, стала бы той единственной, что смогла бы его исправить и поставить на верную тропу. Искра, буря, безумие, парочка оскаров и обязательные скандалы про то, что актеры одного из самых кассовых фильмов года были замечены папарацци вместе на свидании. — Может, на пояснице? Посередине, — с каким-то подозрительным лицом предлагает мастер и, устав стоять над Сону, отходит вновь копаться в тумбочке. Если бы только мозг, очевидно, решивший, что мускулы, да ещё в татуировках — для него слишком, не отключился раньше времени, Сону бы тщательно обдумал расположение татуировки и в целом отнесся ко всему этому ответственнее. Но после драки кулаками не машут, после увиденных накаченных рук серьезных решений не принимают, поэтому Сону безвольно кивает и утыкается взглядом в стену напротив. Просто прекрасно. Вот мама обрадуется. Пару минут они сидят в тишине, пока мастер заканчивает подготовку специального кресла и столика рядом к работе. Сону бездумно разглядывает студию вдоль и поперёк, цепляясь глазами за все детали, которые не заметил раньше и перебирает рукава в пальцах. — А это больно? — повернув голову к сидящему на корточках мастеру, внезапно спрашивает Сону. Осознание на что он вообще согласился приходит только сейчас, и до жути боящийся боли Сону поджимает губы, поняв, что ему предстоят самые лучшие несколько часов в его жизни. — На пояснице не очень, — отзывается парень и наконец-то встаёт. Теперь на его лице очки, которых там раньше не было, и Сону, и без того слабо соображающий, несколько раз глупо моргает. Процесс, который все адекватные люди называют «думать», замедляется до одной мысли в час. Наверное, это всё-таки противозаконно — вот так открыто принуждать людей к порочным вещам своим внешним видом. Если бы Сону было плевать на свою гордость, он бы прямо сейчас завыл и начал грызть собственную руку. — А что? Боишься? — Немного, — честно отзывается Сону и прикладывает ладонь ко лбу. Все вопросы, которые жужжащим ульем мешались в его голове сегодня вечером, пропадают, оставляя после себя ровную гладь и абсолютную пустоту. Тотальный штиль. — Правильно делаешь, — кивает головой мастер и улыбается в ответ на поднятую Сону бровь. Уровень поддержки обескураживает, но бежать уже порядком поздновато. Нужно будет обязательно попросить книгу жалоб и предложений и, удобно устроившись на этом же диване, злобно настрочить: «Ужасный сервис: мастер носит майку без рукавов, говорит низким насмешливым тоном, глупо шутит и провоцирует клиентов на плохие вещи. Про очки вообще молчу — что он там хочет рассмотреть? А кольцо на руке ему зачем? Кстати, пальцы у мастера тоже ужасные: слишком длинные и красив…» — Ты тут? — вырывает Сону из размышлений трижды клятый и четырежды благословленный голос. — Чего завис? — Всё в порядке, — отмахивается Сону и провожает осуждающим взглядом серебряное кольцо на среднем пальце, когда мастер, пожав плечами, отворачивается. Коммуникация у них получается странной и ломанной: с одной стороны самоуверенной и нахальной, с другой — порядком напуганной и неловкой. — Все готово, — оповещает мастер и кивает на подготовленное специально для Сону кресло. Почему-то даже такой банальный жест от симпатичного накачанного парня воспринимается как своеобразный флирт: вот ваше кресло, сэр, сделанное специально для вас, сэр, к слову, сэр, мне нравятся ваши глаза, сэр. Снимите штаны? Самое ужасное, понимает Сону, что он бы снял. Без лишних вопросов, без лишних предложений и прелюдий. Но вместо этого он, поджав губы, послушно садится на специальное кресло. Локти кладёт на подушку впереди и немного наклоняет туловище, чтобы мастеру было проще достать до нужного места. Если быстро привыкнуть к боли, можно устроить голову на руках и довольно удобно проспать все несколько часов, что ему будут бить тату. Заметив, что прямо напротив кресла у стены стоит зеркало, Сону улыбается себе в отражение и поправляет успевшие немного растрепаться в пути волосы. Ладно, теперь у него есть отличное развлечение на те несколько часов, что не будет возможности встать — разглядывать себя в зеркало, перебирать мысленные образы. Оттянув прядь волос и задумчиво выпятив нижнюю губу, Сону ставит подбородок на свободную ладонь. Возможно, ему пошёл бы блонд. Раз уж он теперь волен делать со своим телом всё, что пожелает, почему бы не покрасить волосы? Осветлить или наоборот сделать темнее? А может вообще выбрать какой-нибудь ненатуральный цвет, чтобы точно довести маму до белого каления — красный, розовый? Его размышления прерывает звук катящихся по паркету колёсиков, когда мастер на крутящемся стуле занимает своё место позади Сону и начинает шуршать латексом, натягивая перчатки. И тут Сону понимает, что вселенной и, в частности ему самому, конец. Фатальный, неизбежный конец. Планета ещё никогда не была настолько близка к краху, человечеству ещё никогда не было настолько херово. Это не «плохо», не «ужасно», не «отвратительно», не любой другой синоним. Это херово. По-блядски херово. Сону предстоит несколько часов послушно наблюдать в зеркало за тем, как этот чёрт в майке возится за его спиной с машинкой. Как поправляет спадающие на глаза волосы, как задумчиво сжимает губы, как внимательно работает. Теперь у Сону есть отличный обзор на каждое движение крепких рук, на то, как мастер запястьем подталкивает сползающие на кончик носа очки обратно на переносицу, как проходится ловким языком по губам в непреднамеренном жесте и как наклоняет голову, разглядывая свой холст. Свой порядком подтаявший и податливый холст. И это даже смешно — то, как быстро минимальная, но всё же готовность Сону сменяется неразборчивым мычанием и неуверенностью. Как согласие превращается в смятение. Сону прижимает ладони к пылающим щекам и непроизвольно уходит от неожиданного прикосновения — к пояснице притрагивается что-то холодное. Осознание, что мастер просто пытается обработать нужное место, приходит к нему подобно снисхождению — слишком уж быстро для его воспаленного мозга, и Сону покорно возвращается в исходное положение. Прикусив губу и успев осознать свою ужасную ошибку, что он не уехал нахер в монастырь жить свою лучшую жизнь, Сону мысленно благодарит всех Богов