my fallen star

Молочный свет тихо заползал в квартиру, размывая границы теней. Сонхва открыл глаза с тяжестью в теле и сухостью во рту — будто пробежал марафон во сне. Он медленно повернул голову и застыл. На подушке рядом, с растрёпанными волосами и самодовольным выражением лица, спал Ким Мингю. Сонхва резко сел, будто обжёгся. — Чёрт… Пальцы машинально потянулись к телефону. Экран вспыхнул потоком уведомлений: 54 сообщений от Джонхана. 2 пропущенных от ассистентки. Одно фото от Сынквана — даже страшно открывать. И ещё — десятки сторис с вчерашнего приёма. Он выдохнул. Опоздал. На бранч с Джонханом — на целый час. Чьё-то тёплое прикосновение к плечу заставило его вздрогнуть. — Уже встал, господин красавчик? — хрипловато протянул Мингю, лениво потягиваясь. Сонхва вскочил, накидывая халат. — Не называй меня так. Почему ты здесь? — Ой, неужели не помнишь? — ухмылка, блеск глаз, прикушенная губа. — Хотя, судя по царапинам на моей спине… Он не успел договорить. Сонхва уже направился на кухню, чувствуя, как воспоминания медленно проступают из тумана. Шум. Музыка. Смех. Шаги. Лифт. Квартира. Вино, пролитое на пол. Поцелуи с привкусом упрямства и вина. Господи… Он опёрся о край раковины, чувствуя, как к горлу подкатывает раздражение. Принял ли он таблетку? Или опять забыл? Всё слилось в одно — опьянение, жажда, и знакомая слабость, которую он презирал. Душ не помог. Вода смывала запах, но не чувство вины. Через двадцать минут он стоял перед зеркалом — безупречный, как всегда. Тёмно-синий костюм, белая рубашка, жемчужная брошь, серебряные очки. Только глаза были уставшими. Он подошёл к кровати и бросил коротко: — Одевайся и уходи. — А кофе? Завтрак в постель? — тянул Мингю с улыбкой. — Уходи, — повторил он, застёгивая запонки. На углу улицы, утопая в солнечном свете, стояло уютное кафе. Возле окна, за круглым столиком, сидел Джонхан — утончённый, как всегда. Светлые волосы аккуратно собраны, пальцы украшены кольцами, на губах — едва заметная, но властная улыбка. — Ты всё-таки пришёл, — произнёс он, не поднимая глаз от чашки. — Я уж думал, умер со стыда. — Почти, — отозвался Сонхва, садясь напротив. — Если бы не ты, я бы продолжал притворяться, что вчера не существовало. — С Ким Мингю, да? — Джонхан прищурился. — Не начинай. Я не за исповедью. Пока никто не знает — и пусть так останется. — Даже Сан? — Он не был там. И, к счастью, не узнает. — Да, Сан не из тех, кто ищет шум, — мягко заметил Джонхан. — Он другой. Слишком честный для нашей среды. Эта мысль застряла у Сонхва в голове. В мире, где красота давно продавалась по цене контракта, Сан оставался чистым листом. Принципиальным, почти старомодным — и именно поэтому таким редким. Разговор перетёк в рабочие темы. Джонхан, даже находясь в декрете, всё ещё держал руку на пульсе. Он слушал внимательно, вставлял короткие советы, будто всё ещё управлял компанией из тени. — Думаю, мы с Сынчолем заведём второго, — вдруг сказал он, глядя в окно. — Второго… ребёнка? — Сонхва едва не пролил кофе. — Ты же должен был вернуться! — Отдел подождёт, — беззаботно ответил Джонхан. — Иногда хорошо быть не директором, а просто любимым. Сонхва замолчал. Просто любимым… — странное, почти непозволительное желание. — А что у тебя с новенькими? Уён, Ёсан? — Всё тихо. Хотя… Минги и Ёсан — это уже, кажется, слишком серьёзно. Джонхан приподнял бровь. — Минги — и серьёзно? Не смеши. Присматривай за этим мальчиком. Я говорил ему — не играй с тем, чего не понимаешь. И в этот момент за окном остановилась огромная чёрная BMW. Из машины вышел Сынчоль. Высокий, собранный, с ребёнком на руках. — Когда ты выйдешь замуж, а? — шутливо бросил он, передавая малыша растерянному Сонхва. Тот замер, держа тёплого, сонного ребёнка. Маленький альфа ткнулся носом в его плечо. И вдруг — где-то глубоко внутри — что-то дрогнуло. Офис YJ был сегодня непривычно тих. После вчерашнего приёма большинство сотрудников взяли отгул, и здание, обычно гудящее от звонков, каблуков и запаха кофе, дышало ленивой утренней пустотой. Пак Сонхва вошёл, чуть задержавшись у стеклянных дверей. В отражении — идеальный, как всегда.