за то, что разделяющая их тонкая резиновая ткань перчаток существует. Если бы её не было, по коже Сону, светлой и чувствительной, обязательно пошли бы красные пятна-ожоги от каждого прикосновения, появилась бы аллергия на самоуверенность и нахальство. — Кстати, как я могу к тебе обращаться? — внезапно спрашивает мастер, и Сону стыдливо жмурится, когда понимает, что до сих пор не представился. Ладно, справедливости ради, загадочный американский герой Райан-Джек тоже до сих пор этого не сделал. — Сону, — неловко бурчит он, уткнувшись носом в голубой рукав своего кардигана. — А ты? Усмехнувшись и зачем-то стянув перчатки, мастер снимает проклятое кольцо и опять поправляет очки. Сону считает, что стереотип о том, что в очках ходят только страшные зубрилы — это самая глупая и лишенная смысла вещь на свете, ведь иначе он бы не тупил взгляд в пол, смущаясь буквально всего. — Сонхун. Ты не против, если я включу музыку? Решив, что в его положении ничего хуже уже быть не может, Сону согласно кивает. Возможно, четырежды проклятый Сонхун сжалится над ним и включит что-нибудь, что разбавит эту натянутую над пропастью с горящими внизу грешниками атмосферу. Например Тейлор Свифт или Сабрину Карпентер — под их песни обычно не хочется грешить. Но Сонхун, наверное, слишком горяч для Джастина Бибера или кого-нибудь такого же, поэтому с первыми мотивами знакомой песни Сону с полной боли гримасой утыкается лицом прямо в подушку перед собой. Ну, конечно, никаких грустных саундтреков из «Титаника» ему можно и не ждать: вместо этого начинается блядская песня из типичного плейлиста для секса. Бить тату нельзя, помиловать. Бить тату, нельзя помиловать. Задачка со звёздочкой. С тремя звёздочками. Со всеми звёздочками, какие только вышло оторвать от американского флага. И опять во всём виновата чертова Америка: в том, что так тяжело пережить обычный тату-сеанс, что Сону не миниатюрная блондинка, а Сонхун не ученик старшей школы. Теперь тишины в студии нет: её заменяет музыка, играющая из небольшой портативной колонки. С одной стороны это большой плюс: нет никакой висящей в воздухе неловкости, не торчат хвосты не начавшихся диалогов и всем от этого проще. Но с другой, чуть более противной и чуть менее адекватной, нихуя это не плюс: под музыку, которую выбрал Сонхун, хочется только долбиться головой об стену и выть. Сону слышит, как позади него шуршат, вновь натягивая перчатки, но не горит желанием смотреть в зеркало — с него достаточно, ладно? Поэтому когда его кардиган начинают приподнимать, вслед за ним вверх ползут и брови. И страх. И тревожность. И закопанное в овраге строгих родителей и гиперопеки либидо. Не самое лучшее комбо, не самая лучшая акция — но Сону уже активировал купон и теперь разгребать всё полученное тоже ему. — Извини, немного мешает, — поздно отзывается Сонхун, и его голос вместе с песней кажется Сону чем-то вроде звука, которым в аду пытают грешников. Звуком, который пускают по венам вместо крови, который превращают в порошок, разравнивают на столе картой и снюхивают. Звуком, которым отпугивают бродячих собак, которым прочищают динамики телефона и все мысли в голове Сону под абсолютный ноль. Под тотальный штиль. — Ты не против? Ещё чуть-чуть, и Сонхун, наклонившись вперед и обязательно коснувшись губами уха Сону, томно прошепчет: «Только не рассказывай маме, где дядя тебя трогал, ладно?» И Сону не расскажет: этот секрет умрёт прямо там, на его ребрах, между них, на чужих холодных пальцах, облаченных в тонкую спасительную резину. Они похоронят его прямо в этой студии и обязательно выждут почётную минуту молчания — их губы будут заняты чем-то другим, чем-то более важным и интересным. — Нет-нет, — отмахивается Сону, хотя под чужими прикосновениями его позвоночник извивается как уж на сковородке. Как гибкая красотка на шесте. Как множество других отвратительных сравнений, умирающих в зародыше сознания, когда Сонхун зачем-то скользит пальцами по коже. Но нужно же ему как-то делать свою работу, да? Да? — Снять? — Не надо, — выждав пару мгновений, отвечает Сонхун слишком тихим голосом, но Сону догадывается, что он просто занят или не может делать два дела одновременно — болтать и переносить эскиз на кожу— и благополучно замолкает. Делать оказывается нечего и Сону, которого жизнь ничему не учит, вновь разглядывает отражение зеркала. На этот раз все оказывается намного более цивильно и сдержанно, и взгляд Сону, не найдя ничего интереснее, прикипает к двигающимся губам подпевающего песне Сонхуна. Это, вкупе с остальными совершаемыми им действиями, оказывается довольно гипнотизирующей картиной, и падкий на всё самое гадкое Сону откровенно пялится. Вернее, он контролирует процесс работы — а то вдруг Сонхун сделает что-нибудь криво? Вдруг его рука случайно дёрнется и соскользнет Сону на талию? Вдруг ещё ниже? Именно на такие экстренные случаи и нужно внимательно следить за всем, что делает мастер в процессе — чтобы в нужный момент быть готовым повернуться и, схватив Сонхуна за щёку, не позволить ему отстраниться. Прикрыв глаза на мгновение, Сону набирает полную грудь воздуха и прогоняет все лишние мысли куда подальше. Они, бестелесные и склизкие, редко слушаются, а отгородиться от них не получается — растекаются и просачиваются в каждую возможную щель. Вот и сейчас ничего не получается, но Сону старательно не подаёт вида, сжав губы вместе и нахмурив брови. Помогает слабо, но на войне, а иначе эту студию с чертом и вторящей его личности музыкой и не назвать, все способы хороши. Мысленно досчитать до десяти и обратно, подышать методом «квадрат», повторить выученный когда-то текст — Сону устраивает себе целую самодельную терапию, чтобы прийти к неутешительному итогу: это, блять, просто какой-то пиздец. Оторвавшись от чужой спины и внимательно осмотрев отпечатавшийся эскиз, Сонхун чересчур добродушно сообщает: — Можно смотреть. Если что — передвинем или изменим размер. Понятливо кивнув, Сону спешно покидает своё место растления — ещё минута с Сонхуном сзади и обязательно начнётся катаклизм: здание, город, вся страна уйдут под землю, чтобы никто никогда не узнал о том, чем они сейчас занимаются. Вернее, чем не занимаются, и чем