Он снял пальто, не глядя повесил его на спинку кресла и включил настольную лампу. Свет отразился в стекле окон, подсветив на столе ровные стопки отчётов. — Сынкван, — позвал он в переговорную трубку, — принеси мне пепельницу. И кофе. Крепкий. Через пару минут в кабинете запахло жжёным табаком и терпкой арабикой. Омега закинул ногу на ногу, прикурил сигарету и стал листать новые коллекции, отмахиваясь от экранных уведомлений. Глаза скользили по цифрам, тканям, срокам — всё то, что обычно давало ему ощущение контроля. Сегодня же в нём будто зияла небольшая трещина. Он втянул дым, набрал первый номер из списка и начал обзванивать отделы — требовать отчёты, уточнять поставки, раздавать сухие распоряжения. Голос был ровным, но каждая фраза звучала так, будто он пытался убедить не только подчинённых, но и самого себя, что всё под контролем. Идиллия длилась недолго. Когда он заканчивал очередной звонок, дверь кабинета едва слышно щёлкнула, и в помещение вошёл Чхве Сан, от которого несло запахом омеги. Тихо, без лишнего шума — как будто здесь не офис, а храм, и он не начальник подиумного отдела, а священник. Альфа прошёл к столу, расставил на нём новые документы, свежие выпуски Vogue, пару папок с заметками. В его движениях было что-то бесконечно аккуратное, почти лишённое эмоций. Сонхва отложил трубку и чуть приподнял взгляд, прищурившись сквозь дым. — О, ты, похоже, единственный, кто не пошёл вчера на вечер, — лениво произнёс он. — Как там Уён? Сан не поднял глаз, поправляя аккуратную стопку журналов. — Не горю желанием видеть эту вакханалию старых богачей, пускающих слюни на моделей. Он говорил ровно, без особых эмоций. — С Уёном всё хорошо. Он был, как всегда, спокоен и профессионален. — Сделав паузу, добавил, морщась: — Твои сигареты воняют на весь этаж. Сонхва приподнял бровь, стряхивая пепел в пепельницу. — Это помогает мне расслабиться, — ответил он лениво. Сан закрыл последнюю папку. — А как помочь омегам во время течки? Сонхва поперхнулся дымом, закашлял, удивлённо глядя на него поверх очков. — Что? — усмехнулся он, уже вытирая губы. — Хочешь помочь кому-то? Ну, ты можешь предложить помощь только натурой. Сан остался невозмутим. Даже не моргнул. — Я спрашиваю серьёзно, — произнёс он спокойно, будто обсуждал логистику поставок, а не чужую физиологию. Сонхва рассмеялся — сухо, без веселья. — Ты как камень, Сан. Всегда такой же. Ни искры, ни реакции. Тебе вообще хоть что-то интересно в этой жизни? Сан поднял на него взгляд — спокойный, почти холодный, но где-то в глубине зрачков мелькнуло что-то живое. — Интересно, — сказал он коротко. — Просто я не думаю что всем нужно это показывать. Между ними повисла тишина, в которой слышно было только тиканье часов и слабое потрескивание сигареты. Сонхва откинулся на спинку кресла, глядя на Сана через клубы дыма. — Иногда мне кажется, ты не человек, — пробормотал он. — Просто идеальный механизм, который всё делает вовремя и без ошибок. — Но в этом ведь нет свободы, да? Сан остановился на секунду, чуть сжав пальцы. — Свобода — переоценена, — тихо сказал он. — Люди всё равно не знают, что с ней делать. Посмотри на Минги. Сонхва усмехнулся. — Красиво сказал. Надо будет записать в отчёт — “отдел бездушных автоматов, но с философским уклоном”. Сан лишь молча собрал лишние бумаги со стола и направился к двери. — Сонхва, — сказал он, уже на выходе, — сигареты всё-таки лучше бросить. — Ну а что там с течкой-то? Помогать собираешься Уёну? Омега не успел договорить, как увидел, как дверь мягко закрывается за альфой. Он снова прикурил. Как же всё таки интересно работать с этими людьми. Утро встретило Уёна глухим звоном в висках и болью, от которой хотелось выть. Воздух стоял тяжёлый, будто комната не дышала. На нём была вчерашняя одежда, рубашка, пропитанная запахом алкоголя и чужих рук. Простыня холодна. Минги не было. Он сел. Мир плыл. Вспышки памяти: бокал, стекло, грубое