заниматься не должны — йогой, игрой в шахматы, пересказом Ветхого Завета, дайвингом. Идей много, но реализация требует навыков коммуникации, общения и бесстыдства. Сбой, ошибка, перегрев, перезагрузите систему, а лучше сходите нахуй. Повернувшись спиной к зеркалу, Сону приподнимает край кофты и осматривает эскиз. Внутренний подросток поднимает разноцветную чёлку с глаз и кивает, полностью одобряя — место выбрано отлично, да и размер именно такой, как ему хотелось. Кажется, Сонхун всё же действительно умеет выполнять свою работу качественно. Оторвавшись от рисунка на своей пояснице, Сону перехватывает чужой взгляд в зеркале и неловко поджимает губы. Нахмурившись и сложив руки на груди, Сонхун, поняв, что его поймали, благополучно возвращается к разглядыванию эскиза. От внимательных тёмных глаз кожа словно покрывается красными пятнами, и Сону спешит покинуть место преступления. Не совершённого преступления, но оттого не менее страшного и тяжелого. — Всё отлично, — одобрительно кивает Сону и возвращается на своё место, как приученный верный пёс. Ещё чуть-чуть, и начнёт выполнять команды: «Сидеть», — и он садится, «Лежать», — и он ложится, «Перестать пялиться на чужие руки», — и он перекусывает хозяину сонную артерию. Чтобы не выделывался. — Хорошо, — отзывается Сонхун. Сону хочется остановить процедуру, повернуться к нему лицом и несколько часов просто рассматривать чужое лицо, словно Сонхун — непонятый шедевр современного искусства. Словно ничего интереснее Сону за всю свою жизнь не встречал, хотя это, наверное, всё-таки правда. — Может быть немного неприятно. Чем меньше ты будешь дергаться — тем ровнее получится. — Постараюсь сидеть смирно, — послушно бурчит Сону и сжимает край подушки перед собой пальцами так, словно его сейчас будут пытать. Ладно, именно это и будут делать: трогать его поясницу, задирать кардиган, бросать косвенные взгляды через зеркало и трогать ещё больше, стирая и без того нечеткие границы позволенного. Довольный таким ответом, Сонхун берёт машинку в руки и, поправив сползшие очки, устраивается поудобнее. Сигнализация внутри Сону, понимая, что сейчас будет больно, безостановочно верещит, но всё, что Сону сейчас может сделать — начать верещать в ответ. Настолько всё плохо. Настолько ему плохо. Зажмурившись и на всякий случай прикусив нижнюю губу, Сону напрягается еще сильнее, когда всё начинается. В целом, это не настолько больно, чтобы плакать и биться в конвульсиях, но всё равно неприятно. Сонхун, придерживающий край кофты Сону и, очевидно, касающийся его недопустимо, возмутительно много, не делает лучше. От его ладони, лежащей чуть выше поясницы, почему-то хочется взорваться. Хочется собрать чемоданы и уехать далеко в глухую Сибирь, где волки будут понимающе выть на пару с Сону, и не станут осуждать его за проявленный эмоционализм. Хочется стать монахом, уехать в горы и целыми днями благословлять людей. Как говорят действительно мудрые люди: внутри тебя два волка — один из них гей, а второй мысленно проклинает Сонхуна. Если бы только волки поддавались дрессировке, Сону научил бы второго одной единственной команде — «откусить ногу». Привыкнув и к жжению от чужих касаний, и к боли, Сону растекается в кресле и постукивает пальцем по кожаной подушке в ритм новой песне. Под неё хочется танцевать, выпить несколько шотов, залезть на стол и стянуть мешающую одежду, но всё, что Сону может — покачивать головой и подпевать. Видимо, устав держать надоедающую ткань, Сонхун закатывает кардиган Сону так, чтобы не спадал и не мешал. Уже успев несколько раз обрадоваться и расстроиться, что больше никакой штрафной ладони не будет, Сону нервно задерживает дыхание, поняв, что что-то не так. Вторая штрафная ладонь и его ждёт исключение. Рука Сонхуна, теперь свободная от обременяющей её ткани, не уходит с тела Сону — она перемещается на талию и вполне удобно там устраивается. Прямо над кромкой джинсов, прямо на то место, где ей точно быть нельзя, и где ей рады больше всего: Сону наклоняет голову и бессильно прикрывает глаза. Плевать, что Сонхуну так, наверное, удобнее работать — внутри Сону происходит короткое замыкание. Длинное замыкание. Тотальное затыкание. Желание танцевать и пить пропадает мгновенно — кажется, что от одной ладони на своей талии Сону пьян в щепки. Вдрызг. Вызывайте неотложку, чтобы она нацепила на него рубашку для особо буйных и запекла в белую комнату с мягкими стенами — там Сону и место. Он неадекватный. Он бешенный. Ещё чуть-чуть и демоны начнут рваться наружу. Хорошо, что Сонхун не умеет читать мысли. Тогда их ждало бы только два итога: пятьдесят оттенков черных списков во всех социальных сетях, где Сону оказался бы сразу после этого позорного сеанса, либо пятьдесят оттенков серого. На надгробии Сону будет одна единственная надпись: «Девочки, он положил мне руку на талию. Возможно, он не оставит меня и нашу дочь». Люди, проходящие мимо могил и оглядывающие их, обязательно остановятся и переглянутся. Так и нужно. Пусть они осудят Сонхуна так же, как Сону осуждает его сейчас. Пусть они удивятся целомудренности Сону и его возможности забеременеть от одного лишь касания. Они назовут вторую дочь Нусон. Или Хуну. Первую будут звать в честь какого-нибудь персонажа Наруто, например — Темари. Она сильная и вышла замуж на Шикамару — у неё определенно есть вкус, девочка точно не пропадёт. Наверняка малышке Темари придется тяжело в школе, но Сонхун обязательно её защитит. А третью дочь они обязательно назовут Кокоми, потому что хилл — очень важная часть отряда. Потому что хилл — именно то, в чем сейчас так сильно нуждается вспухший мозг Сону. — Не больно? — внезапно спрашивает Сонхун, и Сону почти подпрыгивает. Почти вскакивает, почти хватает свою сумку и почти сбегает из этой чертовой студии. На месте его удерживает только стальная воля и огромная упругая душа. На самом деле можно даже подивиться тому, насколько оказывается профессиональным весь этот сеанс: мастер ловко отвлекает клиента от боли всеми возможными и невозможными способами. Работает это, на удивление, просто прекрасно — несколько раз провалившись в яму грехов и похоти Сону уже успел забыть о том, что ему, вообще-то, больно. Если бы ему прямо сейчас предложили просидеть вот так — с иглой под кожей и чужой ладонью на талии — часов так двенадцать, Сону бы согласился. И каждую секунду из этих часов он бы благодарил Богов за то, что они даровали ему такой бесценный подарок — возможность чувствовать косвенное присутствие пальцев на своей коже. Возможность видеть немного сгорбленный силуэт за своей спиной. И всё-таки Сонхун неплохой парень, потому что предохраняется даже сейчас, и спасительная ткань перчаток не позволяет планете схлопнуться. Не позволяет Сону испепелиться, сгореть на месте. — Терпимо, — выдавливает из себя улыбку Сону и бросает на Сонхуна взгляд через зеркало: тот не замечает, увлеченный работой. Мускулы предплечий перекатываются, и Сону мгновенно оказывается под их гипнозом: в таком положении даже сильнейшие войны швыряют оружие на землю и смиряются с тем, что противник слишком силён. Противник безбожно обезфутболен и кошмарно горяч. Стучит молоток судьи и Сону оправдывают — он действительно не мог сопротивляться. Он даже думать нормально не мог. Ответа не следует, но так, наверное, даже лучше — чем больше Сону слушает чужой голос, тем больше в нем разрастается простое человеческое желание завыть. Не должен так человек воздействовать на другого человека, но жизнь штука несправедливая, и Сону с радостью падает в обьятия чужого недофлирта как любитель адреналина в открытую дверь самолета. Парашют есть, но по приземлению все яркие эмоции схлынут до тупого болезненного желания повторить. До чесотки, до ломки, до зависимости — зависимости от адреналина, от чужих касаний холодными пальцами, от чужого надменного тона и тёмных глаз, прибивающих тебя к месту одним взглядом. С Сону хватит и одного тату: он всю свою жизнь был прилежным мальчиком, редко перечащим родителям и редко плохо себя ведущим. Но внутренний бунтарь, уже успевший войти во вкус, настойчиво пихает к закрытой двери, за которой может оказаться что угодно: разочарование, божественное удовольствие, страх или ужасная нелепость. Сону не стоит открывать эту дверь — есть риск наступить в капкан и лишиться ноги. Но Сону так хочется войти, хочется сделать что-то неправильно, что-то наперекор всем непрошенным советам: чтобы вывести из себя и разозлить. Он хочет с размаху и обязательно до шрамов, хочет граблями, на которые не надо наступать, по лицу, хочет отрезать не отмерив, хочет подорваться на оставленной собственноручно взрывчатке, хочет провалиться в вырытую им же яму. И это тяжело — разорваться между привычным и желанным. Это как несколько лет отращивать волосы, чтобы в один день всё отрезать; как собственноручно сломать карточный домик, на который было потрачено слишком много сил и стараний, просто чтобы этой колодой сыграть одну партию; как сжечь семейное поместье, в котором ты вырос, просто чтобы никогда больше туда не возвращаться. Сону не знает правильного ответа, он никогда не готовился к тестам подобного формата, никогда не получал советов из разряда «делай, сынок, как считаешь нужным». Никогда не пытался собственноручно определить исход любого события в своей жизни, следуя наказанным ему правилам и подавив в себе громкий голос, безропотно подчинялся. Сону знает, что делать надо именно так, как хочется, но в голове словно не хватает нескольких клавиш: кто-то вырвал «Shift» и «Delete». Словно границы дозволенного были очерчены слишком близко и слишком четко, а потом появился Сонхун и нечаянно их стёр, но мозг уже запомнил примерное расположение. Словно несмотря на большое желание, возможность сделать просто отсутствует. — Не напрягайся, — Сонхун приподнимает голову и случайно ловит на себе взгляд потерявшегося в лабиринтах мыслей Сону. Тёмные глаза отрезвляют примерно как пуля в мозг, как гвоздь в ступню: нет ведь ничего страшного в том, что Сону делает то, что вредит только ему? — Ты чего? — Задумался, — отмахивается он и делает вид, что старательно разглядывает всё что угодно, кроме предательского отражения зеркала. Так проще — убегать и делать вид, что не понимаешь. Не придав произошедшему значения, Сонхун едва заметно пожимает плечами и возвращается обратно к тату. И, кажется, глубоко погружается в работу, абстрагировавшись от окружающего мира, потому что хватка его руки усиливается. Не до синяков, не до очевидного дискомфорта, но до поджатой губы и тихого ругательства, тонущего в первых аккордах новой песни. Возможно, Сонхун просто пытается намекнуть, что лишний раз двигаться не стоит, но Сону воспринимает все сигналы по-другому: его датчик давно сломан, корабль давно затонул. О, эти святые руки. Был бы Сону поэтом, он бы посвятил далеко не одно произведение тому, как пальцы сжимают его талию, как большой палец поглаживает обнаженную кожу; был бы Сону художником, днем он бы тысячу раз прокручивал в голове обжигающие воспоминания, чтобы нарисовать тысячу и одну картину с одним и тем же мотивом: он, Сонхун, его талия и чужая рука. Это тяжелая математика, профильный уровень — результат в ней непредсказуем и тяжело получаем. Домашнее задание для Сону кажется невыполнимым: выяснить, каков ответ в примере «Пустая студия, плюс холодные, смелые руки, плюс закатанный кардиган, плюс черти в тихом омуте». О, эти святые руки. Они могли бы стереть все грехи с тела Сону, могли бы испачкаться в чужой грязи, но вместо этого они лишь дотрагиваются, чтобы обжечься. Чтобы обжечь. Чтобы томиться и томить, чтобы показать, что святое благословение нужно заслужить. И Сону обязательно заслужит, встав на колени и сознавшись во всех своих грехах. Но Бог будет к нему благосклонным, Бог погладит его по голове и шепотом — таким, чтобы до ада и обратно, чтобы до подводящих коленей, чтобы до закатанных глаз, — похвалит. Бог наденет майку без рукавов и набьет Сону тату, поправит очки и скользнёт пальцами над поясом чужих джинсов. Будь это игрой, Сону получил бы плюс один стат «Чертовки». Будь это игрой, он бы выбрал вариант за алмазы и отложил телефон, чтобы перевести дух. Будь это книгой, Сону перевернулся бы на живот и задрыгал ногами. Будь это книгой, он бы прилепил розовый стикер и в моментах невыносимой тоски обязательно возвращался к этим страницам. Будь это фильмом, Сону закрыл