прикосновение, машина, крик. Его собственный голос — тихий, отчаянный: «Почему не со мной?» Он встал под душ. Вода текла по коже, но не смывала грязь внутри. Руки дрожали, глаза пустые. В зеркале — чужое лицо. Бледное, с тенью под глазами и следами на шее. Ненавижу себя не за то, что слаб, а за то, что снова поверил. Его вырвало. Он сидел на холодном полу, сжимая плечи. Думал о побеге. О том, что хватит. Что можно просто исчезнуть. Дверь распахнулась. — Ты чего тут сидишь? — голос Минги, знакомый до боли, мягкий снаружи, острый внутри. Ёсан замер. Минги вошёл — уверенно, неторопливо, с тем же самодовольством, от которого всё внутри сжималось. — Прошёл мимо витрины, — сказал он, доставая бархатный футляр. — Подумал: это твоё. Серебряный браслет с кулоном в форме крыла. — Напоминает тебя. Такой же лёгкий. Слишком наивный. Ёсан сжал футляр, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. — Ты даже не извинился. Даже не объяснил. Минги склонился ближе, его тень легла на лицо омеги. — Я не люблю объясняться. Но я вернулся. Это ведь то, чего ты хочешь? — Нет… — прошептал Ёсан. — Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. — Не ври себе, — тихо сказал альфа. — Если бы хотел — уже бы ушёл. Но ты всё ещё здесь. Ты всё ещё мой. Иногда нужно разбиться, чтобы перестать принадлежать тому, кто держал тебя в осколках. Уён проснулся в полутени гостиной, где мягкий утренний свет просачивался сквозь плотные шторы. Голова была тяжёлой, а тело — странно горячим, будто внутри него пульсировала волна, о которую спотыкались все мысли. Он лежал на том же диване, где вчера заснул рядом с альфой. Но теперь рядом пусто. Одеяло сползло с плеча — пахло им. Тёплым деревом, свежестью и чем-то спокойным, от чего сердце вдруг сжалось. На журнальном столике стояла тарелка с завтраком, бутылка воды и аккуратно положенная таблетка обезболивающего. Он опёрся на локти, глядя на всё это — и ощутил, как по телу прокатилась лёгкая дрожь. Тянущая боль под ложечкой подсказала то, чего он боялся: течка. Как он мог забыть? Он откинулся обратно на подушку, закрывая глаза. Всё внутри будто стало другим — чувствительнее, уязвимее. Каждое дыхание отзывалось внизу живота — не болью даже, а томительным, сладко-жгучим движением. Как будто внутри расправлялись крылья, трепеща от малейшего прикосновения воздуха. Он глубоко вздохнул, собирая остатки самообладания. Стыд смешивался с благодарностью. Альфа не воспользовался ситуацией — и в этом было что-то настолько правильное, что хотелось запомнить этот день. Когда домработница вошла, улыбнувшись так, словно знала всё, но не осуждала ничего, Уён уже сидел за столом, держа в руках чашку кофе. Она мягко сказала, что босс ушёл рано утром и просил присмотреть за ним, если станет хуже. Он кивнул, стараясь не показать смущения. Ему хотелось домой. В привычные стены, где не пахнет альфой, где можно не ловить своё отражение в чужих окнах. Позавтракав, он долго стоял у входа, не решаясь ничего написать. Сообщение казалось либо слишком холодным, либо слишком личным. В итоге он просто передал домработнице, что благодарит за заботу и уходит к себе. Дорога домой прошла будто в тумане. Когда дверь за ним закрылась, он снял всё лишнее, включил душ и долго стоял под горячей водой, пока кожа не покраснела, а голова не очистилась от запахов и воспоминаний. Он переоделся в свободную футболку, лег в постель, прижимая к животу грелку. Жар внутри стал мягче, но не уходил. Он чувствовал, как тело снова реагирует — тихо, будто во сне. А в мыслях, где бы он ни пытался найти покой, снова и снова возникал Сан — его руки, голос, то лёгкое дыхание рядом ночью. Такой спокойный, надёжный, не касающийся, но оставляющий след — невидимый, но глубокий. И чем больше Уён пытался прогнать этот образ, тем сильнее внутри становилось это тёплое, томительное ощущение, похожее не на боль и не на желание — а на начало чего-то опасно живого. Рука потянулась к дверце тумбочки, предвещая долгий вечер. Завтра он точно вернется на работу и в реальный мир.