бы глаза рукой и бесстыдно подглядывал сквозь пальцы. Будь это фильмом, и Сону выключил бы прямо здесь и сейчас, чтобы досмотреть ночью под одеялом. Но вместо этого Сону теряется. Теряется в избытке мыслей и полном отсутствии адекватности, теряется где-то между готовностью кусать пальцы и попросить остановиться. Внутри него не просто полыхающий костёр или зажженная руками священника свеча — целый пожар, и сирена орёт так громко, что почка отказывает, а позвоночник складывается вдвое. Если у Сону когда-нибудь будут свои мемуары, для этого момента будет выделена целая глава. Страницы и страницы уйдут на то, чтобы описать это самое чувство: полыхающие щёки, переворачивающиеся внутри органы, жар, жар, жар, прохлада от мучающих его пальцев и дрожащие руки Сону. Будьте они прокляты, эти чертовы руки. Неясно, сколько они так сидят — Сонхун, полностью поглощенный работой, и Сону, откровенно страдающий и мучающийся, — потому что время в этой студии растягивается и сжимается как пружина: так и не скажешь, прошло пять минут или два с половиной часа. Песни сменяются одна за другой, скрашивая собой натянутую между ними неловкость. Сонхун не убирает, очевидно, не необходимую руку, а Сону об этом благополучно не просит. Молчаливое согласие, негласный контракт, благодаря которому обе стороны довольны полученным компромиссом. Компромиссом, который Сону при первой же возможности обменял бы на возможность перестать прикусывать собственный язык. Ну так. Ради нужного. Карма играет по-грязному, потому что Сонхун внезапно отрывается от поясницы Сону и выключает музыку одним нажатием на экран телефона. Неловкость, висящую в воздухе, можно скатать в клубок и связать не меньше двух шарфов и пары тёплых носков. Казалось бы, вот то, о чём Сону так старательно выпрашивал — возможность выйти на улучшение с фаворитом, но стата «Дерзости» как назло не хватает. — Надоела музыка, — оправдывается Сонхун, возвращаясь обратно на рабочее место. Отсутствие заполняющей тишину музыки вовсе не обязывает их вести какой-то диалог, но Сону не против. Говоря совсем уж честно, он даже за. Всеми руками и ногами. — Ты как, держишься? — Уже привык, — с улыбкой отвечает Сону и облокачивается головой на ладонь. Они переглядываются через зеркало так, словно делают это всю жизнь, но Сонхун, будь он проклят, прерывает акт взаимодействия, чтобы доделать тату. К черту это тату. Восемнадцать лет были прожиты без неё, значит ещё час точно можно продержаться без каких-либо проблем. Талия Сону, лишенная поддержки в виде чужой руки, грустно пустует. Хочется обернуться, вопросительно вскинуть бровь и попросить Сонхуна вернуть ладонь на её законное место. Хочется попросить Сонхуна достать наручники и плетку и отыграть роль самого плохого полицейского, но Сону всё же старается мыслить адекватно. — Это тату со смыслом или просто? — не отрываясь от работы, интересуется Сонхун. Ещё совсем чуть-чуть и Сону научится выстраивать ментальные щиты, чтобы не отвлекаться на щекочущие касания. Ещё совсем чуть-чуть, но все-таки ещё не, поэтому приходится ущипнуть себя за руку, чтобы не уплыть. Сону не глухой, и из-за этого язык касаний, на котором так охотно разговаривает Сонхун, не поддается пониманию: подушечками пальцев прямо под закатанным кардиганом — это «Ты очень милый» или «Раздражает твоя глупая кофта»; костяшками куда-то ниже нужного — это намек на взаимное влечение или банальная случайность? — Наверное, со смыслом, — поразмыслив, отвечает Сону. Если совсем углубиться, то это очевидный символ его свободы и разрыва цепей родительского контроля, но если говорит честно и откровенно — просто дурной ночной порыв эмоций. — Расскажешь? — непринужденно просит Сонхун и улыбается Сону через зеркало. Грёбанная физика, чертов Джон Пекан. Если бы не они, Сону спал бы спокойно, не зная, как выглядит Сонхун в такие моменты: когда приподнимает голову, отрываясь от работы, и тёмные непослушные волосы падают ему на глаза, немного мешая. Или не немного. Сону бы с радостью помог, но эти социальные рамки… Там, где Афродита училась, Сонхун преподавал. Открыв любую ссылку «Топ-100 самых красивых людей в мире!» вы обязательно увидите список, в котором только одно имя — Сонхун. Если бы в две тысячи восьмом году ему не было от силы десять лет, Сонхун обязательно сыграл бы Эдварда Каллена и прославился на весь мир. Через века о его красоте будут пускать слухи и легенды: увидев лицо Сонхуна, девушки падали в обморок, а мужчины закрывали глаза, завидуя и злясь. Вот оно — то искушение, ради которого Ева пожертвовала своим нахождением в раю. Ради которого люди идут на преступления, ради которого бьются до последнего вздоха. Если бы они с Сонхуном были в средневековье, Сону вызвал бы на дуэль каждого, кто посмел бы претендовать на руку и сердце Сонхуна, и в кругу очаровательных дам сразил бы их всех историей своей безответной любви наповал. Он бы ловил выпавшую с балкона перчатку Сонхуна: «Когда меня, мой рыцарь верный, ты любишь так, как говоришь, ты мне перчатку возвратишь», — и Сону сунулся бы в клетку ко льву, к тигру, к двум барсам и целому стаду фанаток, которые наверняка у Сонхуна имеются. Он, даже под давлением всей своей семьи, приходил бы под окна Сонхуна по ночам: «Что ж, пусть меня застанут, пусть убьют! Останусь я, коль этого ты хочешь». Сцена третья. Выносят бездыханное тело Сону, и его дурная, крикливая матушка, схватившись за голову, отчаянно голосит: — О, горе! За что? Почему он умер таким молодым? Как же я теперь без него?! О, горе, о, Боже.! И стоящий рядом мужчина в траурном черном печально опускает голову: — Говорят, он не пережил касаний своего возлюбленного. Вы слышали про Сонхуна? — вытаскивает платок и протягивает матушке, чересчур громко хлюпающей носом. Она всегда была такой эмоциональной. — Вот он-то и коснулся обнаженной от перчатки ладонью поясницы Сону, и тот не выдержал. Ну-ну, дышите глубже… Задумавшись, Сону вздрагивает, когда внезапно становится больнее. Кажется, Сонхун дошел до той части тату, которую максимально неприятно бить — хочется поёжиться и встать, но здравый смысл побеждает. Опять. — Да не о чем рассказывать, — неловко бубнит Сону себе под нос и утыкается взглядом в цветную люстру. Очень необычное интерьерное решение, выбивающееся среди черных и белых цветов студии. — Захотелось почувствовать себя взрослым. На секунду Сонхун приостанавливается, и очки, наконец-то дождавшись подходящего момента, почти скатываются с его прямого носа. Вот она, работа мечты — днями ловить чужие падающие очки и осторожно подталкивать их чуть выше, на переносицу, чтобы не мешали. — А ты что, недостаточно взрослый? — спрашивает Сонхун ровным тоном, но Сону чувствует подвох на интуитивном уровне: что-то не так, где-то здесь прячется капкан недоверия, вырытая яма подозрений. И самое неприятное — неясно, что будет, если ты оступишься и угодишь в эту западню. — Я совершеннолетний, — закатывает глаза Сону, и от этого признания становится легче на душе. Словно только после того, как он сказал это вслух в студии, наконец-то дошло и до него самого — он совершеннолетний. Он сам за себя в ответе. — Но мои родители порой так не считают. — Гиперопека? М-да, — фыркает Сонхун так, словно он — психотерапевт с огромным багажом опыта, а Сону — его непутевый пациент. Словно они Джокер и Харли Квинн, Эда и Эмиль, кто-то еще с не очень-то счастливой судьбой. — Так ты поэтому бьешь тату? Хочешь доказать, что уже достаточно взрослый? — Я же так и сказал, — выгибает бровь Сону, прожигая Сонхуна возмущенным взглядом. — Да. Без осуждения. Словно в знак какой-то странной, непривычной даже для него самого поддержки, Сонхун осторожно касается спины Сону рукой в перчатке. Настолько невесомо, что приходится напрячься, чтобы понять — правда это вообще или просто воспаленный мозг решил сыграть злую шутку. — Даже не думал, — хмыкает Сонхун и в какой-то степени, чересчур мечтательной и бредовой, нежное прикосновение за секунду превращается в щипок за бок, а затем рука возвращается к работе, словно ничего и не было. Сону хмурится и прижимает ладони к щекам, пряча позорный румянец. Ошибка четыреста четыре, пятьсот, шестьдесят девять. Перезагрузите систему, а лучше сходите нахуй. Если бы только можно было правильной комбинацией клавиш удалить стыд, Сону состарился и умер бы за компьютерным столом, так и не поняв, стоит ему нажать или нет. В его систему пробрался чертов вирус «накаченные руки», и процессор сгорел. Дотла. Тотально. Нахуй. — Скоро закончим, — оповещает Сонхун и отстраняется от Сону, чтобы потянуть затёкшие конечности. И вот это — нечаянно задравшаяся майка, низкая посадка обычных спортивных штанов, оголившаяся полоска живота и очевидные очертания мышц пресса — вот это похоже на пришествие Иисуса Христа, на первые секунды в раю, на палубу ковчега Ноя под ногами во время Всемирного потопа. На Большой взрыв — после него обязательно должна начаться новая жизнь: жизнь со знанием того, сколько всего интересного прячется под тканью майки. Вот они, восемь смертных грехов во всей своей красе. Вот они, причины не спать ночами: прямая мышца живота, косая и, если уж совсем честно, большие грудные мышцы. Целый набор кубиков, чтобы можно было составить кучу слов: отбойник, папироса, баранина, гедонизм. После такого зрелища к слепым возвращается возможность видеть, к немым — возможность кричать, а к атеистам вера в Бога. В Бога, таскающего мятые майки, спортивки и подрабатывающего тату-мастером. Хотя Сону готов поспорить, что небожители просто не смогли вытерпеть все те грехи, что источал чужой пресс, всю ту порочность и испорченность, поэтому благоразумно приняли решение сослать Сонхуна на землю. Ну и ладно, ему же больше достанется. — Сону, ты в порядке? — насмешливо интересуется Сонхун, но поправлять майку не спешит. Всё, на что Сону остается надеяться — это вероятность, что причинно-следственные связи у Сонхуна развиты настолько плохо, что он не сможет уловить взаимосвязь между слишком любопытным взглядом Сону, его красными щеками и своим прессом. Ну, пожалуйста. Было бы просто замечательно. Но, очевидно, сегодня надежда умирает самая первая: Сонхун, кажется, все понимает. Все понимает, но ничего не говорит и просто возвращается к работе, напоследок одарив Сону совершенно бесстыдным взглядом — абсолютно точно не необходимым и совершенно, возмутительно вызывающим. Это он зря: у Сону черный пояс по притворству ничего не понимающим, кандидат в мастера спорта по игре в глупые симуляторы свиданий и мастер спорта по желанию быть задушенным этими крепкими руками, увитыми татуировками. Он загадал это на свой восемнадцатый день рождения и, задув свечу, расплылся в ужасной улыбке. Но в этой битве победителем всё равно выходит Сонхун: он скользит прохладными пальцами по пояснице Сону с совершенно неясной целью, и мир плывет перед глазами. Оставляет ладонь на талии, и Вселенная сужается до двадцати квадратов студии. Придвигается чуть ближе, обжигает дыханием немного выше лопаток, и внутренние демоны Сону побеждают. Черти вылезают из тихого омута с воплем настоящих чемпионов. В моменте кажется, что их американская комедия превращается в фильм ужасов: «Пять ночей с Сонхуном»; «Сеул: Город слишком живых»; «Канун Дня Всех Грешных». Хотя, Сонхуну подошла бы роль красивого злодея типа Лестата, а Сону с удовольствием сыграл бы его невинную, глупую жертву. — Учишься? — внезапно спрашивает Сонхун, и Сону, чересчур зарывшийся в глупые мечты, не сразу понимает, что это обращаются именно к нему. Даже несмотря на то, что в студии только они вдвоём. — Да. Видимо довольный таким скромным ответом, Сонхун опять опускает голову и замолкает. Наверное, это тот самый момент, где Сону должен проявить себя и возложить всю беседу на собственные плечи, но он все равно молчит. Молчит, задумчиво разглядывая чужие опущенные плечи и слегка нахмуренные брови. Сонхуну определенно пошло бы быть начальником, занимать большой кабинет с панорамными стёклами и приказывать людям. Ему бы пошел строгий костюм, крепкий кофе и два хлопка по бедру в безмолвном указании подойти ближе. Пересечь грань, стереть рамки нормального и адекватного. Ему бы пошел томный шепот и просьба закрыть кабинет, закатанные рукава рубашки и насмешка в темных глазах. Сону не знает, перспектива чего звучит заманчивее: безропотно подчиниться или выпустить когти, воспротивиться. Диалог, не поддерживаемый ими двумя, постепенно сходит на нет — тишину прерывает только тихое жужжание машинки и иногда меняющий положение Сонхун. Наверное, это даже к лучшему: пользуясь возможностью, Сону приглаживает все топорщащиеся и совершенно лишние мысли обратно во что-то более аккуратное. Предательский румянец постепенно сходит с лица, и Сону садится чуть более удобно. Через несколько минут Сонхун наконец-то откладывает машинку на столик и тянется за антисептиком. Сону не знает, что он должен чувствовать: неприязнь от пощипываний или желание провалиться под землю от того, как старательно Сонхун водит по его раздраженной коже ватным диском. А может грусть от того, что это всё закончилось? Пытка завершена, Сону может идти на все четыре стороны: он стойко выдержал несколько часов в одном помещении с дьяволом и даже не расплакался. Хотя, наверное, было бы самое то сразу после всего, что с ним сделали. Заживляющую мазь Сонхун наносит пальцами, и даже перчатки не делают ситуацию лучше: Сону жмурится и поджимает губы. Адская смесь боли от только что сделанного тату, прохлады от мази и жара от чужих пальцев делает с ним что-то ужасное. Что-то, что, по-хорошему, делать не должна. Это страшно — то, как Сону растекается по сидению. Если Сонхун не остановится в ближайшие пять секунд, ему придется оттирать кресло и пол от вконец растаявшего Сону, придется ловить его во время обморока. Но звезды сходятся в идеальный узор, планеты выстраиваются в коридор, и Сонхун останавливается ровно в тот момент, когда должен был вот-вот соскользнуть по лезвию. Сону теряется где-то между облегчением и колким сожалением, иглой оставшимся в органе жизнеобеспечения. По законам книг и фильмом, прямо сейчас Сонхун должен неловко поскользнуться и упасть своими губами ровно на губы Сону. Должен внезапно понять, что перед ним все это время сидела любовь всей его жизни и сделать Сону предложение прямо в потемках студии посередине ночи. По законам книг и фильмов они не должны разойтись, не должны забыть друг друга так быстро, как все обязательно случится. Когда татуировка оказывается заклеена, а кардиган благополучно поправлен до адекватного состояния, Сону расстроенно выдыхает и упирается в подушку перед собой, чтобы встать. Глава под названием «Как я прошел испытание на прочность» в его мемуарах подходит к пустому, скучному концу. Но судьба оказывается к нему благосклонна, Бог дарует ему прощение за все сотворенные грехи, кармический хвост наконец-то даёт о себе знать: прежде, чем Сону успевает сдвинуться с места, ему на плечо ложится чужая ладонь и несильно, но настойчиво давит вниз, призывая сесть обратно. Это неожиданно. Сердце Сону заходится в неровном, куда-то торопящемся ритме. Дыхание предательски сбивается, пальцы подрагивают, хотя ничего еще не происходит. Рядом с Сонхуном все механизмы тела Сону дают сбои один за другим, окончательно выводя его из строя: еще чуть-чуть, и он просто отключится от переизбытка происходящего. Через зеркало Сону смотрит, как Сонхун отпускает его плечо и перетаскивает своё кресло, чтобы смотреть ему в лицо, а не в затылок. И это странно. Это не то, что должно происходить прямо сейчас. Это ответвление от изначального сюжета, выход на дополнительное улучшение отношений с персонажем. Сону начинает нервничать и неловко пожимает плечами. Думать и представлять — это одно, а смотреть в лицо своему главному кошмару — совершенно другое. И пусть, что Сонхун — далеко не кошмар, а далекая, несбыточная мечта, смотреть ему в лицо все равно страшно. Страшно увидеть в его глазах что-то лишнее, что-то помимо холодного, всепоглощающего безразличия. Что-то отличное от желанного. Но Сонхун только однобоко улыбается и наклоняет голову, провоцируя что-то ужасное в Сону. Он садится на кресло и их лица разделяют жалкие тридцать сантиметров, моральные принципы и последние остатки трезвой адекватности. Сону уверен: если придвинуться совсем немного ближе, то можно будет почувствовать на своих губах чужое теплое дыхание. Это действует как дубинка по затылку, как приклад по виску, как лоб об твердую поверхность. Сону нервно сглатывает и сжимает кожаную обивку в пальцах покрепче, цепляясь за неё как за последний оплот спасения, но уже слишком поздно. Ему не хочется, чтобы Сонхун что-то говорил и прерывал их акт невербального общения. Ему хочется, чтобы Сонхун объяснил, что происходит. Чтобы говорил спокойно и вкрадчиво, без излишних эмоций, но обязательно с юмором и кривой ухмылкой. Это странно, но странно — не значит плохо, да? Но вместо всего этого Сонхун осторожно обхватывает его подбородок пальцами, и что-то внутри Сону умирает с ужасно громким криком. Наверное, здравый смысл, раз он остается неподвижным, глупо моргая. Пожалуй, именно так и ощущается что-то вроде распятия, когда ты не можешь пошевелиться и молча позволяешь делать с собой всё. — Сону, — шепчет Сонхун, заглядывая ему в глаза, и это именно то, что делать категорически нельзя — это противозаконно. Это как ножом в печень, пистолетом к сердцу и навылет. Насквозь и насмерть. — Ты очень красивый, знаешь? Всего четыре слова, и ты зависим от чужого бледного лица, вкрадчивого шепота, мягкой улыбки и холодных пальцев, чьи прикосновения наконец-то ощущаются по-полной. Сону знает, что если он не остановится прямо сейчас — закончит где-нибудь в рехабе, зависимый от Сонхуна, от его голоса, его темных волос и шальных зрачков. Но он не останавливается. Слишком нежно погладив большим пальцем линию челюсти Сону, Сонхун совсем немного наклоняется вперёд и четко, вкрадчиво, именно так, как следует, шепчет: — Можно..? Его просьба отзывается в Сону теплом, и к щекам мгновенно приливает кровь. Пик абсурда, вершина комедии. Поднимается знамя победы, все бесы Сону радостно пищат и визжат. Конечно можно, зачем ты спрашиваешь? Ужасно застенчиво Сону отводит глаза в сторону и открывает рот, приготовившись что-то ответить на внезапный комплимент и заданный вопрос, но Сонхуну, очевидно, это совершенно не нужно: он обрывает фразу под корень, затыкая Сону поцелуем, словно сам знает, что он хочет сказать. Это ощущается как провалиться под лёд в ледяную воду, как выиграть в лотерею, как потратить последний вздох ради обжигающей холодом реки, как смотреть в окно на дождь осенним вечером, как открытый перелом, как ветер, треплющий волосы, когда ты высовываешься в окно во время поездки на машине. Это что-то вроде целого взрыва внутри Сону: слишком хорошо, но слишком много, слишком мало, слишком сильно, слишком. Что-то вроде целого залпа фейерверков, и каждая осыпавшаяся искра обязательно обожжет, но не так сильно, как пальцы, перебравшиеся на щеку. И контраст между тем, как Сонхун осторожно держит его лицо и как беспощадно целует — это целое искусство. Искусство, ради которого Сону продаст несколько своих органов, ради которого построит отдельную огромную комнату в своём доме, войти в которую можно будет только ему самому — никто больше не должен знать об этом. Закрыв глаза и сжав в пальцах майку на спине Сонхуна, Сону подается вперед, ища чужих прикосновений. Жадность до ощущения холодных пальцев на своей коже оказывается чем-то непривычным, странным и, наверное, неправильным, но Сону не зацикливается, занятый чем-то поважнее. Поняв намек, свободной рукой Сонхун скользит под кардиган, избегая только что приклеенной плёнки, и мурашки от холода ощущаются самыми родными. Второй рукой Сонхун зарывается в волосы на затылке Сону, направляет и помогает выбрать правильный угол наклона, чтобы углубить поцелуй. Если цена, которую нужно заплатить, чтобы это всё оказалось реальностью — душа, то Сону отдаст её без лишних размышлений. Добровольно капнет своей кровью на контракт с дьяволом, добровольно спустится в ад, смиренно примет незавидную участь. Наконец-то дорвавшись и получив официальное разрешение, Сону обхватывает ладонями чужие плечи и непроизвольно жмётся ближе. Они похожи на двух голодных зверей, наконец-то добравшихся до своей желанной добычи: нежность пропадает подозрительно быстро, когда её вытесняют простое человеческое желание и нужда. Сону шипит и наверняка оставляет на спине Сонхуна небольшие лунки от ногтей, когда тот случайно царапает его нижнюю губу острым клыком. Это… странно. Неправильно, как крики в библиотеке, как ругательства в церкви, как священник в ночном клубе, как чернила от ручки на страницах книги. Но именно эта неправильность позволяет чувствовать жизнь и эмоции, позволяет срывать ограничения и сходить с ума, позволяет нереальному оказаться настоящим. Это именно то, чего Сону так не хватало, без чего на сердце скребли кошки и выли волки. Лучше, чем глоток воды после хорошей тренировки, чем холодная подушка, чем теплая постель после душа и больше восьми часов качественного сна. Отстранившись, Сонхун приоткрывает глаза и улыбается как самый настоящий черт. Он тянет Сону на себя, вынуждает поменять уже порядком поднадоевшее кресло и сесть на его колени. Был бы Сону чуть более адекватным и вменяемым, он бы остановился или хотя бы смутился от подобного, но на деле ничего не происходит: прерванный поцелуй продолжается с еще большим порывом и желанием. Сонхун скользит ладонями по бокам Сону и оставляет их приятным весом на чужих бедрах, сохраняя последнюю крупицу здравого смысла. — Ты сладкий, — оторвавшись от губ Сону, шепчет Сонхун и оставляет смазанный поцелуй чуть ниже линии челюсти. От теплого дыхания, обжигающего кожу самым приятным клеймом, табун мурашек пробегается по всему телу. Сону жмурится и обхватывает плечи Сонхуна еще крепче — так, словно от этого зависит его собственная жизнь. Чужие губы оставляют целую цепочку осторожный поцелуев-прикосновений и сменяются зубами: Сонхун кусает недостаточно сильно, чтобы было больно, но достаточно для того, чтобы Сону натурально повело. И через зеркало, всё еще стоящее ровно напротив них, можно прекрасно разглядеть всю эту безнравственную картину: то, как Сону сидит на чужих коленях и краснеет; как Сонхун оставляет едва заметный красный след на чужой шее и как впивается пальцами в чужие бедра. Сону прикрывает глаза и первый тянется за новым поцелуем, в котором тонет секундная улыбка Сонхуна. Хочется скулить от чужого языка, широких ладоней, мнущих мягкую кожу, от крепких обитых чернилами плеч под собственными пальцами, на кончиках которых остается жар. В этом есть что-то пьянящее, что-то постыдное, но такое правильное и необходимое: Сону не пил, но уже нетрезв. Оторваться от губ Сонхуна представляется чем-то невозможным — это повлечет за собой ряд неминуемых катастроф и коллапсов, но Сону ни за что не подведет человечество и спасет его от опасности, взяв весь удар на себя. Напряженность не спадает вслед за кардиганом на пол, но от чужого взгляда становится как-то проще: Сонхун, может, не мастер искусных речей, зато прекрасно выражает все свои эмоции через действия и темными глазами. Они словно разбитое зеркало: слишком много осколков, и в отражении каждого можно найти что-то интересное. Была бы здесь мама Сону — и она обязательно упала бы в обморок или вовсе схватила инфаркт. Была бы температура тела Сону градусов на сорок пониже, и он тоже обязательно упал бы в обморок сразу после чересчур откровенных касаний. Сразу после входа в эту студию. Сразу после поцелуя. Сонхун стягивает майку, открывая взгляду неизведанные области, широкие просторы мышц. Сону не обещает, что он хороший исследователь: скорее всего, в процессе изучения территории он потеряет возможность здраво мыслить и строить самые простые предложения, но он точно постарается выложиться на все сто. Расстояние между ними близится к отрицательному значению, дыхания сплетаются в единое, сбивчивое и прерывистое. Это где-то за гранью нормального, за пределом возможного: Сону набирает в легкие побольше воздуха, но через секунду все равно начинает задыхаться. И, судя по довольной улыбке Сонхуна, именно этого он и добивается. Кожа касается кожи, и это приятно. Пальцы осторожно оглаживают плечо, губы прижимаются к щеке — это приятно. Сону жмурится и отворачивается, переполненный кардинально разными эмоциями. Это что-то вроде американских горок, только со свободным падением и без креплений — удовольствие мешается со страхом в равных пропорциях, но конечный итог такого опыта туманен и неясен. Хорошо, что падают они вместе — когда Сонхун крепко прижимает к себе, становится совсем не страшно.